Там, где много всякой синевы

— А я люблю северные ракурсы — там стены посерьезней. И солнце только с утра — ничего не течет.

— Вот-вот, такие ракурсы и доводят мужиков до исступления.

— Исступление — отличное слово! Повторяй его почаще.

— Нет, странная она.

— Именно так и выглядят инопланетянки, прошедшие заочный курс по человеческом поведению.

— Я должна тебе сказать одну вещь.

— Какую вещь?

— Один человек меня любит.

— Я думал, тебя укусил клещ.

— Своих не кусают. И тебе не интересно, кто он?

— Вася?

— Нет, правда, тебе не интересно, кто Он?

— Интересно. А знаешь ли ты, что такое клещ? Это такая вещь. Щербаков. Новое имя.

— Тебе это не интересно!

— Да, нет, любопытно.

— Нет! Тебе это не интересно!

— Мне интересно!

— Ты, правда, хочешь знать?

— Сгораю от нетерпения.

— Нет, ты, не хочешь знать!

— Ладно, не говори.

— Он — это ты!

— Он — это я? Такого тумана даже Мераб не напускает.

— Но ведь это правда?

— Нет.

— Нет, правда! Ты меня никогда не обманешь. У тебя все всегда написано на лице.

— И что у меня там написано?

— Что ты злишься.

— Нет.

— Нет! Ты злишься на меня!

— Ни черта я на тебя не злюсь.

— Нет, злишься, злишься, злишься! Злишься, что я не бросилась к тебе на шею, как ты привык.

— Просто не люблю, когда ты смотришь на меня такими глазами.

— Какими глазами?

— У тебя даже разрез изменился.

— У меня меняется разрез глаз, когда мне кажется, что ты меня не любишь, и мне в голову дурные мысли лезут.

— Какие еще мысли могут лезть тебе голову?

— Ты будешь сердиться!

— Нет.

— Нет, будешь!

— Да нет же!

— Ну, хорошо, хорошо. Я начинаю мечтать, что разлюблю тебя, а ты в меня влюбишься, а я не отвечу, и ты будешь мучиться. Или еще думаю, что рожу ребеночка, тебе захочется его, а я скажу: Это — не твой ребеночек, это — мой ребеночек!

— Ты мой ребеночек!

— Папа своего ребеночка не бросает.

— А я бросаю? ЦСКА даже детей в горах доверяют!

— Все равно! Не хочешь идти — я один пойду! Так разве папа ребеночку говорит?

— А как папа ребеночку говорит?

— Папа всегда говорит, когда куда-нибудь идет: Ребеночек! Пойдем со мной за пивом? А если ребеночек совсем-совсем не может идти, папа говорит: Ты ребеночек посиди дома, а я схожу за пивом.

— Боюсь, один ребеночек у меня уж есть.

— И все-таки! И все-таки я тебе никогда не прощу, что ты нарисовал Волкову, а меня нет!

А ночью мне пять снились эти краткие встречи, эти «Здравствуй!» в подъезде Большого зала консерватории и эти «До свидания!» у метро. Как я ждал этих «Здравствуй» и как боялся «До свиданий». Словно каких-то живых существ!

Глава 12. Сладка любовь

Игорь Писарев — коренастый и чернобородый, как раввин, был знаменитым экстремалом. Тем летом он пытался в одиночку пройти на байдарке Северный морской путь, но сошёл в Диксоне из-за проблем с обеспечением. Самый невероятный триумф духа над физикой, какой я знал. Ростом он был с ребенка.

— Предлагаю выпить за ту искренность, с какой Виталий говорит о своих достоинствах, — сказал Писарев, гипнотизируя рюмку водки и невероятно наморщив лоб. — И за которую мы все его так любим!

Все встали и трогательно чокнулись «каждый с каждым». Даже жена известного барда Лёни — Марина, маленькая московская богиня с короткой стрижкой, дотянулась до меня через весь стол.

— Кто не знает — Игорь Писарев! — сказал Табак. — Человек из снега и стали. Самый закаленный турист в СССР!

— А я помню, как Игорь как-то зимой пришел в сланцах, — сказал Лёня.

Я хорошо знал этот сипло-хриплый загробный голос, но живьем он буквально пробирал до костей. Словно за столом сидел сам Поль Робсон.

— В сланцах? — Абрам, наконец, подняла от стола голову — она неловко чувствовала себя в новых компаниях. — Зачем? Босиком в метро не пускают?

— Она преступно сообразительна, — сказал я, и Абрам показала мне вилку.

Во главе стола (от места это, конечно же, не зависело) сидел известный бард Лёня — свадебный генерал №1 того памятного дня рождения (тире) квартирника. По его правую руку — именинник Виталий Табаков (Табак), человек, который "знал в Москве всех" и дружил со всеми, в том числе, как ни странно, со мной. По левую руу от Лёни восседал свадебный генерал №2, чуть менее известный чем Лёня, киевский бард Дима — чистокровный красавец-еврей лет тридцати в распахнутой голубой рубашке. Про Диму я также знал от Табака, что он — главлит и драматург какого-то Киевского театра и, по совместительству, — муж ведущей актрисы. Но если бы я не слышал о нем от Табака, я подумал бы, что это какой-то цыган из Театра «Ромен».

Два звукооператора — в невероятно модных велюровых одеяниях, но почему-то страшно смущенные — копошились за нашими спинами со своей аппаратурой — огромными, космического вида, серебристыми кассетниками. Моя самооценка, разумеется, взлетела до небес.

Даже в такой компании Абрам не могла уйти в тень. За обликом вампира-аристократки, застрявшей в пятнадцатилетнем возрасте и хрупкими с виду плечами Абрам были Пик Хан-Тенгри с Севера, пик Корженевской, соло на пик Коммунизма, пик Музтаг-Ата в альпийском стиле, блиц-восхождение на Ама-Даблам, вдвоем с напарником при полной выкладке, рекордный забег на Пик Ленина за 8 часов 30 минут. А также джунгли Папуа Новой Гвинеи, Гималайские шеститысячники, угандийский пик Маргарет, пик Аконкагуа и самый высокий в мире вулкан Охос дель Саладо. Ультрабег — многодневные марафоны на выносливость. Не готовясь специально и пробегая всего по три километра утром, она заняла второе место на шестидневном марафоне в Нью-Йорке (около 600 км). На большинстве своих гор она была одна.

Мой отец говорил, что здесь всё дело в сосудах. Она просто не устает. Как наш олимпийский чемпион по плаванью — стайер Сальников. Я думаю те же сосуды были причиной того, что Абрам была самой светлой головой из нас всех. И, конечно, её память. Как-то раз я разгадывал вместе с ней кроссворд, и больше мне не хотелось повторять это развлечение. В её энциклопедичности было что-то нездоровое. Память робота, нечеловеческая белизна лица, черты андроида.

До звания «Снежный барс» этой электронной Барби оставалось покорить пик Победы, что она и собиралась сделать следующим летом. На большинство своих вершин Абрам забегала одна. Мужчины не любили ходить с ней вторыми, а первыми — не могли. Обгоняя как-то на Памире сборную страны, или типа того, этот "киборг" предложил сборной "потропить" — потоптать ступени. "Мы — сами! — сказала сборная".

А еще Абрам работала с физически нездоровыми людьми — подняла на Килиманджаро девочку с ДЦП, а инсулинозависимого диабетика на Аконкагуа. Последним её педагогическим подвигом был турпоход в горный Алтай, куда она утащила почти всю нашу домашнюю компанию. Я, разумеется, пропустил эту феерию, потому что только-только после ЦСК устроился на кафедру в МЭИ.

— Лена, и когда? — спросила Марина беременную жену Табака.

— Скоро.

— Вам дадут теперь двухкомнатную, да, Лен?

— Я рассчитываю на двойню! — сказал Табак. — Нашему брату, матери героине, положена трехкомнатная!

— Он рассчитывает! — сказала Лена.

— Леонид Палыч! — громким поставленным голосом воскликнул (именно воскликнул) Дима. — А у вас, наверное, все время — концерты, концерты…

— А почему, Леонид Палыч? — так же ненатурально удивился Лёня и театрально обвёл взглядом всех присутствующих, включая звукооператоров. — Мы же все тут — на ты!

Мне показалось, что я, вместе с моим самомнением, просто сейчас отлеветирую к потолку.

— Нет! Леонид Палыч! Леонид Палыч! Я сегодня весь день пою: «Я лежал и помирал, меня ворон не клевал».

— Околевал! — академическим тоном уточнил Лёня, сложив свои лапищи в домик. — Я лежал-околевал.

У Лёни все было огромное — руки, черты лица, уши. Я не знал, как называется эта болезнь, которая делает людей похожими друг на друга. Да и не хотел знать. Печальный сарказм природы над поэтом, каких даже в Москве и Ленинграде тех лет можно было пересчитать по пальцам одной руки.

— Помирал-околевал... А есть разница?! — не унимался Дима.

— Это принципиально!

Один из звукооператоров передал Лёне гитару. Гитара была размером, наверное, с контрабас, впрочем, как бы иначе Лёня зажимал лады своими пальцами толщиной с черенок лопаты.

— Какая огромная! — испугалась Полина.

— Мне ее сделал на заказ один мастер. Я ему денег так и не отдал, но привел к нему Розенбаума на квартирник.

— Розенбаума поначалу приняли на ура, — сказал Табак. — а потом отвергли. А Долину — наоборот, первую же песню зашикали…

— Я помню, как Дулов топал на нее ногами: "Позорище!" — сказал Лёня.

— Дулову все можно простить за «Хромого короля», — сказал Табак.

— Дулов, вообще, — душка! — сказала маленькая богиня Марина.

— А я еще помню, как Дулов хотел спеть песню на стихи Гумилёва, но забыл слова... — страшным голосом сказал Дима, и я подумал: «Артист!».

— И что? Зашикали? — спросил Писарев.

— Освистали!

— Александра Андреевича? — не поверил Лёня.

Все засмеялись.

— Какие мы добрые! — утирая слезы, сказала Марина.

— А мне нравится, что Саша — врач, — сказал Лёня. — Реанимировал людей, потом стал тоже самое делать песнями.

Лёня спел «Монолог пьяного интеллигента» и «Если б я был гитарой». Я не первый раз слушал живьем настоящего барда, но с меня закапал пот.

Завершив свой микро-концерт Лёня отдал гитару за спину, в руки людей с магнитофонами и только после этого спросил:

— Может, Дима нам теперь споет? «А оптимист нисколечко о том не горевал, рябиновой настоечки соседу подливал».

— Помните наизусть? — Дима внимательно разглядывал что-то в своей тарелке.

— Да, я слежу, слежу. «Удалось вопрос еврейский окончательно решить».

— Положительно решить! Положительно! — Дима покраснел.

— А есть разница? — удивился Лёня.

— Абсолютно!

— Ах, правда? Конечно! Конечно! Положительно!

Звукооператоры опять перекинули через наши головы гитару. Дима принял ее каким-то старинным, гусарским движением, тут же, без паузы запел, и в глаза мне прыснул хрустящий клевер, васильки и золотые галуны… «Сладка любовь, сладка любовь…»… Песня об оптимисте и пессимисте была очень смешной, а о летающих тарелках — до неприличия антисоветской. Выкладывался он, при этом, как Высоцкий, и еще его надо было видеть. Курчавый, бородатый, с черной волосатой грудью и васильковыми глазами, он был как будто занесен к нам прямиком из Ветхого завета.

Дима заслужил бурные аплодисменты и опять, через наши головы, закинул гитару в закулисье.

Захотелось курить. Мы с Табаком вышли на лестничную клетку.

— Ты что, жениться собрался?

— Собрался.

— С ума сошел?! Ладно, хорошо, хоть догадался сначала показать. Лучше напиши роман! Напишешь, и опустит.

— Уже пишу. Пьесу.

— Зачем тебе пьеса?

— Пьесу можно выбрать уже за одно слово — «Занавес»!

— Пьесу можно выбрать уже за одно слово — «Занавес»! Подаришь? У меня день рождения!

— Да забирай все! Последнее!

— На самом деле, в пьесе самое главное — название. Действие происходит на картошке, надеюсь? Назови — "Пастораль"!

— Отстань!

Табак прысну в кулак. При своём утонченном остроумии, он сам был патологически смешлив. Я думаю, во многом, это объясняло невероятное количество его друзей.

— Только обязательно должен быть Хор! Как в греческой трагедии. Пьеса с Хором! Гм!! По-моему, Пастораль это — прекрасно! Но обязательно должен быть Хор!

— Издеваешься?

— Издеваюсь. А я съездил в Киев на три дня. Там — лето! Другая жизнь! Я оттуда привез три стихотворения и рассказ. Меня, кстати, там новым Гоголем называют.

— В Киеве что ли?

— Не издевайся!

— Знаешь эту историю про Некрасова и Панова?

— Ну напомни.

— Некрасов и Панов ввалились ночью к Белинскому с первым романом Достоевского «Бедные люди» и криками «новый Гоголь явился!». На что Белинский сказал: «Я смотрю, у вас Гоголи, как грибы после дождя растут!»

— Нет, ты издеваешься?

Мы протиснулись с Табаком на свои места, и Марина вдруг сказала:

— А Рома нам не споет?

— А Рома пишет? — насторожился Дима.

— Собираюсь начать, — сказал я.

— Что ты… обманываешь? — вспыхнула Полина.

— Из уважения к чужим ушам… — сказал я.

— Я на Таганке тоже ничего не пел… — поддержал меня Лёня. — Кстати, а я застал времена, когда Володя пел еще чужие песни.

— А я не могла говорить при Мамардашвили... — осмелела вдруг наша мышка — Абрам. — Из уважения к его большим ушам.

— У меня тоже большие уши! — сказал Лёня.

— Как у Будды! — сказала Марина.

— Но у меня еще растут! — сказал Лёня и повернулся к Марине. — Ну, похвастался…

— А что он Мамардашвили написал, есть у него книги? — спросил Писарев.

— Книг нет.

— Он наш Сократ, — сказал я.

— Да, грузинский Сократ, — сказала Абрам. — Только лекции и интервью. Он прочел курсы о Декарте, Канте, Прусте, по античной и современной философии, а сейчас он читает курс о том…

— Что из философствования нельзя извлечь никакой пользы, — сказал я.

— Кроме той, что она помогает оставаться человеком.

— Это не мало! — сказал Табак.

— Это не мало! — повторила Абрам. — Кеннеди прочел книгу Барбары Такман «Пушки в августе», и остался человеком, и Карибский кризис разрешился за… сколько?... за тринадцать дней, а могло все кончиться иначе, потому что война, как показывает Такман через свое остроумное философствование, это — иррациональная вещь, которая начинается вопреки логике, здравому смыслу и желанию основных игроков.

— Прекрасный тост! — сказал Лёня. — Давай, за то, чтобы всегда оставаться людьми.

— И за мир! — сказала Марина.

— Не было войны — остальное купим, — сказал Дима.

— А еще Кеннеди сказал, — выкрикнул Табак, — что Америке угрожают не советские ракеты, а советское образование.

— Ну и за образование! — сказал я.

— Наше! Образование! — сказал Писарев.

— Ну, за наше с вами образование! — сказал Дима. — Всем бы такое!

— Игорь, а ты с нами? — спросила Марина.

— Игорь и так сверхчеловек, — сказал Табак.

— Сейчас, — сказал Писарев, опять гипнотизируя свою рюмку. — Я только превращу ее в херес.

— Маша, а вы тоже философ? — спросила Марина.

— Какое у вас образование? — сказал Дима. — Как у нас?

— Я?.. Да… Тоже... — Абрам опять ушла в своё панцирь.

— Продукт одиночества и молчания, — сказал я.

— Сам ты продукт! Мамардашвили столько не выступал в своей жизни, сколько Рома его слушал.

— Мамардашвили — пророк! — сказал я.

— И что он напророчил? — спросил Дима.

— Крах туристской песни, например... — сказал я.

— Маша, это правда? — испугался Лёня.

— Что же делать? — сказала Марина.

— Покупать золото и валить! — сказал Дима.

— Кстати! Последняя туристская песня была написана в 64-м году! — «внес свои пять копеек» Табак.

— А мои «Зеленогорбые верблюды»? — Лёня с театральным возмущением опять обвел взглядом всё общество.

— Это как татуировка Высоцкого, — сказал Табак.

— Модерн! — сказал Писарев.

— А Лёня с цыганами всю Молдавию обошёл! — Марина взяла Лёню под руку.

— Врач сказал ходить, ходить, я и пошёл. Сначала из Москвы в Свердловск, потом обратно... А вы знаете, что Кукин до сих пор поет Туман?

— Сиреневый туман? — спросил я.

Лёня улыбнулся и сразу стал симпатичным. Словно в нем сидел заколдованный принц.

— Ездит, выступает, причем больше говорит, чем поет. Зачем? Сидел бы — писал песни. Кстати, а это Кукин меня на гитаре учил играть.

— Не может быть! — всплеснул руками Дима.

Лёня пропустил его сарказм мимо ушей и с простодушием гения продолжил:

— На гастролях был у нас в Красноярске. Я говорю, напиши куплеты инквизиторов, для нашего с Олялиным испанского спектакля. Он говорит: О, нет! Испания. Моя тема — туман, туристические. Напиши сам. Ты же пишешь что-то. А у меня одна песня, правда, уже была. С Красноярского столба не смог спуститься, вот всю ночь и сочинял, чтобы не замерзнуть. На скалы лезут чтоб не задавались птицы. На скалы лезут чтоб над птицами взлететь. На скалы лезут чтоб случайно не разбиться. На скалы лезут чтоб случайно уцелеть.

— Когда дождливая змея палатку лижет, — продолжил Табак на распев. — когда в углу стоят намокшие штаны, твоя провинция покажется Парижем, и нет красотки лучше собственной жены!

Все захлопали.

— Это про другую жену, — сказала Марина.

— Табак, как Пастернак, — сказал Лёня. — Всегда прочтет что-нибудь из твоего.

— Леня, вы знали Пастернака? — спросила Полина.

— Евтушенко рассказывал.

— И как вам Евтушенко? — спросил Дима.

— Мой любимый актер!

— А у него есть роли, кроме Циолковского? — удивился Писарев.

— Циолковский стоит всех! Так вот, я Кукину говорю, да я — на гитаре даже... того… А я тебя научу! Показал мне два аккорда. Я, говорит, еще один знаю, но ты не сможешь.

Все опят засмеялись. Кроме Димы.

— Это, между прочим, не анекдот, Кукин — гениальный рассказчик, — сказал Табак.

— А знаете, как он числится в Областной Ленинградской филармонии? — спросил Лёня.

— Как?

— Мастер разговорного жанра.

Все, кроме Димы, засмеялись.

— Нет, Кукин — гений! — настаивал Табак. — Слышали его историю про то, как слон влюбился в Визбора.

— Слон влюбился? — не поверила Полина.

— Слон влюбился в Визбора. Даже сено жрал.

— Зачем? — спросила Марина веселым тоном.

— Визбор приказал! — сказал Табак. — У него вечно еду крали, а сено ему — не охота. Пока дрессировщик не скажет: "Жри сено! Визбор приказал"!

— Это точно, — сказал я. — Слона обидишь, он через десять лет тебя встретит — убьет.

— Маугли ты наш! — Абрам погладила мой рукав.

— Кукин говорит, что это Визбор его врать учил, — сказал Лёня.

Все опят засмеялись.

— Лучше Визбора врет только Никита, — сказал Табак. — Даже Высоцкий говорил.

— Кстати, а где Никита? — сказал Дима. — Он обещал!

— Наврал, как всегда, — сказал Писарев.

— У Никиты мерседес сломался, — сказал Табак.

— У Никиты — открытый счет в банке, — сказал Дима. — мог бы и на такси доехать со своей усадьбы.

— Нет у него никакой усадьбы! — сказал Писарев.

Все, кроме Полины, засмеялись.

— А что, Его, правда, не будет? — протянула она надтреснутым голосом.

— Полина, как все женщины Советского Союза, влюблена в Никиту Сергеевича, — сказала Абрам.

— Выдала все секреты! — Полина показала Абрам язык.

— И ты тоже? — спросил Лёня Марину.

— Я? Я другому отдана и буду век ему верна.

— А знаете, как Кукин хвастается, что о нем Высоцкий говорил? — опять вернулся к теме несправедливо осмеянного Кукина Табак. — Юрка Кукин — талантливый парень, но, зараза, пьет и ничего не пишет!

Все засмеялись, на этот раз и Дима.

— Лучше ничего не писать, чем то, что я обычно слышу, — сказала Абрам.

— Исключая присутствующих, — сказал я.

— Это само собой. У Достоевского в капитане Лебядкине предсказана поэзия, где все иерархии будут отменены. Разрушено все производство истины, ее онтологическая основа! Жил на свете таракан, таракан от детства, и потом попал в стакан полный мухоедства.

— Жил на свете графоман, — сказал Дима, и все засмеялись.

— Маша, ну вы очень уж строги, — сказал Лёня тоном посланника СССР в ФРГ.

— Давайте возьмем классика. Даже не из первой тройки.

— Только не меня! — Лёня поднял руки.

— Городницкий! — сказал Табак.

— Пусть будет Городницкий.

— Почему мне кажется, что они репетировали? — сказал Лёня, акцентированно повернувшись к Марине.

— Потому что ты сам — режиссер.

— Сам себе режиссер! — засмеялся Лёня.

— Что из Городницкого? — спросила Абрам.

— Быстры, как волны, дни нашей жизни, — сказал Дима.

— Но в час, когда подводный аппарат, качается у бездны на ладони, — её печаль меня во тьме нагонит и из пучины выведет назад! — сказал я.

Табак перехватил эстафету, конечно, в своей есенинской манере, на распев:

— Но в час, когда, в затылок мне дыша, беда ложится тяжестью на плечи, меня от одиночества излечит ее непостоянная душа.

— Вот! — сказала Абрам.

— Да, это тема! — согласился Лёня.

— Между прочим, с куртуазной поэзии бардов началось возрождение Европы из Темных веков! — сказал Табак.

— Литературное, — сказал я.

— Нет! Они точно репетировали! — Лёня опять повернулся к своей маленькой богине. — Так не честно!

— Группа Лесоповал! — сказал Дима.

— А я недавно перечла «Два капитана» Каверина! — сказала Полина. — Начинается с того, что мальчик становится свидетелем убийства. И не просто мальчик, а немой мальчик. И не просто немой мальчик, а немой мальчик, у которого на другой день отца обвинили как раз в этом убийстве, а у отца алиби. Но мальчик немой и ему восемь лет, и он не знает, как показать слово "алиби". Потом по реке приплывает сумка почтальона, а через пять минут, на тоже самое место, выносит и самого почтальона. Мальчик вырастает, знакомится со всеми героями сумки утопленного почтальона. Любовь, интриганы, злодеи. Бывший немой становится героем-полярником. Короче говоря, бороться искать, найти и не сдаваться.

— И не смотря на весь этот соцреалистический шабаш, читаешь ли роман, смотришь ли экранизацию, неистребимо робкая, блоковская любовь Сани к Кате Татариновой возносит тебя к облакам, — сказала Абрам.

— А между прочим, Городницкий просто влюблен в Диму, — сказал Табак.

— Диму любят все! — сказала Марина.

— Дима, а ты сам кого любишь? — прервала, наконец, своё молчание беременная Лена.

— Правда! Дима, у вас есть кумир? — подхватила Полина. — Высоцкий? Окуджава?

— Никта? — продолжил Лёня.

— Визбор Иосич! — сказал Дима.

— Я так и думала! — сказала Марина.

— А я догадывался! Дога-а-адывался... — голосом капитана Овечкина из "Неуловимых" протянул Лёня.

— Правда? — удивилась Полина.

— Я как слон!

Все засмеялись.

— Кстати, а я уже почти закончил куртуазную песню! И одновременно — супружескую, — смущенно признался Лёня.

— Куртуазную песню можно только прекратить, — сказал Дима.

— Домино! — сказал Табак.

— Он знает больше меня! — Лёня наигранно всплеснул руками.

— В сороковины, теплый вечер, придешь к нехитрому кресту, — начал опять на распев Табак. — я устремлясь к тебе навстречу, хоть лопухом, да прорасту.

У Марины вдруг, словно схлопнулось, ее прекрасное лицо. Она резко встала и вышла из-за стола. Мягко закрылась кухонная дверь.

— Ну, зачем?.. — пробасил Лёня и налил себе полную рюмку.

Все, кроме Лёни, Димы и беременной жены Табака вышли на улицу.

— Завтра на работе спросят, видела Михалкова? — буркнула мне на ухо Полина. — Нет! Весь вечер! Как дура! Слушала песни на трех аккордах и Абрам!

— Как вам Дима? Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще, пока что не придумано забавы! — Табак строго посмотрел на меня. — Понял, как надо работать?

— Несносный наблюдатель! — сказала Абрам. — Промолчал бы — никто бы не заметил!

— Никто еще не устоял перед Диминой гитарой. Точнее сказать, женщины сами падают, а Дима гитарой их добивает! — Табак размахнулся воображаемой гитарой. — Вот так! Вот так! Вот так добивает!

— Моисей в молодости! — сказала Абрам.