Там, где много всякой синевы

— У гроба карманов нет.

— Рома, как всегда, афористичен И вот, оказывается, те состояния, которые мы называем мыслью, они, даже если и есть, не поддаются владению или удержанию. То есть они обладают следующим признаком: в них нужно каждый раз снова впадать. Слово «впадать» здесь звучит примерно, как «впадать в ересь». Пастернак в известных стихотворных строках говорил так: «Впадать в неслыханную простоту».

Глава 10. Язык Шекспира

Мы плыли в черной воде Фрязинского озера.

— Не удивительно, что пляжи пустые! — сказала Волкова. Она держала меня за плечи.

— Просто никто не догадался плавать вдвоем.

Я притормозил быстрыми движениями ладоней, и Волкова врезалась в меня, повиснув на моей спине.

— Не надо встряхивать меня, как рюкзак!

— Так теплей.

— Ты мной воспользовался!

Взявшись за руки, мы вышли на берег. Волкова все еще прихрамывала после операции на мениск.

Пляжи были разделены на небольшие сектора акациями. Кругом росли кривенькие, как на севере, берёзы. Лавочки, урны, песчаный пляж на половину зарос высоким бурьяном.

Кроме нас, на нашем секторе лежала загоревшая до черноты дама с огромными бедрами. Я бы сказал, она не просто лежала, а священнодействовала. Сколь раз я не бывал в последние годы во Фрязино, она всегда здесь лежала. Дама вся была в золоте, а ее подстилка была а ля шкура леопарда.

— «Подальше от нарсуда, подальше от черных женщин», — сказал я. — Теперь понятно, что имел в виду Визбор?

— Визбор имел в виду судей.

— Наверняка, тоже отличница, — сказал я.

Дело в том, что институте Волкова досрочно сдавала сессии, и когда ее товарищи с зелеными лицами, получали с четвертого раза зачеты, она возвращалась с Эльбруса, загорелая до черноты, потому что всегда каталась в купальнике. Вездесущая женская неприязнь провожала ее в Терсколе и поджидала на вокзале в Москве.

— Это тетка из дома Сташевской!

— Ну и что? — я продолжал держать ее за руку.

— Что она про нас подумает?

— Она подумает, что мы парочка.

— Тогда делай вид, что ты в меняв люблен.

— Я и так в тебя влюблен.

— Не ври! Ты ненавидел меня до восьмого класса!

— С середины первого до февраля восьмого.

— Так точно все помнишь?

— Я обычно все помню. Ты была такой манерной дамой полусвета.

— Ты все врешь! — она взвизгнула. — Я уже в школе была артисткой!

— Вот-вот! Сережа Парамонов и детские хоры... Убил бы!

Черная женщина поднялась на локтях и пристально посмотрела на нас.

— Все донесет матери Сташевской! — сказала Волкова.

— Не цикай зубом! Пусть доносит.

— Твоя Сташевская меня когда-нибудь убьет!

— Кто про что, а поп про панихиду.

— Ничего смешного! За тобой когда-нибудь бегали с топором?

— Что такое расчленение топором по сравнению с использованием человека в своих интересах?

— Серьезно?

— Трехгрошовая опера. Брехт.

— А я никогда не забуду, как твоя Сташевская бегала за мной с топором!

— Все лучше, чем от водки и от простуд.

— Просто за тобой никогда не бегали с топором!

Волкова схватилась за колено.

— Допрыгалась? Попридержи коней.

— И то верно! Пора переходить на медляк! — сказала она и затянула. — Голуби летят над нашей зоной...

Мы как раз поравнялись с дамой на леопардовом покрывале. Та приподнялась на локте и проводила нас взглядом.

— Ты сегодня все конкуренции! — сказал я.

— А девочка ваша просто статуэтка! — услышали мы за спиной.

Волкова обернулась и подарила даме свою самую очаровательную улыбку.

Чуть смущенные мы легли на свою подстилку.

— Вот так думаешь о человеке черт знает, что... — сказала Волкова.

— Помнишь, что мы первый раз подумали про Далёкова?

— Он тебе звонит?

— Нет, а тебе?

— Иногда.

— А мне почему не звонит?

— Он сказал, что ты не любишь Пастернака.

— Я не люблю Пастернака?!

— Ты сказал, что русский Гамлет провонял пастернаком.

— Я сказал, что русский Гамлет провонял пастернаком?!

— Ты сказал!

— Значит, провонял.

— Если честно, мне он тоже не весь нравится, хотя я не дура.

— А кто сказал, что ты дура?

— Спасибо! От кого еще это услышишь?

— Обращайся!

— Хоть с тобой можно поговорить о Далёкове. Сташевская о нем и слышать не хочет.

— Это из-за Абрам.

— Вы все просто помешались на вашей Абрам. Глаза ангела и водку не пьет!

— Между прочим, ангелы только водку и пьют.

— Все так смеются, когда ты её защищаешь, а я всегда говорю: "Что вы смеетесь, дураки? Может, она ему просто нравится?"

— Может… может… может, вам она — как кляча, мне — так просто в самый раз!

— Нет! Правда! С кем еще можно так поговорить, как с тобой!

— Это потому, что я говорю с тобой языком Шекспира.

— Ты говоришь со мной языком Шекспира?

— А ты думала, на ком я с тобой говорю языке?

— Шекспира!

— Ты модная! На каком это я сказал?

Волкова закатилась. Как всегда — с пол-оборота.

— Фашнэбл. Фасон платья стареет быстрей своего хозяина. Венецианский купец. "Троил и Крессида": "Фо тайм из лайк э фашнэбл хоуст зат слайтли шейкс хиз партин гэстбай зэ ханд". Ибо время подобно модному хозяину, который слегка пожимает руку своему гостю на прощание.

— Нет, серьезно?

— Что б ты знала, слово фрэндить — «дружить» первый употребил Шекспир.

— Не фрэндИ!

— Не фрэнди! Лежишь тут в неглиже.

— Ты меня еще в неглиже не видел!

— Вот только не надо пугать! Андрэст. Раздетая. Укрощение строптивой.

— С чего это ты, правда, заговорил по-английски?

— Я всегда говорю по-английски. Всегда говорю по-английски, когда я в охоте.

— А ты в охоте?

— Я всегда в охоте. Всегда в охоте, когда ты андрэст.

Поднялся сильный ветер, и мы накрылись своей подстилкой.

— Первый раз в жизни загораю под одеялом! — сказал я.

— Я должна спросить у тебя одну вещь.

— Какую еще вещь?

— Что ты думаешь о Славике?

— А должен?

— Как он тебе? Только честно! Мне важно знать твое мнение.

— Зачем тебе мое мнение?

— Я тебя первая спросила. Ты сказал обращайся.

— Я взял ее за руку.

— В качестве аванса. Так сказать, брейк зэ айс растопить лёд. Укрощение строптивой.

Волкова дернула руку, но я не отдал.

— Что ты думаешь о нем?

— О нем или о Нем?

— Я серьезно!

— Это один из этих хлопцев из МГУ? Друзья Абрам? Я же, правда, о нем ничего не знаю... Знаю, что не сидел, а почему не сидел...

— Он там директор какой-то в фирме.

— Да ладно, директор и на рыжей «пятерке»?

— Ну я не знаю, они там крыши что ли чистят.

— Слушай, а у этого твоего Стасика сестра есть или там секретарша, а?

— Не Стасик, а Славик.

— Один черт! Слушай вы чего сегодня вечером делаете?

— Вообще-то собрались в ресторан. Правда, еще не решили точно. Может к его родителям. — Волкова хохотнула. — Знакомиться.

— К родителям я не пойду.

— Что так?

— А давай типа я с вами в ресторан? Долже же я знать, в какие руки тебя отдаю. Понаблюдаю в естественной среде.

— Не знаю, мне надо со Славиком посоветоваться.

— А у него секретарша есть? Или массажистка?

— Нет, правда! Как он тебе? Мне важно знать твое мнение.

— Если говорить о первом впечатлении — он серьезный мужчина.

— Правда?

— Мне так показалось. А у него это с тобой серьезно? Или постоянно? Сколько лет, говоришь, не пьет?

— Дурак! Они шесть дней висели на Кюкюртлю.

— Поздравляю!

— Да ну тебя! Начинаешь опять.

— Да, нет, правда, я знаю: такие рождаются на заводе "Серп и молот", роды принимают механики. Сразу видно сильная личность.

— Правда? Нет, правда? Он в армии он был военным пловцом.

— Не фашист, но парень закаленный.

— Все! Отдай назад мою руку!

— Я проверял твои чувства.

— Ну, конечно!

— Я веру твою испытую!

— Я тебя не слышу!

— Если серьезно, то он мне понравился.

— Отстань!

— Кстати, Кукуртли.

— Что Кукуртли?

— Стена Кукуртли-Баши. Кюкюртлю это река.

— Ну, я же так и сказала Кукуртли! Ты что глухой?

— Просто ты еще сказала, он пловец.

— Я тебя не слышу!

Волкова отвернулась.

— Да, нет. Этот твой Стасик... Славик! По-моему, он серьезный человек.

Волкова опять повернулась.

— Как ты непостоянна!

— Нет, правда? Ты, правда, так думаешь?

— Просто флюгер!

Волкова положила мне голову на плечо.

— О чем мы говорили?

— Ты сказал, он серьезный человек.

— Я человека сразу вижу.

— Я знаю.

— Там, откуда я родом, мы это называем менеджер.

— Вы это кто?

— Мы — это я и интеллектуальная фронда Лондона. Вэа из южал менедже оф мис? Кто тут у нас распорядитель веселья? Сон в летнюю ночь. Ты, знаешь, что Сталин тоже был южал менедже? Не закончив школу, ограбил банк, убил жену, ничего не оставил детям, окромя инвалидности и умер без сапог. Его скоро реабилитируют.

— Правда? Ты правда так думаешь?

— Сталина-то? Пятьсот процентов.

— Отстань! Ты сказал, он серьезный человек. Ты правда, так думаешь?

— Да!

— Нет, правда?

— Да, он мне сразу показался смышленым.

Волкова рывком сбросила с себя покрывало.

— Да ну тебя! Я сейчас сама стану не серьезной!

— Только не это!

— И еще с таким невинным видом!

— Нормальный у меня вид.

— Но ведь ты издеваешься!

— Никогда не издеваюсь над людьми.

— Ну, конечно!

— Я проверял твои чувства.

— Делаешь из меня идиотку!

— Ты не идиотка. И твой Стасик тоже умный.

— Ты не сказал умный, ты сказал смышленый!

— Ну, я не могу буквально: я же не публицист.

— Ты бесстыжий! Я сейчас начну видеть его твоими глазами!

— Смотри, не влюбись.

— Все! Не мешай, я буду загорать.

— Я тебя предупреждал. Еще на твердой суше.

— Отстань!

Волкова перевернулась на спину, предоставив мне возможность созерцать её античную фигуру безо всякого ограничения. Мне опять показалось, что Абрам и вправду вылупилась когда-то, как бабочка, из красавицы гусеницы Волковой.

Я тряхнул головой.

— Нарколепсия! Знаешь, что такое?

— И знать не хочу!

— От слова "наркоз". Когда видишь сны посередь дня... Умный, смышленый. Какая разница?

— Нет, я не могу этого слушать!

Она повернулась ко мне спиной.

— Я и сама знаю, что он такой!

— За то скромный. Это теперь такая редкость. Да, Тань? На редкость скромный человек! И имеет на это полное право.

Черная женщина, видимо, убедилась, что нравственности на вверенном ей участке ничто больше не угрожает, и тоже отвернулась.

— Все от меня отвернулись!

— А мне показалось, ты ей нравишься.

— На мой вкус слишком много золота. Ол зат глитэз из нат гоулд. Не всё то золото, что блестит. Венецианский купец. Вот золотые бабочки — другое дело.

— Бабочки...

— Ты знаешь, ирландцы (они же — шотландцы) рисуют на могиле золотою бабочку и верят, что теперь душа точно отлетит на небеса.

— И в Ирландии такие есть?

— В основном, в тропиках. Но встречается и на нашей холодной земле. Металловидка золотая Diachrysia chrysitis. Можно встретить и у нас. Да, можно встретить. Встретить и получить Синдром Стендаля. Термин предложен итальянским психиатром Грациэллой Магерини, но не включен в научные классификации. В книге «Рим, Неаполь и Флоренция» Стендаль описал свои ощущения во время визита во Флоренцию. Я достиг уже той степени душевного напряжения, когда вызываемые искусством небесные ощущения сливаются со страстным чувством. Выйдя из Санта-Кроче, я испытывал сердцебиение, то, что в Берлине называют нервным приступом: жизненные силы во мне иссякли, я едва двигался, боясь упасть. Что-то я много говорю.

— С тобой всё в порядке?

Я достал из сумки свои таблетки.

— И ты все их пьешь? Ты обещал и мне дать попробовать! Сташевской ты давал!

— Общак! — сказал я.

— Какую?

— Это — от депрессии, это от неусидчивости, это — сам не знаю. Выпей желтую — от фригидности.

— Помогает?

Как всегда, это начиналось постепенно. Время буксовало и медленно останавливалось. Взявшись с Волковой за руки, мы лежали на песке, укрывшись нашей подстилкой, и смотрели, как по небу, словно барашки по поверхности воды, плывут корабли. Вдруг, знакомый мне с детства фрязинский лес на другом берегу озера, начал приближаться, поглотил озеро и придвинулся к нам вплотную, сохранив только женщину с палочкой, как какого-нибудь отдыхающего в чаще медведя. Я скосил глаза и застал характерный жест сухой кисти и голубыми прожилками. На запястье — с кожаные фенечки.

Я боялся поворачивать голову.

— Похоже на Шишкина! — я услышал голос Абрам.

— Маша?

— Для Шишкина непостижимость и величие Творца, сотворенной им жизни, проявляется уже в том, что даже маленький ее кусочек такой простой формы, даже краешек леса — сама непостижимость…

— Да! Это ты!

Рядом со мной, в одном купальнике, откинув назад голову и закрыв глаза, сидела Абрам собственной персоной.

— Черт возьми!

Но она меня не слышала и продолжала говорить, водя в воздухе одной рукой, как дирижер.

— …и нужен гений художника, нужны годы учения, кропотливого труда, долгая подвижническая жизнь, чтобы хоть в ничтожной степени, хоть на одну триллионную в триллионной степени, но передать вселенскую мощь и неисчерпаемость Того, кто сотворил эти дебри, эту чащу, этот космос ветвей, и хоть на крошечный, человеческий шаг, но как-то приблизиться к этой визитке Бога.

Абрам привстала и начала озираться по сторонам.

— Где мы?

— Не волнуйся.

Я взял ее за руку, но она её вырвала.

— Что у меня на пальцах? И на животе?

— Ничего там нет.

— Там — пятна!

— Какие там могут быть пятна?

— А это?! Это?

— Это — знаки.

— Нет ничего тотальнее знака!

— Это знаки любви.

— Но они убегают!!!

— Потому что ты их все время стряхиваешь!

Выходов с озера было с десяток. Сопровождаемые эльфами, мы долго искали нужный, пока Абрам, напугав до смерти черную женщину своими пассами и, в очередной раз отряхнув с пальцев пятна, не исчезла черном провале между кустов акации. Не задумываясь, я последовал за ней в Темноту.

«Так и будем теперь мерцать?» — подумал я.

Мы стояли в каком-то супер аутентичном гадюшнике, где, наверное, снималась похожая сцена в «Сталкере» Тарковского. Пол был заплеван и испачкан, как шкура гигантского леопарда. Перед нами стояла пустая бутылка водки и зеленый огнетушитель Советского шампанского, похоже, тоже порожний, а Абрам опять стала Волковой.

— Советское шампанское! При звуках этого оксюморона хочется встать и снять шляпу!

— Ты как? — Волкова нахмурила лоб, не боясь морщин.

В школе у меня земля уходила из-под ног, когда она так делала.

— Полет нормальный. Настроение рабочее. Бутылки, как из какого-то рассказа Антоши Чехонте. Нам пора на платформу.

— Не пойду!

— Боишься упасть Туда?

— В детстве боялась, а потом мама сказала, что Там есть куда спрятаться.

— Главное не хвататься за контактный рельс.

— Какой же ты умный!

Волкова стала осматривалась по сторонам, пытаясь еще что-то сказать, но не решалась и только указывала рукой, то туда, то сюда.

В гадюшник зашла парочка глухонемых и, жестикулируя, направилась к прилавку.

— Ты видел? — сказала Волкова. — Нет, ты видел Это?

— Я вижу то же, что и ты. Главное, держись за меня.

— Нет, ты видел? Они со мной говорили!

— Это ребята из Загорска. Они еще и споют.

Откуда-то взялись Глеб и Митяй.

— Вот вы где, бородыги! — сказал Митяй. — Мы вас потеряли!

— Как он меня назвал?

— Где вас носит? — спросил я.

— Нет, как он меня назвал?

— Это вас где носит! — сказал Глеб.

— Молодец, что догадался позвонить, — сказал Митяй. — Ну, вы хороши!

— Вы как? — спросил Глеб.

— Чуть пьяны, а значит — вечны! — сказал я.

— Слышал, Митяй, они чуть пьяны.

— Я обычно все слышу. Если клиент считает, что он трезв…

— Нет! Хорошо, Танюха догадалась позвонить!

Они вывели нас на улицу. На улице было уже темно.

— Это мои ноги? — сказала Волкова. — Какие послушные! Почему они разговаривают?

— Это — физические лица, — сказал я.

— Мы давно ходим пить, есть, писать и какать, — сказала Волкова.

— Ну, вы хороши! — сказал Глеб.

— Какой ты сердитый, дядя! — сказала Волкова.

— Фамилия у меня такой.

— Дядя, дай патироску!

— Не положено.

— Виновата!

— Нет! Вы, правда, хороши! — сказал Митяй.

— Ты батюшка или Нестор Махно? — спросил я.

— Болван он! Вот он кто! — Волкова закатилась.

Возле нас остановилась копейка. Глеб и Митяй переговорили с водителем и стали загружать нас с Волковой в салон.

— Так вот оно какое небо в алмазах! — завопили мы с Волковой хором.

Волкову они усадили на заднее сиденье, между собой, а я оказался рядом с водителем.

— А почему нас рассадили? — возмутилась Волкова. — А! Ты пять убежал от меня за другую парту!

Всю дорогу она крутила головой по сторонам и что-то шептала.

Огни за черным окном слились в сплошные линии. Волкова ткнула меня в спину. Я обернулся. Волкова показала рукой в окно. По ее губам я прочёл: «Смотри!»

Я посмотрел.

По всей длине дома полыхала надпись: «Подвиг народа бессмертен!»

— Какая скорость? — спросила Волкова.

— Шеф, тут некоторые особы интересуются, с какой скоростью мы едем.

Шофер молча улыбнулся, но ничего не ответил.

Я обернулся.

— По-моему, мы не едем, мы летим!

Глава 11. Ветер над городом

— Я как увидела тебя с одним букетом, сразу поняла, что ты подаришь его Машке.

Я промолчал.

— Простая логика: букет один, меня ты и так встречаешь, а Абрам никто. Значит, ей — букет.

— Это ж нарциссы. Тебе меня мало?

— Да щучу я! В общем, ты ее увидел, и тебе стало ее жалко.

— Я, вообще, жалею людей. Мой единственный недостаток. Ты отвыкла от меня?

— У нас дома тоже самое. Как мама приезжает из отпуска — у дома скандал: мама отвыкла от папы.

— Может правда, закатить скандал?

— Хорошая мысль.

— Там было, правда, так хорошо?

— Мне все дико здесь. Никак не приду в себя. Ни о чем не могу думать сейчас, кроме Алтая. Ты обижаешься?

— Тебе было там хорошо?

— Мне было так хорошо — не могу выразить.

— Это было настолько хорошо? Хотя, конечно, что я спрашиваю.

— Я не хотела домой. Нет, не в том смысле: я хотела, чтобы мы были там вместе. Мне все дико здесь. Никак не приду в себя. Ни о чем не могу думать сейчас, кроме Алтая. Ты обижаешься?

— Не знаю.

— Ну, ты ведь понимаешь меня?

— Разумеется!

— Какие это люди! А я в Иркутске останавливалась у родственников. Моя троюродная сестра — вот уж сибирячка так сибирячка! Такая статная, тихая, коса до земли... Как в книгах... Представляешь, она моет посуду на кухне -— а движения такие плавные, плавные! Ты бы сразу влюбился!

— Я уже...— сказал я.

— Я знаю! Я сама влюбилась. А какие в Сибири мужики!

— И какие в Сибири мужики?

— С нами были ребята по восемнадцать лет — а какие они все взрослые.

— Суровый край!

— Нет, правда, они все там какие-то взрослые не по годам, по сравнению с вами. С нами были ребята лет по восемнадцать. Нет, ты не представляешь, какие они все там взрослые. Настоящие мужики! Ну, ты ведь понимаешь меня?

— Не совсем по адресу, но понимаю. Никого так не тянет на каторгу, как человека, только что вышедшего из неё.

— Очередной афоризм?

— Сначала я подолу лежал и просто представлял, как вы идёте там… темно-зеленый ветер тайги надувает ваши спины, как паруса…

У меня и вправду были довольно яркие видения. Густые туманы встают на их пути, тысячелетние сосны тают в таежном мареве, цапли летят на юг, а они беспечно бредут от привала к привалу, вдоль берегов, среди гейзеров, цветов и голых ветвей, под студеным дождем и ветром осенней поры…

— Только, умоляю, не говори красиво!

— Это из старых японцев… А последние сутки я мог только лежать и смотреть на часы.

— То, что мы делаем — это разврат.

— А, вот, как это называется?

— Зачем мы это делаем?

— Все это делают.

— Я соскучилась по дому.

— Наш дом — здесь.

— А это не наш дом — это дом твоих родителей.

— Хочешь, я тебя провожу к твоим родителям.

— Не хочу.

— Тогда я один пойду.

— К моим родителям? Нет, конечно, это что-то новое. Но все новое становится старым.

— Новое?

— Всю ночь вместе.

— Тебе плохо?

— Синий иней на Садовом, двушка в кулаке. Рыжий клоун, Белый клоун. Снег на парике. Ведь это — про нас?

— Я тогда читал «Делать фильм» Феллини.

— А помнишь, как мы искали дюны? И, правда, клоуны! Причем, оба рыжих. Ладно, не расстраивайся.

— Я и не расстраиваюсь.

— Точно?

— Меня овевает ветер перемен.

— Ветер перемен? Да, тогда на заливе был сильный ветер.

— Точно! И Брюлловский закат.

— Брюлловский закат. Значит, ты можешь все прекратить? А как же я? И потом, я теперь уже не могу без мужчины.

— Это просто разврат какой-то!

— Если мы разбежимся сейчас, то получится, что ты меня как бы бросил, а если мы поженимся и разведемся, то тогда я буду — Дама.

— Как сказал бы Далёков, если очень хочется стать Дамой, то просто берется и становится Дамой.

— Почему ты не сказал, что звонил Далёкову?

— Мне, по-моему, пора изобрести тайнопись.

— Ну, хорош, хорошо, хорошо, не говори.

— Просто не хотел лишний раз напоминать тебе о нем.

— Нет, напоминай! Напоминай мне о нем почаще! Напоминай мне о нем как можно чаще, и тогда я поверю, что он живой, а то, как будто он умер. Нет человека и нет. Как у него дела вообще?

— Нормально. Хотя и безнадежно.

— Есть какие-то новости?

— У Васи, его учителя, — белая горячка.

— У Васи — учителя математики Далёкова?!

Далёков когда-то учился в единственной в стране литературной школе, на Волхонке, недалеко от Пушкинского музея. Неприметный особняк. Учителя в этой школе были, как из Царскосельского лицея. Даже по математике.

— Ему чудится, что жена говорит дочке: сходи в булочную, купи батон и папе — бутылочку коньяку.

— Бедный Вася!

— Ты Далёкова не знаешь? Его ловит вся КСС Баксана, и вся милиция Приэльбрусья идёт по его следу.

— Ты уже знаешь?

— Что знаю?

— У Абрам был парень на Алтае. Хороший парень. Сережа из Иркутска. Он катал ее на лошадках. Веселый парень. Никогда так не смеялась!

— Значит, Абрам разбирается теперь еще и в лошадях?

— Ты что ревнуешь?

— Я? Да она влюблена в меня, как кошка!

— Бедный Сережа! Все вы — бедные!

— Почему это мы бедные?

— У всех наших ладони горячие, а у Абрам, как ледышки.