Этот город называется Москва

— Я за любой кипеж, кроме конца света.

— Правда? Отлично! Не посылать же кандидатов наук.

— Вот, зараза!

— Один-один, — сказал Гера.

Он уже опять вонял паяльником в своем углу у окна.

Глава 6. Кирсановка

- Ну как, Сан-Саныч? — спросил я.

Сан-Саныч был азербайджанцем, и все, кроме меня, все его звали просто «Сашка».

- Паршиво! - ответил он сипло.

Мы зашли в неотделанную комнату с бетонными стенами. Он поднял на меня глаза полные вселенской боли. Потом безвольно кивнул и поплелся вглубь комнаты. Разговор происходил на пороге.

- Чего ж, Ромыч?

Я красноречиво откашлялся.

- Да, брат, работать за нас никто не будет!

Кряхтя, он поднял колено на первую ступеньку козла. Дык ведь это сказал я с удвоенной энергией. Оно понятно! Сопли заделывать хуже, чем заново штукатурить!Он поставил второе колено на ступеньку козла. Куда уж хуже! Фейгин говорит: работы на пять минут!

Я смотрелся так, как будто желая и в самом деле удостовериться, на сколько минут здесь работы. Уже трое носилок перетаскали конца нет!

Сан Саныч поставил колено на верх козла. Таскать не перетаскать сказал я. Вот, если бы она по-щучьему велению...Тихонько матерясь, практически, про себя, он влез на козла и распрямился, как альпинист, достигнувший вершины пика Ленина, причем в лютую непогоду.

- Фейгин говорит, работать надо! А мы не работаем!

- Как же еще работать кажется?

- Сколько ни работай, что бы кто похвалил или спасибо сказал, - пожаловался он и вдруг властно скомандовал. - Подай сокол!

Я подал ему сокол с раствором. Он взял его в левую руку, как художник мольберт, и зачерпнул мастерком немного раствора. Его руки с большими толстыми пальцами были похожи на лапы черепахи, а брезентовая спецовка из грубого брезента на панцирь. Серые брызги раствора попали ему на лицо. Но даже в таком состоянии он делал свою работу очень ловко, и казалось, что деревянная ручка мастерка продолжение его кисти, такого же цементного цвета.

- Ну ничего Какие наши годы... прокряхтел он, бросая штукатурку на потолок, ох, нет...

Он присел на корточки, как петух на насесте.

- Ром...

- Да, дядя Саш?

- У тебя деньги есть? До завтра.

- Дядя Саш, ботиночки пылят, в кармане не рубля... Мелочью если наберу...

- А нет, ну, ладно, ладно, ладно. Нет, тогда, ладно.

Кряхтя, и опять в несколько этапов, Сан Саныч слез с козла и суетливо затоптался на одном месте. Внезапно его лицо перекосилось, а глаза выразили нестерпимую боль.Торопливо, трясущимися руками, как сердечник за валидолом, он полез в карман и извлек из него пачку «Дымка». Знакомая голубоватая пачка, словно подмигнула мне.

- Покури, сынок! На тебе сигарету.

Его толстые, в цементной корке пальцы, долго выковыривали сигарету из пачки.

- Закуривай, сынок! На тебе спички, бери!

Он зажег спичку и дал мне прикурить.

- Перекуривай, сынок!

Сам он курить был не в состоянии. Но я видел, что ему полегчало.

Для большего эффекта я еще немного выждал и, как фокусник, извлек из телогрейки приготовленную бутылку "Жигулевского". (Опыт службы в спортроте советской армии).

Сан Саныч обрадовался меньше, чем я ожидал. Несколько секунд тупо смотрел на темное стекло с золотистой наклейкой. Горячо заверил, мол, чтобы я не сомневался, что отдаст сразу же, как только сможет, просто чтобы я не боялся, потом довольно спокойно, но как-то страдальчески выпил, и уж не знаю, насколько ему это помогло дожить до той минуты, когда на согнутых ногах прибежал дебеловатый Колька и с большой сноровкой извлек из внешнего кармана телогрейки бутылку «Русской».

Глава 7. Эхолалия

- Я не могу, шляются, как до себя. Каждый третий у меня депрессия, депрессия! - сказала медсестра.

Я давно привык к её странностям. Только никак не мог понять этимологии ее разреза глаз: то ли примесь восточной крови, то ли легкая степень синдрома Дауна.

- Чего ты завелась? - сказала врачиха.

- Я где-то читал, что Сергий Радонежский не хотел изгонять из своей послушницы беса. Не мною, говорит, посажено, не мне и изгонять.

Врачиха метнула в меня свирепый взгляд, и я поднял обе руки.

- Не стало настроения листья падают. А ты что думал, что после лета опять лето? Коньяк!

- Все сказала?

- Может, я в другой раз зайду?

- Сиди! - с дружеской грубоватостью приказала врач. - Опять пропадешь! Почему так долго не приходит?

- Да сам не знаю. Хорошо-то как у вас тут!

- Хорошо у нас тут! А людям, может, нужно, - завелась опять эта бесноватая. - Я ходил по парку у меня депрессия. Ходи на работу! Там депрессии не будет. Повторяю: коньяк! Замолчи уже! Коньяк!

- Ну где же? Разливайте! - сказал я.

- Уймитесь оба! - рявкнула, наконец, врачиха. - Как мать?

- Как всегда.

- А отец?

- То же, как всегда.

Врачиха устремила вдаль затуманенный взгляд.

- Везет же дурным бабам!

- На скачках не пробовали играть? - спросил я. - И не пробуйте! Там все схвачено.

- Ладно, ладно. Как сам?

- Все лучше и лучше.

- А чего пришел? - сказала сестра.

- Тянет, - я пожал плечами.

- Его тянет, - сказала врачиха медсестре. - А чего из армии ушёл?

- В наш век все клонится к упадку.

- Все ясно. Молодец, что вернулся в институт.

-- Работаю пока на кафедре.

- Любишь свою работу? - спросила медсестра.

- Нет больше сил наслаждаться!

- Все с тобой ясно. Как пальцы?

- Отрастают.

- В смысле? - сказала медсестра.

Как ни странно, кочерыжка у нее варила. Вообще, была себе на уме. Думаю, та бесноватая послушница Радонежского тоже не только лыком была шита.

- Тебе же ничего не ампутировали, - медсестра совсем прищурилась.

- Хотели! - сказал я.

- Ему хотели, - сказала врачиха.

- У меня фантомная ампутация. Я так вижу.

- Он так видит, - сказала врачиха. - У него фантомная ампутация.

- А у вас эхолалия! - буркнула медсестра.

- Эхо что у меня?

- Эхолалия, сказала медсестра.

- Умна-а-я! - протянула врачиха в своей не окончательно преодоленной деревенской манере.

- Рад, что сохранил пальцы? - спросила медсестра.

- Нет. Как нет?

- Я хотел, чтобы мне их отрезали и приделали титановую кошку.

- Он шутит, - сказала врачиха и уже делово посмотрела на меня. - Рецепт нужен? -

- Рецепт? Рецепт да, пригодится.

- Что значит, пригодится? Ты смотри, лекарства пить не бросай!

- И альпинизм свой не бросай! - приказала медсестра.

- Есть не бросать альпинизм!

- Как Полина? - спросила врачиха.

- Нормально. Хочет, чтобы я бросил альпинизм.

- Ладно. Главное, смотри, сам ее не бросай ее! Такая баба за тебя пошла!

- Еще не факт.

- Как это не факт? У меня испытательный срок.

Врачиха начала уже что-то писать в моей карте. У него испытательный срок, - сказала она, не поднимая головы.

- А у вас эхолалия, - сказал я.

- Еще один! Как с Полиной? Спите вместе? Может выписать тебе чего?

- Спасибо, своими силами.

- А то смотри, будешь всю ночь ее гонять.

- Хорошо. И циклодол тогда еще...

- А это тебе еще зачем? - насторожилась медсестра.

- На всякий пожарный случай, - сказал я.

- На всякий пожарный, - сказала врачиха, не поднимая головы.

- От левитации, - сказал я.

- Выпиши ему врачиха наклонилась к уху медсестры и стала ей что-то нашептывать.

Пока они шептались, я достал блокнот.

- Нет, нет, нет, пожалуйста, - сказал я. - Продолжайте. Рифма пришла: сессия депрессия.

- Я слушала запись с твоими песнями, сказала медсестра. Вызывает депрессивное ощущение.

- Мир в целом вызывает депрессивное ощущение, мир не лучезарен. Как это у немцев Вельтшмерц.

- Вельш... что? - переспросила врачиха.

- Вельтшмерц. Мировая скорбь.

- Скорбь - бог с ней. Видения, галлюцинации? Больше не повторяются?

- Нет.

- Нет?

- Практически.

- К нам тут ходит одна практически беременная, - сказала врачиха. А то смотри... Полежишь на литии. В хорошем санатории...

- Спасибо! Обдумаю ваше предложение.

Я встал, забирая со стола рецепт.

- Печать не забудь поставить, мировая скорбь!

- Вельтшмерц! - подсказала медсестра.

- Запоминай, запоминай, - кивнула ей врачиха, - меня потом научишь.

Глава 9. Экспириенс -1

Электричка подползала к конечной станции. Край Москвы лежал черный и леденящий. Манящий, как земля для моряка, вернувшегося из плаванья. Я дрожал от вожделения, я хотел пронзить его насквозь, пройти сквозь него, как раскаленный нож сквозь масло или метеорит через атмосферу Земли. Идти куда глаза глядят. Долго, до сумерек, брести по абстрактным и мрачным проспектам, по просторным районам окраин, построенным для циклопов, там где много простора, зелени, космические расстояния. Не было случая, чтобы у меня не улетучилась тоска, когда я бродил по этим жилым космодромам.«Тройка», как всегда, словно начинает большое космическое путешествие, и вот я уже лечу сквозь вечность и звезды по какому-то вселенскому зимнему лесу.В 18:15 под предлогом немедленной покупки батареек у метро Новогиреево (три остановки на метро от института ещё минут десять пешком до остановки быстрым шагом) я уже иду вдоль сталинского дома на Авиамоторной, настроение, как говорил Гагарин, рабочее. Что-то мокрое прилипает к лицу и наушникам.Я решаю дослушать трек «Тройка» до конца, и для этого приходится удлинить походку к мокрому входу метро до трёх минут (именно столько длится первый трек компакта). «Тройка» идеально подготавливает к выходу из Энрофа и долгожданному прорыву в Шаданакар.В 17:20 поезд несёт меня уже по невероятным туннелям в сторону станций Шоссе Энтузиастов и Перово под первые звуки трека «Вальс». Расстегиваю куртку и надеваю капюшон поверх шапки удается придать себе более или менее нормальный вид.Нажимаю кнопку «Бэквэд», и станцию «Перово» опять встречаю под трек «Вальс», и в продолжении следующих четырех без малого минут нахожусь под властью свиридовского психоделика, запаха метро и жутких подземных шумов.Изобилие окраинного народа начинает бесить, а кнопка power bass умножает мою нервозность в несколько раз. Распихав всех, я выбираюсь из поезда и выхожу на станции Новогиреево. Народу тут ещё больше. Рука тянется к кнопке «бэквэд», и вот летучие скрипки опять уносят меня в облака.«Весна и осень» что-то вроде прелюдии к спектаклю, где весь мир театр, а люди актеры.Троллейбус тот самый троллейбус аккумулирует пассажиров. Смотрю на плеер осталось около двух минут до конца трека, столько же у меня, чтобы добраться до этого рогатого чудища. За доли секунды выбираю наиболее быстрый маршрут и срываюсь с места навстречу курящим мужикам и серому переходу. Прыгаю на подножку, двери закрываются за мной, а я падаю на сиденье.Вспоминаю про билет, встаю. Кнопка stop прерывает мой трип на время приобретения билета, чтобы продолжить его композицией «Романс», вступительными тактами виолончели, кислотно-низкими, как контральто богини, когда троллейбус два раза повернет направо и выпрыгнет прямо под ее окна.От дома Абрам я пошёл к Новогиреево пешком. Дорожка парка была коричневой, с золотом, отполированная лимонными листьями. Ноги утопали в них по щиколотку. Больше всего было кленовых, одинакового оттенка, размера и формы. Я пинал их ногой, чтобы почувствовать, что это, действительно, листья, а не миллионы трафаретов, разбросанных для какого-то гигантского натюрморта. Высокие облака пропускали свет, как матовое стекло, и только на горизонте небо было чистое. Свет струился из синевы на горизонте, пробивая остатки листвы на деревьях, и мне казалось, что я иду по маленькому астероиду. Наверное, именно в такую погоду люди и решили, что земля это блюдце. Верхушки елей за высоким зеленым забором были так высоко, что казалось, они растут на склоне горы. В белом небе, над черными ветвями дубов и лип каркало воронье. Небо было белое, как глаза слепого, и хотелось, чтобы из него скорее пошел снег.Я включил плеер и стал слушать лекции о Прусте, которые Мамардашвили читал во ВГИКе в прошлом году.- Ницше пишет человеку, который обратился к нему с письмом, или после какого-то разговора, во время которого было сказано этим корреспондентом Ницше, что он его наконец-то понял и тем самым приобрел. На что Ницше ему в письме отвечает: «Вы наконец-то нашли меня, теперь вся проблема состоит в том, чтобы меня потерять». И подписывает Der Gekreuzigte, то есть Распятый. Встает образ крестной муки, распятия на мысли или на том, что могло бы быть мыслью. Распятый на том, что могло бы быть, если бы было кстати. Но нет, не сошлось. Значит, то, о чем мы говорим, мысль или состояние понимания, мало того, что представляет возможную невозможность, если в конце концов все сошлось (в конце концов все сходится, и фигура греческого трагического героя есть символ того, что в конце все сходится), то этого сошедшегося тоже нельзя иметь. Нельзя иметь в том смысле, что это нельзя, раз получив, положить в карман и тем самым иметь и потом, когда тебе надо, к этому снова обращаться.- У гроба карманов нет.- Рома, как всегда, афористичен И вот, оказывается, те состояния, которые мы называем мыслью, они, даже если и есть, не поддаются владению или удержанию. То есть они обладают следующим признаком: в них нужно каждый раз снова впадать. Слово «впадать» здесь звучит примерно, как «впадать в ересь». Пастернак в известных стихотворных строках говорил так: «Впадать в неслыханную простоту».