Там, где много всякой синевы

— Помогает ему такое родство?

— А ты что не слышал эту историю?

Далёков зажегся, как новогодняя ёлка.

— Борю один раз спросили.... В детской поликлинике. А вы не родственник того самого…

— Который «Му-му» написал.

— Да-да-да!

Далёков, наконец, рассмеялся на всю катушку, так, как только он умеет, с повизгиванием и приседаниями.

— Ну, вот, а ты переживаешь! — сказал я.

— Ты считаешь, я из-за этого переживаю? Славы земной? Маэстро, а вы читали Пруста?

— Не читал, но очень много слышал.

— От Мамардашвили, не иначе! Прочти! Литературное Писание! Доказательство бессмертия от творчества. Да, я забыл про самое главное!

Далёков извлёк из заднего кармана помятый паспорт.

— Смотри!

— Что смотреть?

— Отметка ЗАГСа.

— Отметка из ЗАГСа?! Да иди ты!

— Отметка ЗАГСа!

Я рассмотрел какую-то карандашную галочку на странице «Семейное положение».

— Вот так это, значит, выглядит? Карандаш-то хоть химический?

— Химический! Кстати, у Шаламова — целая философская поэма про химический карандаш!

— Стоп! Стоп! Стоп!

— Ладно! Свадьба в субботу. Только до субботы никому, хорошо?

— Могила! Князь, правда, уже всем доложил.

— Вот что, народ! Приезжайте ко мне, а? Свадьбы как таковой не будет. Мои предки считают, что я обрюхатил Абрам и бросил! Ты можешь себе такое представить? На той неделе мы поедем в Питер, а потом приезжайте ко мне, а?

Наконец, мы добрались до Вешняков.

— Скажи, я для всех вас просто бывший Абрам? Народ в Болшево проклял меня?

— На самом деле все по тебе скучают. Настроение похоронное.

— Эпоха жуткая, настроение гнуснейшее, атмосфера мерзопакостная. Но рыба Каме, тем не менее, была.

— А некоторым тут приснился сон, что ты просто закрутился.

— Да, мужик, если бы ты знал, насколько я закрутился!!! — он опустил голову. — Кстати, а ты знаешь, что Хрищатому до «зимнего барса» остался Хан и Корженевской.

Глава 16. Протокол НС №2

Несчастный случай, происшедший 5 мая на Алтае при восхождении на в.Корумду (3800м), С гребню, 3Б кат. сл. Подкаминер Д.Г.— рук, 1р. и Ник Е.В.— 2р (г.Москва). На восхождение вышли в двойке, к ним присоединились по своей инициативе супруги Налетовы М.А. и Н.В. (г.Омск). 4 мая поднялись на гребень, ночевали. 5 сентября продолжили подъем по гребню. При выходе с плеча С гребня к вершине группе встретился большой длинный карниз, который восходители стали обходить не по верху, а внутри, с подветренной стороны. Несмотря на то, что у группы были две веревки, они шли все вчетвером одной связкой, с разрывом друг от друга метров 15. Первым двигался Ник, в месте уменьшения карниза он пробил слой снега и вышел на основной гребень. Судя по всему, Ник, поднявшись наверх, не мог отойти на значительное расстояние от места выхода, сделал страховку через поясницу. Следующим пошел Подкаминер. В момент его выхода на гребень, участок снежного карниза обрушился, что повлекло за собой обрушение всего карниза, и четверых сорвало вниз. Это произошло в 16-30. С массой снега их вынесло на камни. Участники получили ряд тяжелых травм и переломов, их выбросило на снежный склон и лавиной повлекло вниз (они находились в поверхностном слое). Подкаминер и Налетова были засыпаны снегом примерно на полметра, но к моменту их обнаружения Ником не подавали признаков жизни. Ник, также травмированный, поставил палатку и перенес в нее Налетова, укрыв его спальным мешком. Затем связался по мобильному телефону со спасателями и родственниками в Новосибирске. К ночи Налетов умер. Гибель Подкаминера Дмитрия Герасимовича (40 лет), Налетовых Михаила Александровича (30 лет) и Натальи Владимировны (33 года) произошла вследствие многочисленных травм, полученных при падении по крутому снежно-скальному рельефу на 600м. Обстоятельствами, способствовавшими возникновению несчастного случая, по мнению комиссии, явились: самостоятельный выход на восхождение, подключение к группе-двойке еще двоих посторонних альпинистов (туристов?); тактические ошибки, передвижение вчетвером на одной веревке, без самостоятельных связок; — ненадежная страховка.

Глава 17. Сталкер

— Ты нарочно меня дразнишь?

— Прости! Сам не знаю, зачем начал.

— Ты нарочно издеваешься, да?

— Извини, глупо вышло.

— Какая новость?

— Это не моя тайна.

— Тайны! Тайны! Вечно у тебя какие-то тайны!

— Начни уже свои писать там.

— Миленький! Ну как же я еще узнаю, любишь ты меня или нет?

— Ну, хорошо, не реви белугой. Хочешь скажу новость?

— Хочу!

— Я, конечно, подонок.

— Это новость?

— У Далёкова в субботу свадьба.

— Господи!

— Что с тобой?

— Сволочи!

— О боже!

— Сволочи! Сволочи!

— Я только исполнял свой долг гонца.

— Какие же вы все сволочи!

— Я весть принёс, но я их не венчал.

— Кто она?

— Похоже, одноклассница какая-то.

— Ну, все я, все. Я нормально. Так кто она?

— Какая-то первая любовь… Он три дня вопил. От счастья, как я понял из его несвязной речи.

— Сволочи! Сволочи вы! Какие же вы все сволочи!

— Нет, точно, правда любит тишину.

— Лучше бы он помер.

— Не каркай.

— Сволочи! Как я вас всех ненавижу!

— Не опускайся, как Гамлет, до человеконенавистничества.

— Ром, помнишь, летом в твоем дневнике была одна фраза?..

— Фраза? Вообще-то я стараюсь вести дневник так, чтобы не смущать цензора.

— Приехал Митяй и сказал, что все разбились на пары, кроме Поликсены.

— Да, что-то припоминаю…

— Тебя обрадовало это?

— Что все разбились на пары?

— Что все, кроме меня.

— Ну, осталось тебе только разбиться на пару!

— Нет! Правда, тебя обрадовало это?

— Я прыгал на одной ноге.

— Правда, прыгал?..

— Фигурально.

— Фигурально... Так вот... Митяй сказал неправду!

— Митяй сказал неправду?

— То есть, Митяй не виноват. Он не знал. Никто ничего не знал. Никто ничего не знал, а Он был… Прости, я сделала тебе больно!

— Я его знаю?

— Нет, не знаешь. Его нет на фотографиях.

— Он вампир?

— Нет, он хороший.

— Хороший вампир?

— Не вампир. Просто у нас был общий привал. Только ты не думай. Ничего не было. Даже он ничего не знал. Я просто не смела ему, признаться. Никто ничего не знал, а Он был. Я просто смотрела на него, и на это озеро колдовское, и у меня было такое спокойствие на душе. Просто быть рядом, видеть его — это было такое счастье. Ох! Прости меня! Ты удивлён?

— Не очень.

— Не очень?

— Ты же смотрела «Сталкера»?

— Мой любимый фильм.

— Да что ты? А знаешь, кого я видел у Книжного мира на Калининском?

— Не знаю.

— Твоего любимого Сталкера.

— Моего любимого Сталкера?

— Стоял у входа в васильковом костюме. Таком ярко васильковом.

— А, Сталкера!

— Кайдановского. Я сначала подумал, джинсы. Нет. Костюм! Но васильковый. Ярко васильковый.

— И что? Я не понимаю.

— Так. К слову пришлось. Разговор поддержать. У него непростая судьба.

— У Кайдановского?

— Говорят, считает себя актером одной роли. С женщинами не уживается. Одним, словом, Сталкер.

— Актер одной роли — Сталкер?

— Какой же еще? Так, вот, я слышал о таких вещах. Это почти болезнь. Но я Кайдановского, наоборот, еще больше полюбил. А ты знаешь, что он, как Абрам, в своем кругу. Знает абсолютно все.

— Ты к чему ты это все?

— Просто так. Я вышел через полчаса, а он все стоял.

— Прости, это, правда, удар ниже пояса.

— Только не говори красиво! Так вот я приехал в Книжный мир, чтобы продать барыгам свои книги. Они всегда там стоят, спрашивают, чего мол несете?

— Книги? Зачем?

— Как говорит один мой новый коллега, деньги были очень нужны. Вечером накануне я шел по парку и вдруг услышал, как Леонтьев поет «Дельтаплан». Это музыка Артемьева, знаешь?

— Который для Тарковского все пишет?

— Именно! И я вдруг решил все-таки поехать с вами на Алтай. Черт с ней с кафедрой! Но нужны были деньги. Сорок рублей. Барыга мне говорит: Старик, ты пришел из вчерашнего дня. «Мастер», то да сё… Это уже никому не нужно! Тогда я занял у тети Иры…

— Ты покупал путевку?

— Да, какой-то морок нашёл… Купил, посмотрел, как рядом с вашими фамилиями напишут мою, потом приехал на другой день, еще один, третий день, отстоял в очереди. Сдал путевку, отдал деньги тете Ире. Она говорит: «Помогло?» Я говорю: «Да».

— Ничего не понимаю.

— Я тоже.

Мы немного помолчали. Было о чём.

— Но ты молодец. Я бы под калёным железом не признался.

— В чём?

— В том же, что и ты...

— Я не понимаю. Ты о чём? Кто она?

— Это не важно.

— Таня, Маша, Лена?

— Перечисляй уж всех.

— Я не понимаю...

— Когнитивный диссонанс?

— Как же так?

— Ну, как-то так...

— Прости меня, у меня что-то с головой... Я ничего не понимаю.

Я стоял к ней спиной. Чайник шумел на плите. Пламя было синее, синее, неестественной синевы, как будто в него подмешали чернил.

«За туманом, за дождём, за много-много километров есть один аэродром, где много всякой синевы. Там стоит мой человек и щурится от теплых ветров, и не знает, что пока задержан вылет из Москвы», — вспомнилась мне «Погода» Визбора.

— Я тебе не верю! Чтобы ты не говорил, я тебе не верю.

«Вот черт!» подумал я. Я открыл горячий кран и подставил левую руку. С глазами сразу стало лучше. Я подумал, что я способен вытерпеть все, даже это.

— Но ты ведь тогда клялся, что любишь меня!!!

— Причем здесь э т о?

— Как причем?

— И ты все это время любил другую? — услышал я где-то далеко за спиной и развел руками. Я нарочно широко развел руки, чтобы она хорошо рассмотрела мой жест.

— Я не верю тебе.

— Я сам себе не верю.

— Какая же ты сволочь.

— Я знаю.

— Сволочь, сволочь, сволочь, сволочь, сволочь....

— Ладно, достаточно.

— И ты все это время любил другую?

Я развел руками. Со стороны спины это было еще красноречивее, я думаю.

— Но как же можно было, я не понимаю, столько времени претворяться!? И это было всегда?

— А то сказал, что я претворялся? В физике это называется «Проблема ландшафта».

— Кто?!

— Зря ты гадаешь. Я себе-то не могу этого сказать.

— Ну, кто, скажи, пожалуйста... — попросила она, льстясь и беря меня под руку.

— Твои военные хитрости совершенно не к месту.

— Ну, пожалуйста... — она склонила голову на бок и льстиво улыбнулась.

— Нет.

— О, Господи! Что же это делается? — сказала она сипло и добавила уже баритоном. — Да что это такое? ну, за что, за что?

— Мне обязательно комментировать?

И ту она разрыдалась. Слезы, тушь — все размазалось по лицу. У нее было такое лицо, как будто она проплакала без перерыва часов шесть.

— Открой, пожалуйста, окно. Да, нет. Не бойся.

— Мне точно не надо бояться?

— Нет. Просто мне сейчас будет дурно.

— Хорошо, но только вместе.

— Вместе. Не бойся, ничего я собой не сделаю. Мне просто нужен воздух. Пойдем, пожалуйста, на балкон.

— Тогда одевайся, и пойдем вместе.

— Нет, мне не на долго. Я наброшу одеяло.

— Хорошо, только вместе.

Мы вышли на балкон. Я внимательно следил за ней.

— А это правда, что ваши сибирские мужики держат замороженных коров на балконе?

И тут она разрыдалась.

— Ладно, успокойся. Я тебя обманул. Не было ничего.

Она меня не слышала. Она дрожала, крупной дрожью. Самой крупной, какая только возможна.

— Поля! — позвал я. — Слышишь, Поль! Я тебя обманул. Мне было слишком больно.

Она посмотрела на меня так, как будто я говорил на китайском.

— Никого нет! Сама же знаешь. Ну, посмотри на меня.

Вид у нее был, как после инсульта. Язык у нее не шевелился. Я выбросил почти целую сигарету, помог вернуться ей в комнату и запер балкон на все задвижки. Я с удовлетворением подумал, что они очень тугие, и она вряд ли в таком состоянии сможет быстро справиться с ними.