Там, где много всякой синевы

— Который для Тарковского все пишет?

— Именно! И я вдруг решил все-таки поехать с вами на Алтай. Черт с ней с кафедрой! Но нужны были деньги. Сорок рублей. Барыга мне говорит: Старик, ты пришел из вчерашнего дня. «Мастер», то да сё… Это уже никому не нужно! Тогда я занял у тети Иры…

— Ты покупал путевку?

— Да, какой-то морок нашёл… Купил, посмотрел, как рядом с вашими фамилиями напишут мою, потом приехал на другой день, еще один, третий день, отстоял в очереди. Сдал путевку, отдал деньги тете Ире. Она говорит: «Помогло?» Я говорю: «Да».

— Ничего не понимаю.

— Я тоже.

Мы немного помолчали. Было о чём.

— Но ты молодец. Я бы под калёным железом не признался.

— В чём?

— В том же, что и ты...

— Я не понимаю. Ты о чём? Кто она?

— Это не важно.

— Таня, Маша, Лена?

— Перечисляй уж всех.

— Я не понимаю...

— Когнитивный диссонанс?

— Как же так?

— Ну, как-то так...

— Прости меня, у меня что-то с головой... Я ничего не понимаю.

Я стоял к ней спиной. Чайник шумел на плите. Пламя было синее, синее, неестественной синевы, как будто в него подмешали чернил.

«За туманом, за дождём, за много-много километров есть один аэродром, где много всякой синевы. Там стоит мой человек и щурится от теплых ветров, и не знает, что пока задержан вылет из Москвы», — вспомнилась мне «Погода» Визбора.

— Я тебе не верю! Чтобы ты не говорил, я тебе не верю.

«Вот черт!» подумал я. Я открыл горячий кран и подставил левую руку. С глазами сразу стало лучше. Я подумал, что я способен вытерпеть все, даже это.

— Но ты ведь тогда клялся, что любишь меня!!!

— Причем здесь э т о?

— Как причем?

— И ты все это время любил другую? — услышал я где-то далеко за спиной и развел руками. Я нарочно широко развел руки, чтобы она хорошо рассмотрела мой жест.

— Я не верю тебе.

— Я сам себе не верю.

— Какая же ты сволочь.

— Я знаю.

— Сволочь, сволочь, сволочь, сволочь, сволочь....

— Ладно, достаточно.

— И ты все это время любил другую?

Я развел руками. Со стороны спины это было еще красноречивее, я думаю.

— Но как же можно было, я не понимаю, столько времени претворяться!? И это было всегда?

— А то сказал, что я претворялся? В физике это называется «Проблема ландшафта».

— Кто?!

— Зря ты гадаешь. Я себе-то не могу этого сказать.

— Ну, кто, скажи, пожалуйста... — попросила она, льстясь и беря меня под руку.

— Твои военные хитрости совершенно не к месту.

— Ну, пожалуйста... — она склонила голову на бок и льстиво улыбнулась.

— Нет.

— О, Господи! Что же это делается? — сказала она сипло и добавила уже баритоном. — Да что это такое? ну, за что, за что?

— Мне обязательно комментировать?

И ту она разрыдалась. Слезы, тушь — все размазалось по лицу. У нее было такое лицо, как будто она проплакала без перерыва часов шесть.

— Открой, пожалуйста, окно. Да, нет. Не бойся.

— Мне точно не надо бояться?

— Нет. Просто мне сейчас будет дурно.

— Хорошо, но только вместе.

— Вместе. Не бойся, ничего я собой не сделаю. Мне просто нужен воздух. Пойдем, пожалуйста, на балкон.

— Тогда одевайся, и пойдем вместе.

— Нет, мне не на долго. Я наброшу одеяло.

— Хорошо, только вместе.

Мы вышли на балкон. Я внимательно следил за ней.

— А это правда, что ваши сибирские мужики держат замороженных коров на балконе?

И тут она разрыдалась.

— Ладно, успокойся. Я тебя обманул. Не было ничего.

Она меня не слышала. Она дрожала, крупной дрожью. Самой крупной, какая только возможна.

— Поля! — позвал я. — Слышишь, Поль! Я тебя обманул. Мне было слишком больно.

Она посмотрела на меня так, как будто я говорил на китайском.

— Никого нет! Сама же знаешь. Ну, посмотри на меня.

Вид у нее был, как после инсульта. Язык у нее не шевелился. Я выбросил почти целую сигарету, помог вернуться ей в комнату и запер балкон на все задвижки. Я с удовлетворением подумал, что они очень тугие, и она вряд ли в таком состоянии сможет быстро справиться с ними.

Я отвел ее в комнату, усадил на диван и укрыл одеялом.

— Мне кажется я тебя совсем не знаю.

— Я сейчас такой, как на самом деле — холодный, как змий. Не было ничего. Я все выдумал.

Ее трясло.

— Я знаю, — сказала она, стуча зубами.

— Я все выдумал. Ничего этого не было, ты меня слышишь? Ничего! И не могло быть! Я все выдумал.

— Правда? Назло мне?

— Ты ведь знаешь я во всех влюблен.

— Да, знаю. Это правда?

— Ты ведь знаешь, что правда.

— Знаю.

— Вот и прекрасно.

— Одни девочки на уме! — она усмехнулась.

— Не убивайся. Мне было слишком больно.

— Да, с моей стороны это был удар ниже пояса.

— Не напоминай.

— Прости меня!

— Прощаю.

— И все-таки...

— Что «все-таки»?

— Я Тебя даже с Ним не ставила на одну ступень.

— О чем мы вообще?

— Ты для меня был всем!

— Ах, да.

— У меня не было другой жизни, кроме твоей.

— У меня такое чувство, что я потерял нить. Так чья ступень все-таки выше? Прости, я отупел.

Она пять тупо уставилась на меня.

— Твоя, конечно!

— Какой я недогадливый!

— Да, я никого не замечала вокруг. Я не могла ни на кого смотреть, кроме тебя. Я не могла даже на секунду представить, что кто-нибудь будет на твоем месте. Я сказала тебе об этом, а тебя это смешило: «Посмотри». И я один раз посмотрела, и сразу стала видеть.

— Извини, что спровоцировал.

— Что же теперь будет?

— А что теперь может быть?

— Неужели это — все?!

Я старался не смотреть, что у нее опять происходит с лицом. Я изо всех сил старался на это раз не сорваться. И сжечь все мосты. А для этого было главное уйти не оглядываясь. Мы долго сидели молча. Она на диване, я на столе, и нас овевал ветер перемен. Было о чем помолчать.

— Так значит, все-таки все? — она опустила голову. Как бы подставляя её под топор.

Потом вдруг стала, резко сбросив одеяло.

— Давно мы не читали стихов! — она вцепилась мне в шею. У нее были мокрые, одуревшие глаза.

— Ладно успокойся.

— Почитай мне пожалуйста стихи! — крикнула она, продолжая сдавливать мне глотку.

— Какие стихи! — прохрипел я, с трудом отрывая ее руки от себя. — На шею не давите — не люблю!

— Ты воспользовался моим состоянием! Я была сама не своя.

— Пойду я лучше выпью.

— Только обещай мне.

— Что я должен тебе обещать?

— Что не будешь курить.

— А есть, что покурить?

— Не остри!

— Прости.

— Это ты прости! Это уже удар ниже пояса.

— Да. После такого надо подышать.

— Ты мне веришь?

— Мне надо подумать.

— Так что? Это — все? Между нами — все?

— Говорю, с этим надо переспать.

— С кем переспать?

— С Этим.

— Со старой скрипкой больно расставаться, а с человеком...

— Я не скрипка — я флейта.

— Но ты веришь мне?

— Я верю только дельтаплан поможет мне...

— Так что, серьезно все? — сказала она с усмешкой и как-то уж очень спокойно.

— Для меня слишком ново все... Надо переспать...

— Надо... — она усмехнулась. — Это, наверное, дико, но мне знаешь, чего больше всего хочется?

— Я теперь знаю одно. Почему нам так плохо последний год.

— Но ведь когда-то ты мог «просто так».

— Я всегда верил, что это не просто так.

— Правда верил?

— Да.

— Нет неправда! Нам не было плохо! Ты так и не понял ничего! Какой ты недогадливый. Я все придумала. То есть, Он был, конечно...

— Был! Я это уже понял.

— Он был... — как ни в чем не бывало, продолжала она, — но я ничего такого не думала! Просто быть рядом с ним. Просто мне хотелось, что бы и ты был такой же.

Я вдруг засмеялся.

— Я никогда не о ком не думала, кроме тебя. Ты веришь мне?

— Не знаю. — сказал я. — Да нет, я верю. Конечно, я тебе верю.

— Просто мне хотелось, чтобы и ты был такой же. Ты мне не веришь...

— Нет, почему, верю. Ты всегда хотела чего-то такого.

Я опять засмеялся.

— Почему ты смеешься?

— Сейчас заплачу!

— На меня затмение какое-то нашло. Если бы ты просто сказал, что Далёков женится, а то это слово «свадьба».

— Слово — так себе, — согласился я.

— А кто такая Аля в твоем дневнике?

— Никто. Аля. Из «Писем не о любви».

— Шкловский? Помню... Все-таки, кто она?

— Метафора. Любви, — я опять засмеялся.

— Что тут смешного?

— Это нервное.

Она то же засмеялась и потом, мы помолчали немного.

— Ты успокоилась?

— Да.

— Но губы дрожат.

— Это пройдет.

— Ложись. Тебе надо поспать. Давай, я тебя укрою.

— Я лягу, а ты мне попоешь?

— Я что-то не в голосе.

Она легла на диван, не раздеваясь и попросила шерстяное одеяло.

— Ты не веришь мне! — сказала она.

Я вытащил одеяло, закрыл верхний шкаф.

— Верю, — я украл ее одеялом. — Это — самое смешное.

— Да, смешно. А помнишь, как мы ели клубнику, которую ты принес в банке, а потом купались в Клязьме, с той стороны моста, где никого не было и были камыши выше нас, а потом ехали на автобусе, и водитель сказал: «Граждане! Оплатите свой проезд!» Не выключай свет.

Она уснула. Я тоже закрыл глаза, и мне тотчас начал сниться сон. «Нарколепсия!» — подумал я. Мы с Полиной сидели у костра в какой-то таежной чаще. Она укладывала свой рюкзак и собиралась куда-то идти, а я уговаривал ее остаться. Вдруг она резко подскочила и кинулась прямо в чащу. Мне стало страшно. Я бросился в лес за ней, но запутался в каких-то лианах, я и не думал, что у нас в тайге самые настоящие джунгли. Впереди блеснули каменные осыпи, тут и там заваленные буреломом. Ветер шумел в кронах пальм, их шум напоминал зубовный скрежет. Какие-то пятипалые листья превратились в руки, схватили меня, пытаясь повалить на землю.

— Я никогда не падаю! — я проснулся и сбросил с головы одеяло.

Глава 18. Наши

Как всегда, эти редкие встречи были глотком свежего воздуха, хотя и, безусловно, отравленного.

Абрам была в туго облегающей голову бандане, но даже без бирюзовых дрэдов она выделялась своим нездешним, экзотическим видом: на руках — кожаные фенечки, на голове — выцветшая синяя бадана с надписью VITAL и английским флагом. Откуда бы она ни пришла и куда бы ни направлялась, она казалась странницей, путешественницей. Она часто говорила о том, что если о мертвых все время думать и помнить, то они — все равно что живые. А в ней самой было что-то такое, словно она вот-вот сорвется в небо. Я видел много ее фотографий, на которых она висела в воздухе, как будто парила. Как-то на очередном слёте памяти мы играли в большой кружок в волейбол, она бросалась в прыжке на все окрестные мячи и двумя руками сверху наносила по ним чудовищные для свей комплекции удары. Наверное, о ней думает много людей.

Мне пришлось раздвинуть большой обеденный стол. Абрам села рядом со мной.

Второй раз за неделю. Пожалуй, это было перебором.

— Сто лет не видела тебя! — сказала она и с несвойственной ей пылкостью в обращении с друзьями схватила меня под руку. — Я по нему соскучилась!

— Тань, тебе бокал или рюмку? — сказала Полина.

— Минеральная вода без газа есть?

— Без газа нет.