Там, где много всякой синевы

— Да хоть бухгалтером в Рязани! А в Хайфе я согласен мыть бассейны.

— В Хайфе можно мыть бассейны, в России надо быть русским поэтом.

— Да я православней березы, на которой висят бородыги!

— Кто висит? — спросила Полина.

— Это такие инвалиды, — сказал я.

— А Маша у нас, вы знаете, инвалидов водит на Эльбрус! — похвасталась Полина.

— Маша, да за вами мертвые пойдут!

— Достаточно инвалидов. Для них Эльбрус, по меньшей мере, Эверест.

— Эльбрус для любого может закончиться Эверестом, — сказал я.

— Я как раз — инвалид! — обрадовался Дима. — У меня рифмы хромают.

— Слава богу, что, хотя бы хромают! — сказала Абрам.

Дима поклонился, но уже более трезво. На улице было прохладно.

— А зачем рифма вообще?

— Не думала об этом…

— Я хочу отказаться от нее!

— С рифмой лучше запоминается, — предположила Абрам.

— Ради простого запоминания такая краеугольная вещь? — мне захотелось ее поддразнить.

— А по-твоему зачем?!

— Да, зачем? — сказал Дима.

— Сейчас скажет, — пообещала Полина. — Рома у нас мастер афоризма!

— Да? — в голосе Абрам звякнул льдинкой светский холодок. — С чем его и поздравляю!

— Нет, а, действительно, зачем рифма в стихе? — Дима трезвел на глазах.

— Давай, мастер афоризма! — сказала Абрам.

— Диктат рифмы заставляет даже невеликих поэтов достигать совершенства.

— Это — Пруст, — отбила удар Абрам.

— Я думал, мне самому в голову пришло. Рифма… ну, это… как бы сказать?

— Так и скажи! — подключился Табак.

— Только своими словами, — опять «звякнула» Абрам.

Я сказал, что, к сожалению, недостаточней словарный запас, плохая дикция и несомненное ослабление умственных способностей, связанное с долгим пребыванием на высоте, мешают мне выразить свою мысль отчетливей, но существует несколько разрозненных примет, которые позволяют с известной долей вероятности предположить, что… что рифма...

— Это что-то вроде мандата на истинность… Нет, скажем так... — я невольно изобразил жестикулирующую Абрам. — рифма это — мандат на сакральность поэтического высказывания.

— Мандат на сакральность поэтического высказывания!!! —Табак чуть подпрыгнул. — Ну ты формулируешь!

— Между прочим, очень точное слово — мандат, — подобрела вдруг Абрам. — Именно мандат!

— Почему именно? — Полина нервничала, когда ей казалось, что до неё всё доходит последней.

— Козырь, наш мандат! — ответил ей Дима, сделав страшные глаза.

— Ой! — испугалась Полина.

— Конфуцианская концепция, — Абрам показала оригинал своего любимого жеста. — Тянь-Мин — мандат неба. «Мин» на русский традиционно переводится как «мандат». Когда китайского императора свергали, то новая власть говорила: «Он утратил мандат неба».

— Я утратил мандат неба на сакральность поэтического высказывая? — сказал Дима.

— А мужики и не знают! — сказала Абрам, и Дима опять поцеловал ей руку.

Мы вернулись на второй этаж. Абрам, Дима и Полина ушли в квартиру, а мы с Табаком остались.

Входя в квартиру, Абрам обернулась и показала мне язык.

— Женись! Хорошие девочки! — сказал Табак поднося мне зажигалку.

— На которой?

— А на обеих!

— А так можно было?

— Нам шизофреникам — все можно!

Из квартиры вышла Марина. Я потом видел много ее фотографий, но они не передавали и сотой доли ее облика. Облика женщины, о которой написан один из лучших романсов в русской литературе: «Я знаю, музы нас покинут, мы вывод сделаем такой: с тобой, мой друг, земной богиней, тягаться музам нелегко».

Впрочем, как сказал Куприн, на фотографиях удаются правдоподобно только английские министры, опереточные дивы и лошади.

— Можно прикурить? — сказала Марина и улыбнулась.

Я воспринял её улыбку как желание именно прикурить. По-походному. Ничего личного, просто КСП.

— Нам шизофреникам всё можно! — сказал я, опуская сигарету на уровень её лица.

Марина прикурила от моей сигареты, затянулась и опять заговорщицки улыбнулась, глядя мне в глаза.

— Там ваша блондинка Маша выступает...

— Ни на минуту нельзя оставить!

Глава 15. Золото подорожало

С тех пор, как ко мне перешёл плеер, который привёз отец Далёкова из Саудовской Аравии, Далёков стал мне не просто другом, а кем-то вроде близкого родственника. Ближе моих питерских братьев.

Не потому что, ни у кого из моих знакомых, не было такой мащинки, и даже не потому, что любимая музыка, песни, лекции Мамардашвили были теперь всегда со мной. Прямо, как Париж в повести Хемингуэя.

Плеер был для меня Знаком.

Первый раз я увидел его в 1977 году в военном санатории под Сочи, в Кудепсто. По санаторной набережной дефилировали какие-то трехметровые марсиане в плавках, наушниках и с пластмассовыми коробочками на плечевом ремне. Один марсианин был, правда, совсем человекообразный — всего 181 см и подозрительно напоминал татарина.

— Это — Стас Еремин, — сказал отец. — Их мозг.

Разыгрывающий защитник Еремин тогда только второй год играл в ЦСК, но уже успел принести команде золото на чемпионате СССР и удерживал его 8 лет! Последние три чемпионских года был также и капитаном сборной. Потом тренером.

Среди тех гигантов был Сергей Белов. Жаль не было питерского спартаковца Александра, выигравшего на последних трех секундах олимпиаду в Мюнхене. Странно, я был во втором классе, но до сих пор отлично помню тот финал и фантастическую победу над непобедимыми американцами.

Команда уже успела отпраздновать победу, когда узнала, что от щедрот Вечности им всем выпало еще три секунды игрового времени. Кто-то подарил им три лишних секунды жизни, три секунды игры. Но они не обрадовались. Скорее, слегка опешили. Но не стали оспаривать решение секундомера. Потому что есть три вещи, которых они никогда не оспаривают. Это секундомер, розетка и эмерикэнский законы. И они покорно вышли на поле. Впрочем, были уверены, что уже победили. Секунда — перебросить мяч через все поле, секунда обыграть двух защитников и секунда на забросить в кольцо. Невозможно. Выходим! Но Александр Белов сделал невозможное. Они побеждали 36 лет подряд. Но Белов схватил себя рукой за волосы... и они поднялись над осокой... И Белов не только обыграл двух защитников, но и уронил одного. И таки успел им вкатить. И американцы подали протест. Они ведь уже отпраздновали! Они прыгали выше щитов и обнимались с какими-то парнями в белых пиджаках. Они думали, что победа будет за ними. А она оказалась за нами. Они-то думали — что за ними. А она оказалась — за нами! Нет! Их ментальность никогда не смирится с таким... слово все время забываю... не оксюмороном... Нонсенсом!

В общем, так не признали чужую победу. Как не признали ее в Берлине. А позорное серебро так и лежит в МОКе, и даже родственникам запрещено забирать медали.

***

Ненавижу звонить по телефону. Одна из моих маничек, всякий раз пересиливаю себя. Но от крикливого голоса Далёкова оживал даже черный пластик.

Далёков не только ответил, но заверил, что в обозримом будущем не собирается никуда уходить.

Через пять минут я уже звонил в его дверь. И тут — неожиданный удар. В первую секунду я его не узнал: блеснули стильные очки в металлической оправе, вместо взлохмаченной головы Шурика из «Кавказской пленницы» — аккуратная, чуть ли не модельная стрижка. Только крик вечного младенца был неуничтожим. Я думаю, что если у нас, и вправду, есть душа, то душа Далёкова была в его крике.

— Маэстро! — завопил он. — Тебе несказанно повезло! Вообще-то, на самом деле, я только пришел и уже ухожу, то есть я уже дико опаздываю. Но мы, конечно же, все равно успеем отобедать! Надеюсь, у тебя нет других планов? Возражения не принимаются!

Как всегда, на меня нахлынуло чувство, что я нахожусь внутри какого-то фильма по раннему Аксёнову — вкруг все кричат и машут руками.

— Богатым будешь! Я узнал тебя только по голосу.

В коридоре зазвонил телефон, но Далёков не взял трубку.

— Я опаздываю, но все мои знакомые знают, что если я выехал, то в ближайшие три часа меня можно не ждать.

По традиции мы сразу же вышли на лестничную клетку. Далёков достал свой неизменный «Дымок». Сигареты с фильтром он считал жлобством. Где-то на нижних этажах протяжно загрохотал мусоропровод.

— Ты понимаешь, я три дня просто вопил. Ты можешь себе такое представить? Я три дня просто вопил от счастья!

— Как мусоропровод?

— Ты можешь себе такое представить?

— Три дня и три ночи?

— Нет! Ты можешь себе такое представить?

— А где старая оправа?

— В прошлой жизни, старик, все — в прошлой жизни!..

— Одно могу сказать, надо бы нам видеться почаще.

— Граф! Надо бывать в Москве хотя бы наскоками. Знаешь, мужик, но по-настоящему мне похорошело, после твоего звонка.

За дверью опять зазвонил телефон.

— Это — с моей новой работы. Я сказал, что уже выехал. Ох, Ром! Какой камень у меня с души свалился! Ты не представляешь!

— А ты представляешь? Я восстановился в МЭИ…

— Граф! Вы знаете, мое мнение! Если хочется получить диплом МЭИ, то просто берется и получается диплом МЭИ. Совсем забыл! Сейчас должны показывать Германа!

Далёков включил телевизор. Там шел документальный фильм о стыковке Союз-Аполлон.

— Ты не поверишь. — сказал я, — стоит мне подумать о фильме, и в тот же день он идёт по телевизору.

— А о фильмах Германа ты не думал?

— Нет.

— Жаль!

— И кто у нас Герман?

На экране были кадры с орбиты. Кадры в ЦУПе. Исторически фото. Что-то вдохновенно рассказывал Брежнев. Космонавты бежали по зимнему лесу в Звездном городке. Американцы тоже что-то рассказывали и крутили руками над головой. Опять восторженный и почти еще свежий Брежнев.

— Верх того, что мы покорили! — с меланхолическим восторгом вещал Леонид Ильич. — Верх того, что мы имеем! Это — шедевр! На пачке Союз-Аполлон — расписывался, и каждому дарили…

— Просто «Звездный билет» по Аксёнову! — сказал я.

— Нет! Твой отец, конечно, гений! — сказал Далёков.

— Я одно не понял: допустим они разрезали задачу на сто частей, но как они эту окрошку назад собрали?

— Маэстро, баллистическая задача — это малая часть, условно говоря. На самом деле там колоссальный поток данных, измерительных, всяких. Даже два уровня данных.

— Да уж… Китайская грамота!

— Это что! Я тут помогал перепись проводить. Вот ты знаешь, что на Авиамоторной живет дама 55 лет по фамилии Сопромадзе? А Красноказарменной есть семья, где нечетные дети — Ивановичи, а четные — Станиславовичи? Вся жизнь в поиске!

— А как это все сшивалось?

— Ивановичи и Станиславовичи? На самом деле, главной проблемой стыковки было: кто будет «мамой», а кто «папой».

— Ну, и кто кого в итоге?

— Спрашиваешь, слющий!

— Слющий, да? Фафер говорит, твоему отцу должны были за АС-6 дать звезду Героя.

— Героев дали генералам, а ему — Орден Красной звезды.

— И много было генералов в рабочей группе?

— Шесть.

— Шесть штук генералов и один полковник? Это посильнее Салтыкова Щедрина!

— И даже Фауста Гетте. Зато твой отец наградил меня пишущим плеером.

У Далёкова был собственный арсенал прозвищ, правда, не для всех. Глеба и Митяя он называл традиционно, а вот Полину — исключительно Патрикеевной. Для меня у него была целая обойма обозначений, от маэстро и графа до шестидесятнического «старик» и более современного «мужик», Абрам же он называл Марфой. Конечно, пока они не разбежались.

— Надо взять на вооружение. Передай ему еще раз от меня спасибо.

— Перебьется! Таксист не взял на чай, и Фаферу пришлось потратить сдачу в дьюти-фри.

Черт возьми! Где программа? Сегодня же должны показать Германа! Фафер сказал, что Герман теперь пойдет! — Далёков крикнул. — Правда, Фафер? Герман теперь пойдет?

По первому каналу теперь шел фильм о нефтяниках Каспия. Далеков пощелкал каналы. На других каналах был снег и шипение, только на одном еще канале — белая полоса. Из кухни вышел Фафер. На нем был фартук, рукава белой рубашки закатаны по локоть. Секунды три-четыре он критически смотрел на белую полосу на экране.

— Советское телевидение! Какой узкий взгляд на мир! — сказал Фафер, пожал мне руку и вернулся на кухню.

— На работе проблемы? — спросил я.

— Маэстро, я понимаю, что вы нас большевиков ни во что не ставите, но новости хотя бы надо смотреть! У Фафера в ЦУМе шефа расстреляли!

— А замов, значит, отпустили…

— Расстрел отложен. Граф! Ты видишь, как мы живем? Книги и старый «Москвич» — яблоки с дачи вывозить. Фафер теперь Политбюро консультирует.

— Кэп попал в Центральный Комитет?

— Да-да-да… — Далёков засмеялся, и даже за металлической оправой сверкнуло море, солнце и горы. — Кстати! Ты должен попробовать наше яблочное вино! Фафер, скажи, Рома должен еще попробовать наше яблочное вино?

— Знаю, я ваше попробовать. Давай, не сегодня.

— Наливать? — донеслось с кухни.

— Фафер! Пьянка откладывается! Кстати! Слышал, золото опять подорожало?

— Нет.

— Фафера проделки! Нет, слющий, скажи, да? Наши отцы все-таки — молодчики!

— До меня дошли слухи, что ты тоже в молодчики метишь. Три секунды Белова не дают спокойно спать?

— Ну-да, ну-да… Я тут просто подумал, старик… В крайнем случае человечество от моего отсутствия на планете ничего не потеряет.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я понял, что никогда не буду писать, как Пастернак.

— А ты пиши лучше!

Далёков нахмурился, как всегда, когда речь заходила о Пастернаке и вдруг начал читать, как всегда, полушёпотом, закрыв глаза.

— Я бы кое-что сократил…

— Старик, просто ты не читал Пастернака целиком в один присест!

— Ты не путаешь со священной книгой мусульман?

— Нет, нет, про то, что тебе хватило Шекспира, провонявшего Пастернаком, я помню! — он вдруг очень аккуратно присел на краешек дивана и прошептал, качая головой. — Нет… Нет, так нельзя!.. Кстати! Как насчет борща? Фафер, ты не весь борщ стрескал?

— Нет, серьезно, мне надо на работу хотя бы после обеда.

— Вот и пообедаем!

— Давай, я вечером как-нибудь заеду.

— Ладно, пойдем, я тебя провожу. У тебя — когда электричка? Я покажу, маршрут, по которому я бегаю по утрам.

Мы шли быстрым шагом по дорожке парка вдоль железной дороги.

— Да, здесь, наверное, хорошо бегать? — сказал я.

— Ну, мужик! Еще бы не хорошо. Ну, скажи же! Здесь же — лес. Я бегаю по корням. И все время уворачиваюсь от веток. На шею хорошая нагрузка.

— Я, когда прыгаю по лестнице, у меня потом то же шея болит.

— Это ты, наверное, громко прыгаешь, соседи тебе и накостыляли.

— Главное, чтобы мне нас сессии соседи по работе не накостыляли. Отвык я от этого дела.

— Ты просто пока все еще далёк от институтских дел… Как сказал мне один мой друг, который учится одновременно в МЭИ и во ВГИКе, я бы, конечно, обсудил с тобой последний китайский фильм «Цветение слив и персиков под дуновение ветра», но ты все-равно его не видел.

— История романтических отношений между древней богиней-лисой и молодым богом?

— А ты откуда знаешь?

— Просто версия.

— Балдею я от твоих версий! Нет! — Далёков закрыл глаза и с чувством закачал головой. — Но Шекспир, провонявший пастернаком — это — вне конкуренции!

— Пойдем, я опоздаю.

— Поедешь на следующей. И, вообще, тебе теперь ближе — до Вешняков.

— Ты на меня плохо влияешь.

— На самом деле, то, как Пастернак перевел Шекспира, никто в мире больше не перевел, потому что его Шекспир гораздо интересней, чем Шекспир самого Шекспира.

— Как этот фильм? «Снова в школу»? Воннегут! Пошёл ты в задницу, Воннегут!

— Маэстро, вы, кстати, читали ранние его вещи?

— Воннегута?

— Даже «Макбет», я уж молчу о «Ричарде III»?

— А что «Ричард»? Там есть хорошая сцена на похоронах.

— Жалкие потуги! Вот Пушкин украл, но как украл! «Лишь с той поры я понял цену мгновенной жизни! Только с той полы и знаю я, что значит слово счастье!» А этот несносный «Кориолан»! Я не понимаю, как этого Вильяма вашего, понимаешь, Шекспира из «Глобуса» пинками не погнали с такими водевилями.

— Ну, ладно, раздухарился, как твой граф Толстой.

— Который граф? Они там все графья.

— И тот, что Буратину написал?

— Тот, что Буратину написал, любил пьяным притворяться, когда со Сталиным водку пил. Иосиф, говорит, передай боржоми. А Иосиф ему: «Граф! А ты не оборзел?»

— Как там Вася, кстати? Начал пить боржоми?

— Начал опять дарить встречным девушка цветы. Боря держит руку на пульсе.

— И как Боря поживает? Что-нибудь уже построил в Москве?

— Да он больше реставратор и эксперт.

— Мудрый выбор!

— С каждым годом — все больше и больше похож на деда. Раньше все думали, что Петька больше похож, а потом Боря вперед рванул…

— Помогает ему такое родство?

— А ты что не слышал эту историю?

Далёков зажегся, как новогодняя ёлка.

— Борю один раз спросили.... В детской поликлинике. А вы не родственник того самого…

— Который «Му-му» написал.

— Да-да-да!

Далёков, наконец, рассмеялся на всю катушку, так, как только он умеет, с повизгиванием и приседаниями.

— Ну, вот, а ты переживаешь! — сказал я.

— Ты считаешь, я из-за этого переживаю? Славы земной? Маэстро, а вы читали Пруста?

— Не читал, но очень много слышал.

— От Мамардашвили, не иначе! Прочти! Литературное Писание! Доказательство бессмертия от творчества. Да, я забыл про самое главное!

Далёков извлёк из заднего кармана помятый паспорт.

— Смотри!

— Что смотреть?

— Отметка ЗАГСа.

— Отметка из ЗАГСа?! Да иди ты!

— Отметка ЗАГСа!

Я рассмотрел какую-то карандашную галочку на странице «Семейное положение».

— Вот так это, значит, выглядит? Карандаш-то хоть химический?

— Химический! Кстати, у Шаламова — целая философская поэма про химический карандаш!

— Стоп! Стоп! Стоп!

— Ладно! Свадьба в субботу. Только до субботы никому, хорошо?

— Могила! Князь, правда, уже всем доложил.

— Вот что, народ! Приезжайте ко мне, а? Свадьбы как таковой не будет. Мои предки считают, что я обрюхатил Абрам и бросил! Ты можешь себе такое представить? На той неделе мы поедем в Питер, а потом приезжайте ко мне, а?

Наконец, мы добрались до Вешняков.

— Скажи, я для всех вас просто бывший Абрам? Народ в Болшево проклял меня?

— На самом деле все по тебе скучают. Настроение похоронное.

— Эпоха жуткая, настроение гнуснейшее, атмосфера мерзопакостная. Но рыба Каме, тем не менее, была.

— А некоторым тут приснился сон, что ты просто закрутился.

— Да, мужик, если бы ты знал, насколько я закрутился!!! — он опустил голову. — Кстати, а ты знаешь, что Хрищатому до «зимнего барса» остался Хан и Корженевской.

Глава 16. Протокол НС №2

Несчастный случай, происшедший 5 мая на Алтае при восхождении на в.Корумду (3800м), С гребню, 3Б кат. сл. Подкаминер Д.Г.— рук, 1р. и Ник Е.В.— 2р (г.Москва). На восхождение вышли в двойке, к ним присоединились по своей инициативе супруги Налетовы М.А. и Н.В. (г.Омск). 4 мая поднялись на гребень, ночевали. 5 сентября продолжили подъем по гребню. При выходе с плеча С гребня к вершине группе встретился большой длинный карниз, который восходители стали обходить не по верху, а внутри, с подветренной стороны. Несмотря на то, что у группы были две веревки, они шли все вчетвером одной связкой, с разрывом друг от друга метров 15. Первым двигался Ник, в месте уменьшения карниза он пробил слой снега и вышел на основной гребень. Судя по всему, Ник, поднявшись наверх, не мог отойти на значительное расстояние от места выхода, сделал страховку через поясницу. Следующим пошел Подкаминер. В момент его выхода на гребень, участок снежного карниза обрушился, что повлекло за собой обрушение всего карниза, и четверых сорвало вниз. Это произошло в 16-30. С массой снега их вынесло на камни. Участники получили ряд тяжелых травм и переломов, их выбросило на снежный склон и лавиной повлекло вниз (они находились в поверхностном слое). Подкаминер и Налетова были засыпаны снегом примерно на полметра, но к моменту их обнаружения Ником не подавали признаков жизни. Ник, также травмированный, поставил палатку и перенес в нее Налетова, укрыв его спальным мешком. Затем связался по мобильному телефону со спасателями и родственниками в Новосибирске. К ночи Налетов умер. Гибель Подкаминера Дмитрия Герасимовича (40 лет), Налетовых Михаила Александровича (30 лет) и Натальи Владимировны (33 года) произошла вследствие многочисленных травм, полученных при падении по крутому снежно-скальному рельефу на 600м. Обстоятельствами, способствовавшими возникновению несчастного случая, по мнению комиссии, явились: самостоятельный выход на восхождение, подключение к группе-двойке еще двоих посторонних альпинистов (туристов?); тактические ошибки, передвижение вчетвером на одной веревке, без самостоятельных связок; — ненадежная страховка.

Глава 17. Сталкер

— Ты нарочно меня дразнишь?

— Прости! Сам не знаю, зачем начал.

— Ты нарочно издеваешься, да?

— Извини, глупо вышло.

— Какая новость?

— Это не моя тайна.

— Тайны! Тайны! Вечно у тебя какие-то тайны!

— Начни уже свои писать там.

— Миленький! Ну как же я еще узнаю, любишь ты меня или нет?

— Ну, хорошо, не реви белугой. Хочешь скажу новость?

— Хочу!

— Я, конечно, подонок.

— Это новость?

— У Далёкова в субботу свадьба.

— Господи!

— Что с тобой?

— Сволочи!

— О боже!

— Сволочи! Сволочи!

— Я только исполнял свой долг гонца.

— Какие же вы все сволочи!

— Я весть принёс, но я их не венчал.

— Кто она?

— Похоже, одноклассница какая-то.

— Ну, все я, все. Я нормально. Так кто она?

— Какая-то первая любовь… Он три дня вопил. От счастья, как я понял из его несвязной речи.

— Сволочи! Сволочи вы! Какие же вы все сволочи!

— Нет, точно, правда любит тишину.

— Лучше бы он помер.

— Не каркай.

— Сволочи! Как я вас всех ненавижу!

— Не опускайся, как Гамлет, до человеконенавистничества.

— Ром, помнишь, летом в твоем дневнике была одна фраза?..

— Фраза? Вообще-то я стараюсь вести дневник так, чтобы не смущать цензора.

— Приехал Митяй и сказал, что все разбились на пары, кроме Поликсены.

— Да, что-то припоминаю…

— Тебя обрадовало это?

— Что все разбились на пары?

— Что все, кроме меня.

— Ну, осталось тебе только разбиться на пару!

— Нет! Правда, тебя обрадовало это?

— Я прыгал на одной ноге.

— Правда, прыгал?..

— Фигурально.

— Фигурально... Так вот... Митяй сказал неправду!

— Митяй сказал неправду?

— То есть, Митяй не виноват. Он не знал. Никто ничего не знал. Никто ничего не знал, а Он был… Прости, я сделала тебе больно!

— Я его знаю?

— Нет, не знаешь. Его нет на фотографиях.

— Он вампир?

— Нет, он хороший.

— Хороший вампир?

— Не вампир. Просто у нас был общий привал. Только ты не думай. Ничего не было. Даже он ничего не знал. Я просто не смела ему, признаться. Никто ничего не знал, а Он был. Я просто смотрела на него, и на это озеро колдовское, и у меня было такое спокойствие на душе. Просто быть рядом, видеть его — это было такое счастье. Ох! Прости меня! Ты удивлён?

— Не очень.

— Не очень?

— Ты же смотрела «Сталкера»?

— Мой любимый фильм.

— Да что ты? А знаешь, кого я видел у Книжного мира на Калининском?

— Не знаю.

— Твоего любимого Сталкера.

— Моего любимого Сталкера?

— Стоял у входа в васильковом костюме. Таком ярко васильковом.

— А, Сталкера!

— Кайдановского. Я сначала подумал, джинсы. Нет. Костюм! Но васильковый. Ярко васильковый.

— И что? Я не понимаю.

— Так. К слову пришлось. Разговор поддержать. У него непростая судьба.

— У Кайдановского?

— Говорят, считает себя актером одной роли. С женщинами не уживается. Одним, словом, Сталкер.

— Актер одной роли — Сталкер?

— Какой же еще? Так, вот, я слышал о таких вещах. Это почти болезнь. Но я Кайдановского, наоборот, еще больше полюбил. А ты знаешь, что он, как Абрам, в своем кругу. Знает абсолютно все.

— Ты к чему ты это все?

— Просто так. Я вышел через полчаса, а он все стоял.

— Прости, это, правда, удар ниже пояса.

— Только не говори красиво! Так вот я приехал в Книжный мир, чтобы продать барыгам свои книги. Они всегда там стоят, спрашивают, чего мол несете?

— Книги? Зачем?

— Как говорит один мой новый коллега, деньги были очень нужны. Вечером накануне я шел по парку и вдруг услышал, как Леонтьев поет «Дельтаплан». Это музыка Артемьева, знаешь?