Там, где много всякой синевы

Наконец sister засмеялась, правда, сквозь гримаску.

— Вам самому надо на радио работать.

— Что ж, злюка такая!.. Ладно, пойду, дойду до радио. Доктор сказал: ходить, ходить.

— Ладно уж… успеете в свой будуар.

Глава 7. Новое платье Насти Филипповой

«Нота» (лаборантская при большой аудитории), как всегда, кишела народом.

— Филиппова! — крикнула Волкова. — Не совращай наших мужиков! Опять голая пришла на работу!

— Не голая, а в женском.

Настя Филиппова была натура творческая: она рисовала гуашью пейзажи и сама себе шила все эти авангардные наряды. Её новое платье, сшитое, а точнее, собранное из бежевого льна, было ниже колен и даже без выреза сверху, но передняя и задняя его части соединялись шестью едва заметными тесемками, и стоило Насти с ее идеальным сложением и высокими тяжелыми бедрами повернуться, шевельнуться, было отчетливо видно, что под платьем ничего нет. Когда же возникало естественное любопытство узнать, что же там все-таки есть, так оказывалось, что это только на первый взгляд просто, а на самом же деле, ходи рядом с ней хоть целый день, все равно ничего не увидишь и потратишь день зря!

— Платье — шутка! — сказала Таня-2 (Волкова всегда и везде была Таня-1). — Тебе, Насть, не жалко мужчин?

— Если узнаю, что кому-то станет плохо, я его пожалею.

— Нет! Это не кафедра! — сказала Волкова. — Это какой-то бордель!

При слове бордель, Гера оторвался от своего паяльника и встал.

Гера был нещадно близорук, ряб, как обитатель средневековых трущоб, и вечно болел зубами, но это не мешало ему иметь прекрасную жену и трех очаровательных светловолосых детей. Настоящих московских арийцев. Что значит, порода в человеке!

При всём при этом Гера, в моем понимании, был настоящий герой-отец. Помимо своих обязанностей инженера кафедры он непрерывно что-то лудил, паял, чинил бесконечный поток приемников, утюгов, фонариков, электронных весов и так далее, которые ему несли со всего института. По выходным они с начлабом строили дачи, а когда, по словам Геры, ему «очень нужны были деньги», он вываривал в морге скелеты из бесхозных трупов.

Я старался во всем на него равняться, но мало результативно.

Согнувшись в три погибели, Гера внимательно поелозил своими очками +10 по платью Насти и вынес, как всегда, веский вердикт.

— От моделей ученических… — изрёк он, выпрямившись и подняв указательный палец, — к кораблям космическим!

Мы засмеялись. Только Настя невозмутимо посмотрела на Геру из-под своей челки, а ля женщина-вамп.

— У меня еще совсем летнее есть… Я в нем шла по Дерибасовской, с Аркадии, и один мужик упал передо мной на колени с охапкой белых роз, а потом подошел милиционер и сказал: «Гражданка! Срочно оденьтесь! Или уж разденьтесь совсем!».

кабинет вошла одна из подруг Волковой, и я вздрогнул — Абрам без разбора плодила свои копии, симулякры, клоны и жирандоли (таким роскошным словцом называют Это французы) — этот московский фарфоровый завод работал без выходных. Странно, как родная сестра не попала под такую щедрую раздачу.

— Тань, извини, что отвлекаю... — сказал жирандоль Абрам.

— Не извиняйся! Просто не больше отвлекай, — как сплюнула Волкова и повернулась ко мне. — Это — Ольга с кафедры физики.

— Ее подруга, — сказала Ольга.

— Не скули! А это — Рома, мой бывший…

— Бывший?

— Одноклассник.

— Бывших одноклассников не бывает! — сказала Ольга и стрельнула мне в глаза со значением.

Меня даже передернуло. В хорошем смысле.

— Очень приятно! — сказал я, как всегда волнуясь в подобной ситуации.

— Здасьте! — сказала Ольга и повернулась к Волковой. — Ты куда пропала? У Петьки опять зависла?

— Не напоминай!.. В общем ты его не знаешь… Славик. У него копейка такая рыжая.

— Да? И где он тебя склеил, карга ты старая?

— Сама ты старая! Он с нашими на Кюкюртлю ходил. Он меня уже три раза до работы подвозил.

— И какой у него? Рассказывай.

— Что какой?

— Коза тупая, что какой! Бизнес, говорю, какой?

— Дура-лошадь, у нас отношения!

— Ага, как у вас — так отношения, а как у нас — так «проверено: мин — нет!» в подворотне и трындец! Слушай, мне тут срочно надо в химчистку брюки сдать, а то там скоро обед… Мы на работу идём?

Волкова состроила кислую мину.

— Ладно, поняла. Слушай, а ты в чем пойдешь, дай мне твою рубашку голубенькую?

— Здравствуй, я ваша Маша! А я в чем пойду? В этом?

Волкова растопыривает полы белого химического халата.

— А что? Тебе идёт! — сказала Ольга. — Так и езжай, доктор!

— Клизму только не забудь, — сказал я.

— Дурак! — сказала Волкова, позирую, как модель. — Я в поисках серьезных отношений! Анал и гербалайф не предлагать.

— Королева! — сказал Гера. — Спинным мозгом чую.

— Бензоколонки, — сказал я.

— Он сегодня напрашивается, — Волкова кивнула в мою сторону.

— Влюбился что ли? — сказала Ольга.

— Да он за мной с девятого класса бегает!

— А хочешь…я…я… тебе свою блузку от Ив Сен-Лорана дам? — сказала Ольга.

— Ты в химчистку не опоздаешь?

— Ладно, после обеда. — Ольга не договорилась, а точнее, мгновенно онемела, потому что в «Ноту» ворвался Князь.

— Бормота не у вас? В мастерской опять ничего не найдешь!

— Картина Пластова «Фашист пролетел», — сказала Настя.

Мы засмеялись.

— Дураки! Чего ржете? Там ребенка убили! — сказала Волкова.

— Это я его сейчас убью!

Настя медленно подошла к Князю и вместо приветствия молча и как-то профессионально повисла у него на шее. Меня всегда поражала та необыкновенная грация и пылкость, с какой она повисала на шее своих многочисленных любовников, словно одна из самых смелых модификаций чеховской Душечки, и тут же начинала что-то мурлыкать своему мужчине непосредственно в среднее ухо. Впрочем, Князь был единственным, о ком Настя говорила «мой любимый мужчина», а Князь всегда брал ее в Крым — пока они лазили по скалам, Настя плавала с аквалангом и рисовала гуашью. Разумеется, Князь был ей не пара, я даже не знаю, кто был бы ему парой, не считая Абрам, но между ними был, словно пакт о ненападении. Вокруг Абрам, вообще, даже после их разрыва с Далёковым, точно висело защитное поле. Как бы там ни было, я верил, что Настя еще найдет своего «любимого мужчину». Я просто представить себе не мог, что кто-то из моих друзей не будет счастлив.

Как ни очаровательна была Настя, повиснув на шее Князя, она сразу как-то поблекла на его фоне.

Надо сказать, Князь вообще очень странно смотрелся на кафедре химии МЭИ среди всех этих электрохимических приборов и слесарного инструмента. Как Марло Брандо с паяльником. Как Тони Кертис с пробиркой. А вот горы были как будто созданы для него. С горами у него было конгениальное обаяние. И ладно бы писанный был красавец, но он улыбался, и все живое поворачивалось к нему, как к солнцу. Очень тактичен был с девушками, как молодой бог. Кажется, Эльдар Рязанов, говорил, что в России есть и мужчины, и женщины звездного обаяния, но они не идут в актеры, вот в чем беда. Кино — не для таких, как они. Для них — это двигать мировую науку, уходить в небо, в горы, в море. В крайнем случае, лежать озером, отражать облака.

Князь закончил геологический, по образованию был маркшейдер — горный инженер, но, как и Абрам, работал и учился в аспирантуре в МЭИ. Волкова, как сердобольная мамаша, всем нашим находила работу. И теплое местечко. Все пользовались ее многочисленными и какими-то даже сакральными связями. Чего я только не насмотрелся здесь, но Волкова и меня мистифицировала своей способностью обаять такое количество людей. Институт был, как небольшой город — каждый день к ней приходили ее бесконечные друзья и приятели из института, и казалось, что просто какие-то московские знакомые заехали на чай.

— Опять ни одного напильника! — продолжал буйствовать Князь. — Сейчас найду Бормоту — убью!

— Как я люблю, Кавказ мой величавый, твоих сынов воинственные нравы! — сказал я.

— Нет, правда, не видели фашиста? — не унимался Князь, как ни в чем ни бывало, продолжая держать на себе Настю, впрочем, ее тело в символическом льняном одеянии заметно поубавило его воинственность. — Специально поперся на работу — крючья поправить. Алкаш малолетний!

— Бессмертный! Тебя же тянет на малолеток, — сказала Волкова.

— В педофилии замечен не был, но по вечерам бегал по стадиону с новичками... сказал я.

— А вот сделаешь КМСа, тоже будешь с новичками бегать!

— Да, да, ну как же, слышал!

Настя, наконец, отпустила своего любимого мужчину, и мы с Князем обнялись.

— Так! А это что такое? Князь!

Я стукнул его в живот.

— У холодильника спишь?

— Это диафрагма! У тебя такое еще не выросло.

— Да куда нам микрофонным шептунам. Поздравляю!

— Спасибо!

— И Макс с вами был?

— Да, и Макс.

— А Лева?

— И Лева, и Джон, и Каймачников.

— Ну, даете! А Саит?

— Саит погиб.

— Правда? Не знал.

— Да вот… Еще весной.

— Надо же, не знал. А Белый?

— И Белый.

— А Далёков был?

— Далёкову не до гор — он женится.

— Не понял.

— Я тоже не сразу поверил.

— Такими вещами не шутят.

— Какие уж тут шутки?

— Да ну тебя! Князь? Нет, я не верю! Разыгрываешь? На ком?

— А я знаю? Большой оригинал! Приходите, говорит, через месяц — будет много водки.

— Нет, я тебе не верю!

— Я тоже не верил.

— Да, ладно, разыгрываешь? Нет? Нет!!! Черт! Серьезно?!

Я посмотрел на Волкову.

— Не хотела вас со Сташевской расстраивать.

— Да вы чего, мужики? Нет, правда?

— Горькая! — казала Волкова. — Как я, а! Хороший каламбур!

— Ох, Княже, Княже. Ну как же так?!.. Мы так и не съездили втроем на Норд-Кап. Нет, так нельзя! Надо ехать в горы!

— Надо ехать в горы! — сказал Князь.

— Надо ехать в горы!

— Надо ехать в горы!

— Нет, правда, волюшку бы, да в горушку! — сказал я.

— А я тебе о чём говорю? Надо ехать в горы!

— Нет! Правда! Надо ехать в горы!

— Горы до осеннего Крыма предложить не могу, но есть путевка на стройку в Кирсановку, — сказала Волкова. — Рома, ты как на счёт того, чтобы опроститься?

— Я за любой кипеж, кроме конца света.

— Правда? Отлично! Не посылать же кандидатов наук.

— Вот, зараза!

— Один-один, — сказал Гера.

Он уже опять вонял паяльником в своем углу у окна.

Глава 8. Протокол несчастного случая (НС) №1 (Саит)

Несчастный случай, происшедший 25 мая в Крыму при восхождении на в.Мшатка-Кая (650м) по маршруту Триангуляция, 4Б кат сл. спортивная группа (рук. Мельников В.Г.— кмс, г.Москва) проводила в Крыму УТС. Двойка: Мишулин Е.С. 1р (г.Москва) и Евстефеев В.В.— кмс (г.Самара) вышла для прохождения указанного маршрута. Во время прохождения 1-ой верёвки (участок в 75-80 градусов) Мишулин на второй половине участка пробовал искать пути, где лучше лезть. Приспустился, чтобы обойти сложный участок, и в это время, не издавая звуков, сорвался. При падении вылетели два из четырёх закладных элементов, которые он использовал для промежуточных точек страховки. Мишулин пролетел примерно 25 метров и упал спиной на полку на 6-8 метров ниже начала маршрута. Вскоре он умер на месте падения от многочисленных травм. Все произошло в 13-30. Евстефеев спустился к маршруту второй команды (Мельников В. — Варламов Н.) и позвал их на помощь. Эта двойка спустилась со своего маршрута к дороге, вызвала спасателей МЧС, затем поднялась к телу Мишулина и начала его спуск. Спасатели МЧС подошли, когда тело спустили на три верёвки от места аварии. Тело Мишулина было доставлено к автомобильной дороге под горой в 16-35. Гибель Мишулина Евгения Серафимовича (26 лет) произошла вследствие многочисленных травм (черепно-мозговая, перелом позвоночника и др.), полученных при срыве и падении по скалам. Обстоятельствами, способствовавшими возникновению несчастного случая, по мнению комиссии, явились: — организация промежуточных точек страховки при помощи закладных элементов, недостаточно надежно установленных; — возможное отклонение ведущего от действительного пути из-за недостаточно четкого знания маршрута.

Глава 9. Кирсановка

— Ну как, Сан-Саныч? — спросил я с утра.

Сан-Саныч был азербайджанцем лет пятидесяти, и все на стройке звали просто «Сашка».

— Паршиво! — просипел он, словно изрядная часть пыли, которая осела на его побелевшей робе, проникла в его легкие.

Мы зашли в неотделанную комнату с бетонными стенами. Он поднял на меня глаза полные вселенской боли. Потом безвольно кивнул и поплелся вглубь комнаты. Разговор происходил на пороге.

— Чего ж, Ромыч?

Я красноречиво откашлялся.

— Да, брат, работать за нас никто не будет!

Кряхтя, Саныч поднял колено на первую ступеньку козла.

— Дык ведь это... — сказал я с удвоенной энергией. — Оно понятно!

— Сопли заделывать хуже, чем заново штукатурить!

Он поставил второе колено на ступеньку козла.

— Куда уж хуже!

— Фейгин говорит: работы на пять минут!

Я смотрелся так, как будто желая и в самом деле удостовериться, на сколько минут здесь работы.

— Уже трое носилок перетаскали — конца нет!

— Как же! Таскать не перетаскать!

Саныч поставил колено на верх козла.

— Вот, если бы она по-щучьему велению...

Тихонько матерясь, практически, про себя, он влез на козла и тяжело распрямился, словно достиг плато пика Ленина, причем в лютую непогоду.

— Фейгин говорит, работать надо! А мы не работаем!

— Как же еще работать кажется?

— Сколько ни работай, что бы кто похвалил или спасибо сказал, — посетовал он и вдруг властно скомандовал. — Подай «сокол»!

Я подал ему «сокол» с раствором. Он взял его в левую руку, как художник мольберт, и зачерпнул мастерком немного раствора. Его руки с большими толстыми пальцами были похожи на лапы черепахи, а брезентовая спецовка из грубого брезента на панцирь. Серые брызги раствора попали ему на лицо. Но даже в таком состоянии он делал свою работу очень ловко, и казалось, что деревянная ручка мастерка продолжение его кисти, такого же цементного цвета.

— Ну ничего... Какие наши годы... — кряхтел он, бросая штукатурку на потолок, ох, нет...

Саныч присел на корточки, как петух на насесте.

— Ром...

— Да, дядя Саш?

— У тебя деньги есть? До завтра.

— Дядя Саш, ботиночки пылят, в кармане не рубля...

— А нет, ну, ладно, ладно, ладно. Нет, тогда, ладно.

Кряхтя, и опять в несколько этапов, Саныч слез с козла и суетливо затоптался на одном месте. Внезапно его лицо перекосилось, а глаза выразили нестерпимую боль. Торопливо, трясущимися руками, как сердечник за валидолом, он полез в карман и извлек из него пачку «Дымка». Знакомая голубоватая пачка любимых сигарет Далёкова, словно подмигнула мне.

— Покури, сынок! На тебе сигарету.

Толстые, в цементной корке пальцы, долго выковыривали сигарету из пачки.

— Закуривай, сынок! На тебе спички, бери!

Сашка зажёг спичку и дал мне прикурить.

— Перекуривай, сынок!

Сам он курить был не в состоянии. Но я видел, что ему полегчало.

Для большего эффекта я еще немного выждал и, как фокусник, извлек из телогрейки приготовленную бутылку «Жигулевского». (Опыт службы в спортроте советской армии).

Саныч обрадовался меньше, чем я ожидал. Несколько секунд тупо смотрел на темное стекло с золотистой наклейкой. Горячо заверил, мол, чтобы я не сомневался, что отдаст сразу же, как только сможет, просто чтобы я не боялся, потом довольно спокойно, но как-то страдальчески выпил, и уж не знаю, насколько ему это помогло дожить до той минуты, когда на согнутых ногах прибежал дебеловатый Колька и с большой сноровкой извлек из внешнего кармана телогрейки бутылку «Русской».

Глава 10. Эхолалия

— Я не могу, шляются, как до себя. Каждый третий у меня депрессия, депрессия! — начала медсестра.

Я давно привык к её эксцентричности. Только никак не мог понять этимологии ее разреза глаз: то ли примесь восточной крови, то ли легкая степень синдрома Дауна.

— Чего ты завелась? — буркнула врач.

— Я читал, как Сергий Радонежский отказывался изгонять бесов из своей послушницы. Не мною, говорит, посажено, не мне и изгонять.

Врач метнула в меня свирепый взгляд, и я поднял руки.

— Не стало настроения листья падают. А ты что думал, что после лета опять лето? Коньяк!

— Все сказала?

— Может, я в другой раз зайду? — я привстал со стула.

— Сиди! — с дружеской грубоватостью махнула на меня врач. — Опять пропадешь! Почему так долго не приходит?

— Да сам не знаю. Хорошо-то как у вас тут!

— Хорошо у нас тут! А людям, может, нужно! Я ходил по парку у меня депрессия. Ходи на работу! Там депрессии не будет. Повторяю: коньяк!

— Замолчи уже!

— Коньяк!

— Барышня, вы — безнадёжно пьяны! — сказал я.

— Уймитесь оба! Как мать?

— Как всегда.

— А отец?

— То же, как всегда.

Врача устремила вдаль затуманенный взгляд. У неё были голубые глаза, хорошая фигура и грубоватое лицо.

— Везет же дурным бабам!

— На скачках не пробовали играть?

— Где? — не поняла медсестра.

— И вы не пробуйте!

— Ладно, ладно. Как сам?

— Все лучше и лучше.

— А чего пришел? — сказала медсестра.

— Тянет, — я пожал плечами.

— Его тянет, — сказала врач. — Из армии зачем ушёл?

— Я сугубо штатский человек.

— Антидепрессанты помогают?

— Помогают? Да я вырос на антидепрессантах!

— Он вырос на антидепрессантах. Молодец, что вернулся в институт.

— Пока просто работаю на кафедре. Присматриваюсь.

— Любишь свою работу? — спросила медсестра.

— Нет больше сил наслаждаться!

— Все с тобой ясно, — сказала врач. — Как пальцы?

— Отрастают.

— Пальцы? Тебе ж не ампутировали... — медсестра окончательно прищурилась.

— Хотели!

— Ему хотели, — сказала врач.

— У меня фантомная ампутация. Я так вижу.

— Он так видит, — сказала врач. — У него фантомная ампутация.

— А у вас эхолалия! — буркнула медсестра.

— Эхо что у меня?

— Эхолалия, — повторила медсестра тоном отличницы.

— Умна-а-я! — протянула врач в своей не окончательно преодоленной деревенской манере.

— Рад, что сохранил пальцы? — спросила медсестра.

— Нет.

— Как нет?

— Я хотел, чтобы мне их отрезали и приделали титановую кошку.

Врач и медсестра переглянулись.

— Вообще, хочу, чтобы, как у Эльбрусской девы: вместо пальцев — альпинисткие крючья.

— Он шутит, — сказала врач и уже делово посмотрела на меня. — Рецепт нужен?

— Рецепт? Рецепт да, пригодится.

— Что значит, пригодится? Ты смотри, лекарства пить не бросай!

— И альпинизм свой не бросай! — приказала медсестра.

— Как Полина? — спросила врач.

— Нормально. Хочет, чтобы я бросил альпинизм.

— Ладно. Главное, смотри, сам ее не бросай ее! Такая баба за тебя пошла!

— Еще не факт.

— Как это не факт? — сказала медсестра.

— У меня испытательный срок.

Врач начала уже что-то писать в моей карте.

— У него испытательный срок, — сказала она, не поднимая головы.

— А у вас эхолалия, — сказал я.

— Еще один! Как с Полиной? Спите вместе? Может выписать тебе чего?

— Спасибо, своими средствами.

— А то смотри, будешь всю ночь ее гонять.

— Уговорили. И циклодол тогда еще...

— А это тебе еще зачем? — насторожилась медсестра.

— На всякий пожарный случай, — сказал я.

— На всякий пожарный, — сказала врач, не поднимая головы.

— В мае так трудно не впасть в левитацию, — сказал я.

— У него уже май!

— Вечный май!

— Выпиши ему... от вечного мая... — врач наклонилась к уху медсестры и стала ей что-то нашептывать.

Пока они шептались, я достал блокнот.

— Нет, нет, нет, пожалуйста, — сказал я. — Продолжайте. Рифма пришла: сессия депрессия.

— Я слушала запись с твоими песнями, — сказала медсестра. — Вызывает депрессивное ощущение.

— Мир в целом вызывает депрессивное ощущение, — сказал я. — мир не лучезарен. Как это у немцев... Вельтшмерц.

— Вельш... что? — переспросила врач.

— Вельтшмерц. Мировая скорбь.

— Скорбь — бог с ней. Видения, галлюцинации? Больше не было?

— Нет.

— Нет?

— Практически.

— К нам тут ходит одна практически беременная, — сказала врач. — А то смотри... Полежишь в хорошем санатории... на литии…

— Интересная мысль! Предлагаю дружить больницами!

Я встал, забирая со стола рецепт.

— Печать не забудь поставить, мировая скорбь!

— Вельтшмерц! — подсказала медсестра.

— Запоминай, запоминай, — кивнула врач, — меня потом научишь.

Глава 11. Экспириенс

Электричка подползала к конечной станции. Край Москвы лежал черный и леденящий. Манящий, как земля для моряка, вернувшегося из плаванья. Я дрожал от вожделения, я хотел пронзить его насквозь, пройти сквозь него, как раскаленный нож сквозь масло или метеорит через атмосферу Земли. Идти куда глаза глядят. Долго, до сумерек, брести по абстрактным и мрачным проспектам, по просторным районам окраин, построенным для циклопов, там, где много простора, зелени, космические расстояния. Не было случая, чтобы у меня не улетучилась тоска, когда я бродил по этим жилым космодромам. «Тройка», как всегда, словно начинает большое космическое путешествие, и вот я уже лечу сквозь вечность и звезды по какому-то вселенскому зимнему лесу.

В 18:15 под предлогом немедленной покупки батареек у метро Новогиреево (три остановки на метро от института ещё минут десять пешком до остановки быстрым шагом) я уже иду вдоль сталинского дома на Авиамоторной, настроение, как говорил Гагарин, рабочее. Что-то мокрое прилипает к лицу и наушникам.

Я решаю дослушать трек «Тройка» до конца, и для этого приходится удлинить походку к мокрому входу метро до трёх минут (именно столько длится первый трек компакта). «Тройка» идеально подготавливает к выходу из Энрофа и долгожданному прорыву в Шаданакар.

В 17:20 поезд несёт меня уже по невероятным туннелям в сторону станций Шоссе Энтузиастов и Перово под первые звуки трека «Вальс». Расстегиваю куртку и надеваю капюшон поверх шапки удается придать себе более или менее нормальный вид.

Нажимаю кнопку «Бэквэд», и станцию «Перово» опять встречаю под трек «Вальс», и в продолжении следующих четырех без малого минут нахожусь под властью свиридовского психоделика, запаха метро и жутких подземных шумов. Изобилие окраинного народа начинает бесить, а кнопка power bass умножает мою нервозность в несколько раз. Распихав всех, я выбираюсь из поезда и выхожу на станции Новогиреево. Народу тут ещё больше. Рука тянется к кнопке «бэквэд», и вот летучие скрипки опять уносят меня в облака. «Весна и осень» что-то вроде прелюдии к спектаклю, где весь мир театр, а люди актеры.

Троллейбус тот самый троллейбус аккумулирует пассажиров. Смотрю на плеер осталось около двух минут до конца трека, столько же у меня, чтобы добраться до этого рогатого чудища. За доли секунды выбираю наиболее быстрый маршрут и срываюсь с места навстречу курящим мужикам и серому переходу. Прыгаю на подножку, двери закрываются за мной, а я падаю на сиденье.