Там, где много всякой синевы

— Это Кто?!! — испугалась Абрам, уставившись с тарелку.

— Это — икра, Машенька, — сказал Митяй. — Из мяса. От нашего стола вашему стулу. Не кусается? Вот так, кушай, Машенька, молодец. На Глеба смотри — кто хорошо пьет, тот хорошо ест.

— Про хрен к рагу не забывайте, — сказала Полина.

— Где хрен? Маша, ты хрен вообще уважаешь? Бери больше! Хрен свой, в смысле самостийный. Маша, может пиво? Пиво без водки, что паспорт без фотки.

— А вот я, пожалуй, тоже выпью немного пивка, чтобы маленькая Кэтрин не слишком росла, — сказал Глеб, открывая бутылку «Жигулевского».

— Маша! А ты кем хочешь стать, когда выпьешь? — Митяй налил Абрам половину рюмки.

— Да я уже, как лошадь! — сказала Абрам.

Митяй долил рюмку Абрам до краев.

— Да мы только что!

— А, мы только что выпили, что ли? Маша? Мария, мы стали забываться!

— Забудешься с тобой!

— Это болезнь, наверное, да? Хроническими заболеваниями страдаете. Да. Какими? Алкоголизм. Маша, под горячее! Ты чего молчишь? И как ты одной рукой ешь? Поль, ты вот Маше рагу дала, а вилку не дала. Рукой без вилки хлеб сидит ест.

— Ну, со свиданьицем! — сказал Глеб и опять выпил без тоста.

— Не частите, не частите! Танюха, я тебе говорю! Один кусок в руки! Учись вон у Маши!

— Вот гадина! — сказала Волкова. — Как же я тебя люблю!

— Так, а застенчивым девушкам, жадным и юным, освежить бокал?

— Ну просто лес рук!

— Ладно, мне налей, — Полина протянула Митяю свой бокал.

— И мне! — сказала Женя.

— Ну что, Маша, тебе, это самое, под горячее, может? Ты что молчишь-то? Добавки водки? Что вас вынуждает напиваться? Ничего не вынуждает, я доброволец!

— Мне больше не надо.

— А тост сегодня будет? — сказала Полина.

— Пусть Рома скажет, — Глеб показал на меня пальцем, как бы освежая в памяти присутствующих, кто я такой.

Я встал.

— Как говорит один мой знакомый грузин…

— Наш грузин, — поправила Абрам.

— Наш знакомый грузин… — сказал Митяй.

— И кто у нас грузин? — спросила Волкова.

— Был у нас грузин, по фамилии Авас, — сказал Глеб.

— Поскольку мне не дают сказать даже пару буква, я сразу перейду к выводам.

— Сразу — к оргвыводам! — кивнул Глеб.

— Итак, другие светлые моя, чтобы мы любили друг друга! Именно любили! Именно друг друга! В общем, за друзей детства и юности. За вас, артефакты!

— Отличный тост! — сказала Женя. — Только я ничего не поняла.

— А чего тут понимать? — сказал Глеб, поднимая рюмку. — Ну, давайте… За нас — артефактов, тэсэзеть!

— Не чокаясь? — спросил Митяй.

— Ну почему же? — Глеб чокнулся с Митяем.

— Как он меня назвал?

— Танюха, пей не разглагольствуй! — сказал Глеб.

— Нет, я не поняла, как он меня назвал!

— Можно алаверды? — сказала Абрам. — Давайте тогда еще за один артефакт — за школу! Школа — не просто место, в котором мы росли и учились…

— Чему-нибудь и как-нибудь, — сказал Глеб.

— Особенно, Глеб! — сказала Полина.

— Я в школе, вообще, не учился!

— Глеб, а у тебя были репетиторы?

— У меня был репетитор! Один. Так сказать, коллега моей мамаши по ЦНИИМАШу. Типа, лучший репетитор в Болшево. На лбу мышцы от жвачки. Курсы у нас вел в десятом классе. У Польки спрашивает: «Куда поступаешь?» «В МГУ». «Хороший вуз! Я там читал». Мне: «Куда поступаешь?» «В МИФИ». «Хороший вуз! Я там читал». Пэнфу: «Куда поступаешь?» Дима: «В Гражданской авиации». «Не советую! Блатной вуз! Я там читал».

— Глеб! Как ты помнишь это всё? — сказала Полтина.

— Фэнамэнальна память! — сказал Митяй.

— Мамаша моя его подрядила. Задал мне сто задач из Сканави. На следующий день приходит. Решил? Решил. Сколько? Все. Вопросы есть? Вопросов нет. Ну, я не могу так работать!!!

— Я же говорю, Глеб — гений! — сказала Полина. — Глеб из нас — самый умный!

— Вот именно! — подтвердил Митяй.

— Господа, вы звери, господа! — сказала Женя. — Вы дадите Маше договорить?

— Вот именно! — сказал я. — Не срывайте мне просветительную работу!

— Спасибо! — пропищала Абрам.

— Пожалуйста! — сказал я.

— Ваше слово, товарищ Маузер! — сказала Волкова.

— Издеваются опять надо мной…

— Все, как в школе… — сказал Глеб.

— Маша, в школе над тобой издевались? — спросила Женя.

— Ну, за школу! — Глеб поднял рюмку.

— Вы дадите человеку закончить мысль? — сказала Женя.

— Школа — это… — сказала Абрам.

— Не просто школа! — сказал Глеб.

— Не просто школа! — как эхо отозвалась Абрам.

— Давай, по существу! — сказал Митяй. — Не тяни кота за это самое. Сутевую часть!

— Я их сейчас убью! — сказала Волкова. — Дайте Машке просвещением блеснуть!

Но голос Абрам уже окреп. Она властно подняла руку.

— Школа это… это — репетиция Рая. Вот за что так любят Достоевского во всем мире? Его герои — вечные школьники, эмоции вьют из них веревки, и это какая-то другая жизнь, более осмысленная и подлинная, чем наша.

— Так за школу или за Достоевского? Царствие ему небесное! — Глеб перекрестился.

— А за обоих! — сказал Митяй.

— А я помню, как Таня в восьмом классе пришла в мини-юбке, — сказала Полина, — и наши мальчики познали любовь.

— Мальчики в этом возрасте познают сразу бессмертие, — сказала Абрам.

— А бабы — дуры! — сказала Волкова.

— Танюш, пройдись! — попросил Глеб.

Волкова, не вставая из-за стола, картинно повернулась из стороны в сторону.

— Грецка дева! — сказал Митяй. — Афродита!

— Не поняла!

— Женечка, это же — из кино, — сказала Абрам. — Как царь Петр…

— Ты чо, ты чо, ты чо? — Митяй с угрозой придвинулся к Абрам. — Ну, правильно! Включаю вчера телевизор, а там — Высоцкий с рожей негра! Думал, все! Яркость сломалась.

— Сам ты сломался! — сказала Женя.

— Это, где Высоцкий — в гуталине и рассказывает про счастье-мотылька, — сказал я.

— А мне нравится, что Высоцкий играет негра! — сказала Полина.

— Ребята! Вы просто негров не видели... — сказал Глеб. — Тэ сэ зэть, на воле… Я им читал!

— Митта говорил, что снял там Высоцкого ради самого Высоцкого — сказал я.

— Митта тебе говорил? — пискнула Полина.

— Как бы то ни было, — начала скороговоркой, на одном дыхании Абрам, — благодаря Высоцкому, фильм как бы входит в луч гераклитовского логоса и парменидовского бытия, проваливаясь в его безвременье, встречается там с Ганнибалом, прабабкой Пушкина и самим Пушкиным, потому что сознательная жизнь, если она совершилась, есть способ бытия, и пребыть, случиться, или осуществиться, есть способ бытия, а не что-то, что просто уходит в прошлое.

— Ой! — сказала Волкова. — Я, кажется, открыла портал.

— А еще говорят, все гениальное просто, — сказала Полина.

— Все генитальное — в простынь! — сказал Митяй.

— На самом деле, все истины, которые я хочу вам изложить — гнусная ложь! — сказал Глеб.

— Я только я хочу сказать, что и Пушкин, и его прабабка, и Ганнибал — все они наши современники...

— Нет, серьезно! Лично я ничего не поняла! — сказала Полина. — Я имею в виду — сознательную жизнь, которая не уходит в прошлое.

— Такая задача не ставилась! — сказал я.

— То есть ты хочешь сказать, что мы все в астрале? — просил Глеб.

— Не совсем, — Абрам властно подняла руку. — Они живут, населяя то же самое жизненное пространство в той мере, в какой мы его время от времени населяем.

— Дмитрий Львович! — Глеб повернулся всем корпусом к Митяю. — А ведь это же было что-то про иллюзию четвертого измерения!

— И в очень оригинальной концепции, коллега!

— Не совсем. Этот высший мир находится в зазоре нашего, он дает достаточно света ищущим его и достаточно тьмы, отвернувшимся от него.

— Так говорил Заратустра! — Глеб закивал, как китайский болванчик.

— Так говорили элеаты.

— Извините, я, наверное, что-то пропустила, а все-таки что значит проваливается? — Полина возвысила голос. — Нет! Правда! Товарищи! Кто-нибудь что-нибудь понял?

— Закури-ка нашего и ни о чем не спрашивай! — сказал Митяй.

— Дети, что вы курили? Вы меня пугаете!

— Мы его пугаем! — сказал Глеб.

— Дед Пушкина родился от второй жены Ганнибала.

— Дедушка была на самом деле бабушка, — сказал Митяй.

— И не женил царь Петр Арапа? Это все сказки А.С. Пушкина!

— Сказки — ложь, на них полож! — сказал Митяй.

— Первая жена родила Абраму белую голубоглазую девочку, за что Абрам бил ее несколько лет смертным боем, — сказал я.

— Совсем озверел Черный Абдула! — Глеб поднял указательный палец. — Нужно было его через крышу брать!

— Обрусел, — поправила Абрам.

— Абрам Ганнибал! — Волкова посмотрел на Абрам.

— Ганнибал Лектор, — Абрам сильнее притянула меня к себе.

— И что ты на нем повисла? — Волкова «по-партейному» устремила на Абрам строгий взгляд.

— Дура-лошадь! У нас — отношения! — сказал я.

— Не надо грязи! — сказал Глеб.

— Я же сказала, я по нему соскучилась!

— Переживай про себя!

— Давайте выпьем что ли? — сказал Глеб.

— Капусты больше ешьте, — сказала Полина, — Первое средство от перепоя.

— Капусту не надо, а то всех развезет! Ну, все! — Митяй безнадежной махнул рукой. — Сейчас все капусты нажрутся — песни начнут орать!

— Очень кстати, — сказала Абрам. — И мне тоже можно?

— Правильно, Маш! Я-то капусту не очень, поносы у меня от нее, а ты ешь! Капуста, вообще, вещь хорошая. Кислоту даёт, будь здоров! Лучше, чем гороховый суп.

— Если кто-то хочет, я погрею суп, — сказала Полина.

— Давайте суп на завтра оставим, — пропищала Абрам.

— Маш, а мы уже переходим в завтра? Правильно! Поели, попили... пора и честь терять!

— Женя, — вскрикнула Абрам. — забери своего туриста!

— Да, да, да! — сказал Глеб. — В России две беды: дороги и дураки. Когда они вместе — получается туризм.

— Вот это верно! — сказал Митяй. — Избавляйтесь от туристов! Турист — горе в семье. Туристы — это страшные люди, вообще. Ты что грустишь, бродяга, а ну-ка улыбнись! Абрамова!

— Митяй, ты бесноватый!

— Да! У меня этот, как его…

— Афганский синдром, — подсказала Волкова.

— Синдром Ретта, Туретта… — продолжила Абрам.

— А справка у тебя есть? — спросил Глеб.

— Маша, мы с тобой вторую бутылку допиваем, а справки так и нет. Маша, давай суп ешь!

— Да я сыта, правда. Спасибо.

— Маш, ты это, экономь, но не дури, и смотри, не выкинь фортель, с сухомятки не помри.

Митяй, как сытый кот, обернулся к обществу и принялся с выражением, и размахивая кулаком, декламировать своего любимого «Теркина».

— Немец стукнул так, что челюсть будто вправо подалась. И тогда боец, не целясь, хряснул немца промеж глаз. И еще на снег не сплюнул первой крови злую соль, немец снова в санки сунул в той же силой, в ту же боль. Так сошлись, сцепились близко, что уже обоймы, диски, автоматы — к черту, прочь! Только б нож и мог помочь. Ешь, Машенька, ешь!

— Митяй, сам ешь! — сказала Женя.

— А я ем! Поля, почему он такой горячий? У меня на обед всего пятнадцать минут!

— А ты дуй.

— Да он уже дунул! — засмеялся Глеб.

— Я чувствую мне пора передохнуть, — сказала Абрам, отпуская мою руку.

— Ромыч, заводи баркас! И держи под парами. Держи под парами, сейчас мы Марию погрузим.

— Дайте выйти! Мне дурно.

— Маша, тебе плохо? — забеспокоилась Полина.

— Абрам, махни водки и сходи покури, — посоветовала Волкова.

— Маш, может, правда померить? — спросила Полина.

— Сейчас уже нормально.

— Сейчас уже нормализовалось, — сказал Митяй. — Не надо сейчас мерить. Морщины разгладились. Еще неправильно покажет. Не надо расстраиваться.

— А ты не беременна, мать? — сказала Волкова.

— Да пустите Машу! — сказала Полина.

Абрам встала.

— Маш, ты за пивом? — сказал Митяй. — Жигулевское не бери. А у армян ничего не бери.

— Что ты пристал к ней? — спросила Женя. Она всё-таки пока не отчаялась найти логику в поведении Митяя и наших застольных бесед в целом

— Он не пристал, он ухаживает! — сказал Глеб.

— Надо ж понимать! — сказал Митяй.

— У мужчин по имени Дима такая традиция — за Абрам ухлёстывать, — сказал я.

— Маш, он тебя ревнует! — сказал Полина.

— Поль, ревнует — значит любит… — меланхолично ответила Абрам.

— Эт точно! — сказал Митяй. — И мне вот хочется! Хочется вот пива. А почему пива хочется? Потому что пиво — это доказательство того, что Боженька нас любит.

— Еще один философ у меня тут завелся! — засмеялась Волкова.

— Да у них там гнездо! — сказал Глеб. — Ты правда, разошёлся сегодня.

— Ну, на разойдись, я, кстати, сразу согласился.

— Садись, Машенька! — сказал Митяй, распуская руки, и Абрам предпочла сесть.

— Правильно! Машк, задвинь еще чего-нибудь! — сказала Волкова.

— Отстаньте! Где мой любимый ледоруб?

— А о чем мы говорили, напомните, — попросила Полина.

— Что-то про покойников.

— Объясняю для забывчивых, — сказал Митяй. — помянули Пушкина и негра какого-то. Толковые были мужики, жаль померли.

— Да… — протянул Глеб. — Дурак был царь наш Николашка, но внушал!

— Глеб напомнил мне сейчас Ельцина. Волосы ему седые — вылитый Ельцин!

— Ты видел Ельцина? Рома! Ты его видел? — сказала Женя.

— Всё он врёт! — сказала Полина.

— Ну, правда! — Волкова аж зарыдала в своей древней школьной манере. — Ты его видел? Живьем?

— Как тебя!

— И как он?

— Бодрячком.

— Ладно врать! — сказала Полина.

— Голос только очень противный. Ему бы в туалете «занято» говорить. Хотя в Кремле все малохольные. Ну, это правильно! Чтобы не выделяться. Но внушает. Я сначала даже подумал, баскетболист какой-то.

— Врешь ты все. Где ты его видел?

— На Калининском. Вечно встречаю там звёзд всяких. У Книжного мира. Он делал пробежку с группой каких-то доомохозяек, и они его пытали на бегу. «А порошок у нас будет?» А он им, величественно так, не оборачиваясь: «Будет, будет!»

— Гм! Я это так и вижу! — сказал Митяй. — А кокос у нас будет? Будет! Будет! Вот она — власть для людей!

— Они не померли! — проснулась вдруг Абрам. — Покойники живут среди нас в том смысле… что они живы ровно настолько, насколько мы сами готовы их оживить.

— Завидую теоретикам! — сказал Глеб. — Вон Серж ядерный взрыв посчитал, и готово дело, а по моей теме диссер без эксперимента…

— Тебе взрыв нужен? — сказал Митяй. — Что же ты молчишь, хорняка?

— Зато Глеба после защиты сразу в Штаты пригласили, — села на своего конька Полина. — Да, Глеб?

— И как там в Штатах, Глебушка? — спросила Волкова.

— Бабы страшные, а те, что покрасивше — толстые! Сколько же там толстых людей! Ну, и, конечно, негров там значительно больше, чем у нас, значительно...

— За то у нас покойники живут среди нас, — сказала Волкова.

- Живут.. в том смысле, что… - начала Абрам.

— Вот-вот, по-моему, ребята, вы просто начитались Упанишад, — сказал Глеб.

— Индуистской веры придерживаются, — пояснил Митяй.

— Шопенгауэр тоже начитался Упанишад и не только, — сказала Абрам, — а Сергей Трубецкой в прошлом веке еще сказал, что элейская школа перекликается с буддизмом.

— А чем они там все кончили? — спросил Глеб.

— Четверояким корнем всеобщего закона достаточного основания, — сказала Абрам.

— Иначе не скажешь! — сказал я.

— Это диссертация Шопенгауэра.

— А по моей теме диссер из пальца не высосешь… Это, как один теоретик доказал, — Глеб быстро-быстро закивал головой и зажестикулировал, — что если жизнь — это функция от времени, то смерть тогда — это предел этой функции при времени, стремящемся к бесконечности. При раскрытии мы получаем неопределенность, бесконечность на бесконечность. Отсюда нетрудно показать, что жизнь после смерти имеет место быть.

— Стоп, стоп, стоп! — Митяй поднял руки. — Подожди! А как пишется знак умножения?

— Тебя, Митяй, учить — мертвого лечить, — сказала Женя.

— Лучше объясните мне, почему путь, по которому не полетел фотон в интерферометре Маха — Цендера влияет на путь, по которому он полетел? Не скажете? А-а-а! — Глеб махнул рукой. — Все мы — эмерджетные квазиавтономные потоки информации в мультивселенной!

— Вот именно! — сказал Митяй.

— Не до конца поняла, что сказал, но сказал красиво! — похвалила Волкова.

— Эмердж — что?

— В общем, это, как теорема тысячелетия — про односвязное компактное трёхмерное многообразие без края, — пояснил Глеб.

— Какое, какое безобразие? — Митяя положил локти на колени Абрам, чтобы оказаться поближе к Глебу.

— Компактное трёхмерное, которое гомеоморфно трёхмерной сфере.

— Гомофобно! — Абрам согнала с колен Митяя. — Это вы — про гипотезу Пуанкаре?

Глеб опять затряс головой.

— Да! Да! Да! А одна моя знакомая учительница французского Эрнестина Иосифовна Паункаре никогда в жизни не пила спиртного, а на своем дне рождении выпила одна бутылку коньяку и сошла с ума.

Лицо Абрам вдруг окаменело, и она каким-то образом буквально одним движением оказалась у комнатной двери.

Полина бросила на Глеба осуждающий взгляд.

— Зачем ты при ней?

— А что я сказал? Это — почти цитата из «Золотого теленка».

— Вот именно — почти! Все поняли, что ты изобразил Далёкова.

— Да, нет, он парень не плохой, — сказал Митяй. — Только ссытся и глухой.

— Еще слово… — сказала Женя.

— В хорошем смысле, конечно!

— Расстроили Машу, — сказала Полина.

Глава 15. Абрам

— Она хоть оделась?

— Машка — не фашистка, но баба закалённая! — сказала Волкова.

— Машка не фашистка? — сказала Полина. — Вы ее плохо знаете! А слышали, люди, в Америке изобрели такие штуки для женщин — вместо ваты? Очень удобно!

— Это ты к чему, Сташевская? — спросила Волкова.

— Сложное умозаключение, много вычислений опущено, — сказал Глеб. — У нас так же все сидели, ждали, кто первый сломается — курсовик считать. Обычно Серж первый ломается, потом выкидывает страницу формул и пишет: «Нетрудно показать…» Кстати, — Глеб посмотрел на меня, — Серж сказал, что частушка «Николай Петрович Васин как еврей вдвойне опасен» — про другого Васина. В МЭИ еще один Васин есть.

— И тоже Николай Петрович, что характерно, — сказал я.

— Глеб! — заканючила Полина. — Когда ты уже покажешь нам своего Сержа?

— Да, покажи нам своего дамского угодника, — сказала Волкова.

— Или хотя бы просто угодника, — сказал я. — Глеб, давай, не ломайся, покажи своего Сержа!