Там, где много всякой синевы

—Да, ты знаешь, стал слышать всякую дрянь. По ночам. Как холодильник останавливается. Смотришь сон про лебедя, и вдруг! — Я передразнил грохот холодильника. — Надо всем доложить, что он отработал! Или соседи в шесть утра радио включат... — я передразнил радио, а потом — начало гимна: "Вставай нерушимый!.."

Наконец систер засмеялась, правда, сквозь гримаску.

— Вам самому надо на радио работать.

— Что ж, злюка такая!.. Ладно, пойду, дойду до радио. Доктор сказал: ходить, ходить.

— Ладно уж… успеете в свой будуар.

Глава 6. Новое платье Насти Филипповой

— Филиппова! — крикнула Волкова. — Не совращай наших мужиков! Опять голая пришла на работу!

— Не голая, а в женском.

Настя Филиппова была натура творческая: она рисовала гуашью пейзажи и сама себе шила все эти авангардные наряды. Её новое платье, сшитое, а точнее, собранное из бежевого льна, было ниже колен и даже без выреза сверху, но передняя и задняя его части соединялись шестью едва заметными тесемками, и стоило Насти с ее идеальным сложением и высокими тяжелыми бедрами повернуться, шевельнуться, было отчетливо видно, что под платьем ничего нет. Когда же возникало естественное любопытство узнать, что же там все-таки есть, так оказывалось, что это только на первый взгляд просто, а на самом же деле, ходи рядом с ней хоть целый день, все равно ничего не увидишь и потратишь день зря!

— Платье — шутка! — сказала Таня-2. — Тебе, Насть, не жалко мужчин?

— Если узнаю, что кому-то станет плохо, я его пожалею.

— Нет! Это не кафедра! — сказала Волкова. — Это какой-то бордель!

При слове бордель, Гера оторвался от своего паяльника и встал.

Гера был нещадно близорук, ряб, как обитатель средневековых трущоб, и вечно болел зубами, но это не мешало ему иметь прекрасную жену и трех очаровательных светловолосых детей. Настоящих московских арийцев. Что значит, порода в человеке!

При всём при этом Гера, в моем понимании, был настоящий герой-отец. Помимо своих обязанностей инженера кафедры он непрерывно что-то лудил, паял, чинил бесконечный поток приемников, утюгов, фонариков, электронных весов и так далее, которые ему несли со всего института. По выходным они с начлабом строили дачи, а когда, по словам Геры, ему «очень нужны были деньги», он вываривал в морге скелеты из бесхозных трупов.

Я старался во всем на него равняться, но мало результативно.

Согнувшись в три погибели, Гера внимательно поелозил своими очками +10 по платью Насти и вынес, как всегда, веский вердикт.

— От моделей ученических… — изрёк он, выпрямившись и подняв указательный палец, — к кораблям космическим!

Мы засмеялись. Только Настя невозмутимо посмотрела на Геру из-под своей челки, а ля женщина-вамп.

— У меня еще совсем летнее есть… Я в нем шла по Дерибасовской, с Аркадии, и один мужик упал передо мной на колени с охапкой белых роз, а потом подошел милиционер и сказал: «Гражданка! Срочно оденьтесь! Или уж разденьтесь совсем!».

В кабинет вошла одна из подруг Волковой, и я вздрогнул — Абрам без разбора плодила свои копии, симулякры, клоны и жирандоли (таким роскошным словцом называют Это французы) — этот московский фарфоровый завод работал без выходных. Странно, как родная сестра не попала под такую щедрую раздачу.

— Тань, извини, что отвлекаю... — сказал жирандоль Абрам.

— Не извиняйся! Просто не больше отвлекай, — как сплюнула Волкова и повернулась ко мне. — Это — Ольга с кафедры физики.

— Ее подруга, — сказала Ольга.

— Не скули! А это — Рома, мой бывший…

— Бывший?

— Одноклассник.

— Бывших одноклассников не бывает! — сказала Ольга и стрельнула мне в глаза со значением.

Меня даже передернуло. В хорошем смысле.

— Очень приятно! — сказал я, как всегда волнуясь в подобной ситуации.

— Здасьте! — сказала Ольга и повернулась к Волковой. — Ты куда пропала? У Петьки опять зависла?

— Не напоминай!.. В общем ты его не знаешь… Славик. У него копейка такая рыжая.

— Да? И где он тебя склеил, карга ты старая?

— Сама ты старая! Он с нашими на Кюкюртлю ходил. Он меня уже три раза до работы подвозил.

— И какой у него? Рассказывай.

— Что какой?

— Коза тупая, что какой! Бизнес, говорю, какой?

— Дура-лошадь, у нас отношения!

— Ага, как у вас — так отношения, а как у нас — так «проверено: мин — нет!» в подворотне и трындец! Слушай, мне тут срочно надо в химчистку брюки сдать, а то там скоро обед… Мы на работу идём?

Волкова состроила кислую мину.

— Ладно, поняла. Слушай, а ты в чем пойдешь, дай мне твою рубашку голубенькую?

— Здравствуй, я ваша Маша! А я в чем пойду? В этом?

Волкова растопыривает полы белого химического халата.

— А что? Тебе идёт! — сказала Ольга. — Так и езжай, доктор!

— Клизму только не забудь, — сказал я.

— Дурак! — сказала Волкова, позирую, как модель. — Я в поисках серьезных отношений! Анал и гербалайф не предлагать.

— Королева! — сказал Гера. — Спинным мозгом чую.

— Бензоколонки, — сказал я.

— Он сегодня напрашивается, — Волкова кивнула в мою сторону.

— Влюбился что ли? — сказала Ольга.

— Да он за мной с девятого класса бегает!

— А хочешь…я…я… тебе свою блузку от Ив Сен-Лорана дам? — сказала Ольга.

— Ты в химчистку не опоздаешь?

— Ладно, после обеда.. — Ольга не договорилась, а точнее, мгновенно онемела, потому что в «Ноту» ворвался Князь.

— Бормота не у вас? В мастерской опять ничего не найдешь!

— Картина Пластова "Фашист пролетел", — сказала Настя.

Мы засмеялись.

— Дураки! Чего ржете? Там ребенка убили! — сказала Волкова.

— Это я его сейчас убью!

Настя медленно подошла к Князю и вместо приветствия молча и как-то профессионально повисла у него на шее. Меня всегда поражала та необыкновенная грация и пылкость, с какой она повисала на шее своих многочисленных любовников, словно одна из самых смелых модификаций чеховской Душечки, и тут же начинала что-то мурлыкать своему мужчине непосредственно в среднее ухо. Впрочем, Князь был единственным, о ком Настя говорила «мой любимый мужчина», а Князь всегда брал ее в Крым — пока они лазили по скалам, Настя плавала с аквалангом и рисовала гуашью. Разумеется, Князь был ей не пара, я даже не знаю, кто был бы ему парой, не считая Абрам, но между ними был, словно пакт о ненападении. Вокруг Абрам, вообще, даже после их разрыва с Далёковым, точно висело защитное поле. Как бы там ни было, я верил, что Настя еще найдет своего «любимого мужчину». Я просто представить себе не мог, что кто-то из моих друзей не будет счастлив.

Как ни очаровательна была Настя, повиснув на шее Князя, она сразу как-то поблекла на его фоне.

Надо сказать, Князь вообще очень странно смотрелся на кафедре химии МЭИ среди всех этих электрохимических приборов и слесарного инструмента. Как Марло Брандо с паяльником. Как Тони Кертис с пробиркой. А вот горы были как будто созданы для него. С горами у него было конгениальное обаяние. И ладно бы писанный был красавец, но он улыбался, и все живое поворачивалось к нему, как к солнцу. Очень тактичен был с девушками, как молодой бог. Кажется, Эльдар Рязанов, говорил, что в России есть и мужчины, и женщины звездного обаяния, но они не идут в актеры, вот в чем беда. Кино — не для таких, как они. Для них — это двигать мировую науку, уходить в небо, в горы, в море. В крайнем случае, лежать озером, отражать облака.

Князь закончил геологический, по образованию был маркшейдер — горный инженер, но, как и Абрам, работал и учился в аспирантуре в МЭИ. Волкова, как сердобольная мамаша, всем нашим находила работу. И теплое местечко. Все пользовались ее многочисленными и какими-то даже сакральными связями. Чего я только не насмотрелся здесь, но Волкова и меня мистифицировала своей способностью обаять такое количество людей. Институт был, как небольшой город — каждый день к ней приходили ее бесконечные друзья и приятели из института, и казалось, что просто какие-то московские знакомые заехали на чай.

— Опять ни одного напильника! — продолжал буйствовать Князь. — Сейчас найду Бормоту — убью!

— Как я люблю, Кавказ мой величавый, твоих сынов воинственные нравы! — сказал я.

— Нет, правда, не видели фашиста? — не унимался Князь, как ни в чем ни бывало, продолжая держать на себе Настю, впрочем, ее тело в символическом льняном одеянии заметно поубавило его воинственность. — Специально поперся на работу — крючья поправить. Алкаш малолетний!

— Бессмертный! Тебя же тянет на малолеток, — сказала Волкова.

— В педофилии замечен не был, но по вечерам бегал по стадиону с новичками... сказал я.

— А вот сделаешь КМСа, тоже будешь с новичками бегать!

— Да, да, ну как же, слышал!

Настя, наконец, отпустила своего любимого мужчину, и мы с Князем обнялись.

— Так! А это что такое? Князь!

Я стукнул его в живот.

— У холодильника спишь?

— Это диафрагма! У тебя такое еще не выросло.

— Да куда нам микрофонным шептунам. Поздравляю!

— Спасибо!

— И Макс с вами был?

— Да, и Макс.

— А Лева?

— И Лева, и Джон, и Каймачников.

— Ну, даете! А Саит?

— Саит погиб.

— Правда? Не знал.

— Да вот… Еще весной.

— Надо же, не знал. А Белый?

— И Белый.

— А Далёков был?

— Далёкову не до гор — он женится.

— Не понял.

— Я тоже не сразу поверил.

— Такими вещами не шутят.

— Какие уж тут шутки?

— Да ну тебя! Князь? Нет, я не верю! Разыгрываешь? На ком?

— А я знаю? Большой оригинал! Приходите, говорит, через месяц — будет много водки.

— Нет, я тебе не верю!

— Я тоже не верил.

— Да, ладно, разыгрываешь? Нет? Нет!!! Черт! Серьезно?!

Я посмотрел на Волкову.

— Не хотела вас со Сташевской расстраивать.

— Да вы чего, мужики? Нет, правда?

— Горькая! — казала Волкова. — Как я, а! Хороший каламбур!

— Ох, Княже, Княже. Ну как же так?!.. Мы так и не съездили втроем на Норд-Кап. Нет, так нельзя! Надо ехать в горы!

— Надо ехать в горы! — сказал Князь.

— Надо ехать в горы!

— Надо ехать в горы!

— Нет, правда, волюшку бы, да в горушку! — сказал я.

— А я тебе о чём говорю? Надо ехать в горы!

— Нет! Правда! Надо ехать в горы!

— Горы до осеннего Крыма предложить не могу, но есть путевка на стройку в Кирсановку, — сказала Волкова. — Рома, ты как на счёт того, чтобы опроститься?

— Я за любой кипеж, кроме конца света.

— Правда? Отлично! Не посылать же кандидатов наук.

— Вот, зараза!

— Один-один, — сказал Гера.

Он уже опять вонял паяльником в своем углу у окна.

Глава 7.

Кирсановка

Стройка институтского дома отдыха в Кирсановке была хорошим стимулом, чтобы снова начать тренировки, но с моим напарником Санычем никак не удавалось наладить ритм.

— Ну как, Сан-Саныч? — спросил я с утра.

Сан-Саныч был азербайджанцем лет пятидесяти, и все, кроме меня, все его звали просто «Сашка».

— Паршиво! — просипел он, словно часть пыли, которая осела на его побелевшей робе, проникла в его легкие.

Мы зашли в неотделанную комнату с бетонными стенами. Он поднял на меня глаза полные вселенской боли. Потом безвольно кивнул и поплелся вглубь комнаты. Разговор происходил на пороге.

— Чего ж, Ромыч?

Я красноречиво откашлялся.

— Да, брат, работать за нас никто не будет!

Кряхтя, Саныч поднял колено на первую ступеньку козла.

— Дык ведь это... — сказал я с удвоенной энергией. — Оно понятно!

— Сопли заделывать хуже, чем заново штукатурить!

Он поставил второе колено на ступеньку козла.

— Куда уж хуже! Фейгин говорит: работы на пять минут!

Я смотрелся так, как будто желая и в самом деле удостовериться, на сколько минут здесь работы.

— Уже трое носилок перетаскали — конца нет!

— Таскать не перетаскать!

Саныч поставил колено на верх козла.

— Вот, если бы она по-щучьему велению...

Тихонько матерясь, практически, про себя, он влез на козла и распрямился, как альпинист, достигнувший вершины пика Ленина, причем в лютую непогоду.

— Фейгин говорит, работать надо! А мы не работаем!

— Как же еще работать кажется?

— Сколько ни работай, что бы кто похвалил или спасибо сказал, — пожаловался он и вдруг властно скомандовал. — Подай сокол!

Я подал сокол с раствором. Он взял его в левую руку, как художник мольберт, и зачерпнул мастерком немного раствора. Его руки с большими толстыми пальцами были похожи на лапы черепахи, а брезентовая спецовка из грубого брезента на панцирь. Серые брызги раствора попали ему на лицо. Но даже в таком состоянии он делал свою работу очень ловко, и казалось, что деревянная ручка мастерка продолжение его кисти, такого же цементного цвета.

— Ну ничего... Какие наши годы... прокряхтел он, бросая штукатурку на потолок, ох, нет...

Саныч присел на корточки, как петух на насесте.

— Ром...

— Да, дядя Саш?

— У тебя деньги есть? До завтра.

— Дядя Саш, ботиночки пылят, в кармане не рубля...

— А нет, ну, ладно, ладно, ладно. Нет, тогда, ладно.

Кряхтя, и опять в несколько этапов, Саныч слез с козла и суетливо затоптался на одном месте. Внезапно его лицо перекосилось, а глаза выразили нестерпимую боль.

Торопливо, трясущимися руками, как сердечник за валидолом, он полез в карман и извлек из него пачку «Дымка». Знакомая голубоватая пачка, словно подмигнула мне.

— Покури, сынок! На тебе сигарету.

Его толстые, в цементной корке пальцы, долго выковыривали сигарету из пачки.

— Закуривай, сынок! На тебе спички, бери!

Он зажег спичку и дал мне прикурить.

— Перекуривай, сынок!

Сам он курить был не в состоянии. Но я видел, что ему полегчало.

Для большего эффекта я еще немного выждал и, как фокусник, извлек из телогрейки приготовленную бутылку "Жигулевского". (Опыт службы в спортроте советской армии).

Саныч обрадовался меньше, чем я ожидал. Несколько секунд тупо смотрел на темное стекло с золотистой наклейкой. Горячо заверил, мол, чтобы я не сомневался, что отдаст сразу же, как только сможет, просто чтобы я не боялся, потом довольно спокойно, но как-то страдальчески выпил, и уж не знаю, насколько ему это помогло дожить до той минуты, когда на согнутых ногах прибежал дебеловатый Колька и с большой сноровкой извлек из внешнего кармана телогрейки бутылку «Русской».

Глава 8.

Эхолалия

— Я не могу, шляются, как до себя. Каждый третий у меня депрессия, депрессия! — начала медсестра, едва я переступил порог кабинета.

Я давно привык к её эксцентричности. Только никак не мог понять этимологии ее разреза глаз: то ли примесь восточной крови, то ли легкая степень синдрома Дауна.

— Чего ты завелась? — буркнула врач.

— Я где-то читал, что Сергий Радонежский не хотел изгонять из своей послушницы беса. Не мною, говорит, посажено, не мне и изгонять.

Врач метнула в меня свирепый взгляд, и я в раскаянии поднял руки.

— Не стало настроения листья падают. А ты что думал, что после лета опять лето? Коньяк!

— Все сказала?

— Может, я в другой раз зайду? — я приподнялся.

— Сиди! — с дружеской грубоватостью сказала врач. — Опять пропадешь! Почему так долго не приходит?

— Да сам не знаю. Хорошо-то как у вас тут!

— Хорошо у нас тут! А людям, может, нужно! — завелась опять эта бесноватая. — Я ходил по парку у меня депрессия. Ходи на работу! Там депрессии не будет. Повторяю: коньяк!

— Замолчи уже!

— Коньяк!

— Разливайте, барышня! — сказал я.

— Уймитесь оба! Как мать?

— Как всегда.

— А отец?

— То же, как всегда.

Врача устремила вдаль затуманенный взгляд. У неё были голубые глаза, хорошая фигура и грубоватое лицо.

— Везет же дурным бабам!

— На скачках не пробовали играть? — спросил я. — И не пробуйте!

— Ладно, ладно. Как сам?

— Все лучше и лучше.

— А чего пришел? — сказала сестра.

— Тянет, — я пожал плечами.

— Его тянет, — сказала врач медсестре. — А зачем из армии ушёл?

— Я сугубо штатский человек.

— Антидепрессанты помогают?

— Помогают? Да я вырос на антидепрессантах!

— Он вырос на антидепрессантах. Молодец, что вернулся в институт.

— Работаю пока на кафедре.

— Любишь свою работу? — спросила медсестра.

— Нет больше сил наслаждаться!

— Все с тобой ясно, — сказала врач. — Как пальцы?

— Отрастают.

— Пальцы? Тебе ж не ампутировали... — медсестра окончательно прищурилась.

— Хотели!

— Ему хотели, — сказала врач.

— У меня фантомная ампутация. Я так вижу.

— Он так видит, — сказала врач. — У него фантомная ампутация.

— А у вас эхолалия! — буркнула медсестра.

— Эхо что у меня?

— Эхолалия, — повторила медсестра тоном отличницы.

— Умна-а-я! — протянула врач в своей не окончательно преодоленной деревенской манере.

— Рад, что сохранил пальцы? — спросила медсестра.

— Нет.

— Как нет?

— Я хотел, чтобы мне их отрезали и приделали титановую кошку.

— Он шутит, — сказала врач и уже делово посмотрела на меня. — Рецепт нужен?

— Рецепт? Рецепт да, пригодится.

— Что значит, пригодится? Ты смотри, лекарства пить не бросай!

— И альпинизм свой не бросай! — приказала медсестра.

— Как Полина? — спросила врачиха.

— Нормально. Хочет, чтобы я бросил альпинизм.

— Ладно. Главное, смотри, сам ее не бросай ее! Такая баба за тебя пошла!

— Еще не факт.

— Как это не факт? — сказала медсестра.

— У меня испытательный срок.

Врачиха начала уже что-то писать в моей карте.

— У него испытательный срок, — сказала она, не поднимая головы.

— А у вас эхолалия, — сказал я.

— Еще один! Как с Полиной? Спите вместе? Может выписать тебе чего?

— Спасибо, своими средствами.

— А то смотри, будешь всю ночь ее гонять.

— Уговорили. И циклодол тогда еще...

— А это тебе еще зачем? — насторожилась медсестра.

— На всякий пожарный случай, — сказал я.

— На всякий пожарный, — сказала врачиха, не поднимая головы.

— В мае так трудно не впасть в левитацию, — сказал я.

— У него уже май!

— Вечный май!

— Выпиши ему... от вечного мая... — врач наклонилась к уху медсестры и стала ей что-то нашептывать.

Пока они шептались, я достал блокнот.

— Нет, нет, нет, пожалуйста, — сказал я. — Продолжайте. Рифма пришла: сессия депрессия.

— Я слушала запись с твоими песнями, — сказала медсестра. — Вызывает депрессивное ощущение.

— Мир в целом вызывает депрессивное ощущение, — сказал я. — мир не лучезарен. Как это у немцев... Вельтшмерц.

— Вельш... что? — переспросила врач.

— Вельтшмерц. Мировая скорбь.

— Скорбь — бог с ней. Видения, галлюцинации? Больше не было?

— Нет.

— Нет?

— Практически.

— К нам тут ходит одна практически беременная, — сказала врач. — А то смотри... Полежишь на литии. В хорошем санатории...

— Интересное предложение! Давайте дружить клиниками!

Я встал, забирая со стола рецепт.

— Печать не забудь поставить, мировая скорбь!

— Вельтшмерц! — подсказала медсестра.

— Запоминай, запоминай, — кивнула врачиха, — меня потом научишь.

Глава 9. Экспириенс -1

Электричка подползала к конечной станции. Край Москвы лежал черный и леденящий. Манящий, как земля для моряка, вернувшегося из плаванья. Я дрожал от вожделения, я хотел пронзить его насквозь, пройти сквозь него, как раскаленный нож сквозь масло или метеорит через атмосферу Земли. Идти куда глаза глядят. Долго, до сумерек, брести по абстрактным и мрачным проспектам, по просторным районам окраин, построенным для циклопов, там где много простора, зелени, космические расстояния. Не было случая, чтобы у меня не улетучилась тоска, когда я бродил по этим жилым космодромам.«Тройка», как всегда, словно начинает большое космическое путешествие, и вот я уже лечу сквозь вечность и звезды по какому-то вселенскому зимнему лесу.

В 18:15 под предлогом немедленной покупки батареек у метро Новогиреево (три остановки на метро от института ещё минут десять пешком до остановки быстрым шагом) я уже иду вдоль сталинского дома на Авиамоторной, настроение, как говорил Гагарин, рабочее. Что-то мокрое прилипает к лицу и наушникам.

Я решаю дослушать трек «Тройка» до конца, и для этого приходится удлинить походку к мокрому входу метро до трёх минут (именно столько длится первый трек компакта). «Тройка» идеально подготавливает к выходу из Энрофа и долгожданному прорыву в Шаданакар.

В 17:20 поезд несёт меня уже по невероятным туннелям в сторону станций Шоссе Энтузиастов и Перово под первые звуки трека «Вальс». Расстегиваю куртку и надеваю капюшон поверх шапки удается придать себе более или менее нормальный вид.

Нажимаю кнопку «Бэквэд», и станцию «Перово» опять встречаю под трек «Вальс», и в продолжении следующих четырех без малого минут нахожусь под властью свиридовского психоделика, запаха метро и жутких подземных шумов.Изобилие окраинного народа начинает бесить, а кнопка power bass умножает мою нервозность в несколько раз. Распихав всех, я выбираюсь из поезда и выхожу на станции Новогиреево. Народу тут ещё больше. Рука тянется к кнопке «бэквэд», и вот летучие скрипки опять уносят меня в облака.«Весна и осень» что-то вроде прелюдии к спектаклю, где весь мир театр, а люди актеры.

Троллейбус тот самый троллейбус аккумулирует пассажиров. Смотрю на плеер осталось около двух минут до конца трека, столько же у меня, чтобы добраться до этого рогатого чудища. За доли секунды выбираю наиболее быстрый маршрут и срываюсь с места навстречу курящим мужикам и серому переходу. Прыгаю на подножку, двери закрываются за мной, а я падаю на сиденье.Вспоминаю про билет, встаю. Кнопка stop прерывает мой трип на время приобретения билета, чтобы продолжить его композицией «Романс», вступительными тактами виолончели, кислотно-низкими, как контральто богини, когда троллейбус два раза повернет направо и выпрыгнет прямо под ее окна.

От дома Абрам я пошёл к Новогиреево пешком. Дорожка парка была коричневой, с золотом, отполированная лимонными листьями. Ноги утопали в них по щиколотку. Больше всего было кленовых, одинакового оттенка, размера и формы. Я пинал их ногой, чтобы почувствовать, что это, действительно, листья, а не миллионы трафаретов, разбросанных для какого-то гигантского натюрморта. Высокие облака пропускали свет, как матовое стекло, и только на горизонте небо было чистое. Свет струился из синевы на горизонте, пробивая остатки листвы на деревьях, и мне казалось, что я иду по маленькому астероиду. Наверное, именно в такую погоду люди и решили, что земля это блюдце. Верхушки елей за высоким зеленым забором были так высоко, что казалось, они растут на склоне горы. В белом небе, над черными ветвями дубов и лип каркало воронье. Небо было белое, как глаза слепого, и хотелось, чтобы из него скорее пошел снег.

Я включил плеер и стал слушать лекции о Прусте, которые Мамардашвили читал во ВГИКе в прошлом году.

— Ницше пишет человеку, который обратился к нему с письмом, или после какого-то разговора, во время которого было сказано этим корреспондентом Ницше, что он его наконец-то понял и тем самым приобрел. На что Ницше ему в письме отвечает: «Вы наконец-то нашли меня, теперь вся проблема состоит в том, чтобы меня потерять». И подписывает Der Gekreuzigte, то есть Распятый. Встает образ крестной муки, распятия на мысли или на том, что могло бы быть мыслью. Распятый на том, что могло бы быть, если бы было кстати. Но нет, не сошлось. Значит, то, о чем мы говорим, мысль или состояние понимания, мало того, что представляет возможную невозможность, если в конце концов все сошлось (в конце концов все сходится, и фигура греческого трагического героя есть символ того, что в конце все сходится), то этого сошедшегося тоже нельзя иметь. Нельзя иметь в том смысле, что это нельзя, раз получив, положить в карман и тем самым иметь и потом, когда тебе надо, к этому снова обращаться.