Этот город называется Москва

Глава 2. Кино и немцы

В «Ноте» никого не было. Я выбросил для очистки совести мусорное ведро и пошел играть в теннис с Сашкой-фашистом. Начинался обед.

То ли возраст, то ли натура тут были причиной, но этот юный обалдуй был самым живым лицом на кафедре. Люблю общаться с мальчишками. В сущности, я всегда хотел иметь студию.

Фашист опять выигрывал у меня у меня с разгромным счетом. Стоило мне увлечься атакой, как этот алкоголик призывного возраста мгновенно ловит меня на этом желании, и дает полную волю, нападай сколько хочешь, а сам холодный как змий, запирается в защите и, ничем не рискуя, только и делает, что возвращает легкие резанные мячи, которые я не выношу, и ждет, когда я ошибусь, и я перестаю чувствовать крошечный шарик, когда вот так нагло дают нападать и провоцируют на промах. Мне бы сменить тактику, а этот дьявол меня еще и провоцирует:

— Да не гаси ты, чудак-человек, обмани!

— Я никогда не обманываю!

— Ну и опять проиграешь.

— А ты не каркай!

— Говорю же, обмани!

Так я и послушаюсь этого сопляка! Я нарочно решил выиграть у него в нападающем стиле, но это была игрушечная злость. Я мог бы разозлиться и разбить его в пух и прах, будь я таким я был в «Алуште» и потом — в альпинистском СК-4, но теперь я ощущал этот мир, как карамель во рту. Я подумал, что не хотел бы я в этом состоянии фехтовать с ним на дуэли.

— Обмани! — да он просто давил на меня.

— Как все просто у вашего поколения!

Сашка выиграл и неотразимо улыбнулся своей белой, как рыбья кость, улыбкой юного варяга.

— Давай из трех партий!

— Ты две уже проиграл.

— Да ты у нас — бухгалтер! Вот поэтому в твоей игре нет эстетики. Ладно, все равно обед закончился.

Мы вышли на лестницу и закурили — на кафедре курить запрещалось. В здании института — тоже, но это была черная лестница.

Как всегда, от антидепрессантов было легкое беспокойство, но тревоги тонули в приподнятом настроении и ощущении, что меня с ног до головы натерли вьетнамской звездочкой. Я был немного раскоординирован, но голова работала идеально. Я даже вспомнил много такого, о чем, казалось, безвозвратно забыл. Те же заячьи уши культорга "Алушты".

— Стеклодув обижается на тебя, — сказал Сашка.

— За что это Стеклодув обижается на меня?

— Стеклодув говорит: что это он никогда покурить ко мне даже не зайдет.

— Я не курю. Так и передай Стеклодуву.

— Не курю... — Сашка засмеялся. — Я так ничего и не понял, о чем мы в прошлый раз говорили.

— Такая задача не ставилась.

— Такая задача не ставилась…

— Ты мне лучше расскажи, вы там что там все — «Семнадцать мгновений весны пересмотрели»?

Сашка опять засмеялся и лениво замахнулся нам меня.

У него, вообще, была такая манера разговаривать. Внешностью он был совершенно юный варяг. Белозубый, высокий, мужественно-красивый, рубленные черты лица. Когда он смеялся и грозился меня убить, его голубоватые белки мгновенно розовели.

— Вот и старший брат мне тоже все время: Все в зарницу играешь?

— А кто у тебя брат?

— Мент. Но, вообще, он штангист.

— Ну, и семейка, прости, Господи!

— Ты, как ребенок прямо! А ты думаешь, зачем в менты идут?

— А чего тут думать? У тебя у самого бананы в глазах крутятся.

— Как дам!!!

Он опять замахнулся на меня со счастливой улыбкой. Этакий Медведь из сказки Шварца.

— Да нет! Раньше, если напоить и нож в руки — кого хочешь, пырнул бы. Хоть — тебя. Но пытать, медленно вырывать ноготь, лампочку под веко — не смогу просто физически.

— Ну хоть не отпираешься, молодец!..

— Не отпираешься… — он захихикал. — Правда! Некоторые вещи просто противно делать. Недавно шел через пустырь и встретил толпу из соседнего района. Человек двадцать. Первым желанием было убежать, а потом думаю: что они меня — убьют? Пошел на них. Убить не убьют, за то потом не краснеть. Один раз отступишь, и всю жизнь будешь пятиться. Остановили, спросили, откуда. Где живу? Потом говорят: а ты смелый парень! А я просто не понимаю, как и зачем убегать от двадцати.

— Цельная ты личность, Шур, вот только кличка у тебя — дурацкая.

— Какая?

— Другая.

— А-а… Пил, вот и приклеилась.

— И который год не пьешь?

Сашка замахнулся на всю свою сажень в плечах.

— Да, теперь мало. Только, когда в кабак свой приходишь, тебе: Бормота, ты, что кликуху не оправдываешь? Вот и приходится. На кафедре то же. Вечно собираемся у Стеклодува.

— Загремите вы под фанфары со своим Стеклодувом.

— Нет, я теперь тоже — не каждый день. А раньше мог бутылку водки без закуски. Но отходил легко, голова всегда ясная. Раньше, по крайне мере была.

— Раньше — это, когда? В октябрятах что ли?

Сашка повторил свой ритуал с каким-то особенным удовольствием.

— Ну, чего ты размахался, как деревенщина? Ты ж — с Москвы! У Стеклодува они — вечно… Смотри, мозги совсем сгниют.

Он перестал скалится.

— Я думал, наоборот, все дезинфицируется.

— Это просто праздник какой-то! Который всегда с тобой! Это тебе Стеклодув так сказал? А про цирроз печени Стеклодув ничего не говорил?

Сашка вышел из оцепления и опять с удовольствием замахнулся.

— Да, нет, на самом деле, я совсем забросил кабаки и моду. Это из-за моей девчонки. Я за нее — любого убью на месте! Серьезно! За малейший намек на оскорбление моей девчонки — убью на месте. Даже тебя!

— Тренируйся на кандидатах наук.

— Да, нет, мне, вообще, все равно, какие кроссовки и джинсы. Я даже с этих лейбл спорол. Нет, одеваю, конечно, несколько джемперов один на один — чтобы уж совсем не позориться.

— Ты просто — Хемингуэй!

Сашка не знал такого слова, но на всякий случай замахнулся.

— То есть ты созрел для альпклуба. Мы тоже — четверо штатов: двое шерстяных, синтепоновые, одни ветрозащитные, два-три свитера, пуховка, ветрозащитная куртка…

Сашка засмеялся и соответственно — приготовился бить, аккуратно, но сильно.

— Потом — шерстяные перчатки, пуховые рукавицы, маска-респиратор, горнолыжные очки… А ты хоть знаешь, откуда вся эта мода на свитера пошла?

— Я в моде — поскольку постольку.

— От Нирваны.

— От Нирваны? Кобейна? Правда? Или гонишь опять?

— Кобейну тоже было дико, что его шпана в школе гнобила, гнобила, а потом вознесла до небес.

— Не гонишь?

— Кстати, Кобейн всегда завидовал таким, как ты.

— Каким таким?

— Не ковыряются в себе, радуются жизни, физически сильны, женщины для них — игрушки, а не наоборот. Ты думаешь, почему он по три свитера надевал?

— Почему?

— Его дразнили дохлым голубем.

На это раз Сашка просто расплылся счастливой улыбке. Прогресс!

— Убью! — сказал он, сияя. — А ты сам чем-нибудь, кроме альпинизма интересуешься?

— В смысле?

— Вот Женя Белый — композитор.

— Белый — Композитор? Классное погоняло! Или, как у вас говорят в Гестапо — псевдоним?

— Кстати, Стеклодув спрашивал — ты не сидел?

— У себя на Родине — в Сицилии. Меня выпустили, чтобы я мог умереть на свободе.

Сашка захихикал.

— На свободе… Правда, у тебя какое-то серьезное хобби есть?

— Пишу роман.

— Серьезно? Роман?

— А чего мелочиться?

— Ты что писатель?

— Волшебную лампу Алладина читал? Я написал!

— Здорово! Есть у меня знакомый композитор, а теперь будет еще и писатель!

— Тебе бы на скачках играть?

— Там слишком много экспертов. В итоге — все выиграли. Получаешь копейки. Ерунда это все!

— Вопросов больше не имею!

— А кто твои родители? Женя Белый говорит, что талант только по наследству передается. Вот у него отец — композитор.

— Отец у меня — архитектор. Главный архитектор.

— Тогда тебе нужно было в архитекторы пойти.

— Главный архитектор информационных систем. Слышал про Союз — Аполлон?

— Это что?

— Ну, и фашисты пошли!

— У меня с наукой никто не связан.

— Ну, допустим, с наукой у тебя никто не связан, но о встрече на Эльбе хотя бы ты должен был слышать?

— Ну, слышал.

— Это то же самое — только в космосе.

— Так у тебя отец космонавт или архитектор?

— Главный архитектор информационного пространства военного и гражданского космоса.

— Вот это да! Так ты что, мажор что ли?

— Можешь звать меня просто — Принц.

— А чего же у тебя даже машины нет, принц?

— Кризис социализма как системы.

— Младшая Абрам так и сказала, — Сашка загадочно и хитро улыбнулся.

— Что младшая Абрам сказала?

— Что ты — ее принц.

— О боже! Абрам! Да еще младшая!

— В общем, ты ей нравишься.

— Нет! Это пионерлагерь какой-то!

Но и, как и только что за столом, никакие мои аргументы не могли расстроить его планы в отношении меня. Сашка быстро и ловко набрасывал сценарий моей сладкой жизни рублеными фразами.

— Да, брось ты! Хорошая девчонка. Будет твой кафедральной любовью.

— А я сказал, что плохая? Но, Лариса! — я показал все еще пустой безымянный палец. — Я обручен!

Он замахнулся с удвоенной амплитудой и оскалился шире прежнего.

— Лариса! Ну, и что? Она знает.

— Что она знает?

— Что ты женишься. Сестра, наверное, сказала.

— Сестра!.. Я, кстати, выбрал бы другую, когда б я был, как ты, поэт.

— Ну и выбери. Какие проблемы?

— Какие проблемы! Она — невеста друга.

— Она уже ничья невеста.

— Ничья невеста! Нет, ты — поэт! Тебе самому сколько лет-то?

— Восемнадцать. А зачем тебе?

— Волнуюсь. В чьи руки попадет воздвигнутое нами здание?

— Нет, правда, зачем тебе?

— Для статистики. Не бойся, никому не скажу.

— Да нет, я из-за своего возраста не волнуюсь. Я даже говорю — восемнадцати еще нет: бабы жениться не заставят.

— Соображалка работает. К следующей игре перечитай Достоевского. Перечитай и пади во прах! Понял? Такое будет тебе мое задание.

— Слушаюсь, учитель!

— Не слушаюсь, а «Учитель, перед именем твоим позволь смиренно преклонить колени!»

— Как дам!

Глава 3. Систер

Младшая сестра Абрам печатала, низко нагнувшись к огромной электрической машинке. Увидев меня, она совсем зарылась носом в клавиатуру.

Даша, видимо, пошла в маму, милую женщину с мягкими чертами лица, но все-таки было в ее лице что-то родственное, что-то неуловимое «абрамовское» — в линии губ, улыбке, разрезе глаз.

Прошлым летом она таскалась с Абрам и её инвалидами на Арарат, и её здорово шибануло камнем. Даже трещина была в черепе. Абрам убивалась, как серая утка по украденному яйцу, и во всём винила себя, даже со свойственной ей глубокомыслием уверяла, что систер поймала камень, предназначенный лично ей. Тем не менее, железная леди настояла, чтобы Даша не лоботрясничала до следующего года, а пошла работать на кафедру.

Так что мы с ней были, можно сказать, товарищами по несчастью.

— Привет юниорам!

— Здравствуйте! — систер высунула голову из машинки, как из окопа.

— Мы опять — на «вы»? Я тебя чем-то обидел, Даша?

— Что-то вид у вас сегодня подозрительно счастливый.

— Да какой счастливый? Бог с тобой!

— Нет?

— Да, грустно мне, Дашенька!

— Что же так?

— Между нами — какое-то толстое стекло.

— Даже не представляете, какое оно толстое!

— Никогда не знаешь, что у тебя на уме.

— Ну, это вы многого хотите.

— Даже не представляешь, как много.

— Не хочу даже представлять.

— На самом деле, моя главная эрогенная зона — интеллект.

— Выздоровели? Наконец-то! Поздравляю!

— Дашенька!

— Что это с вами? Весну почуяли? Не рано?

— А у нас что сейчас?

— Берегите себя. А то у вас, я смотрю, тоже нелады с головой.

- Кстати, как твоя головушка? Срослась?

- Зажило, как на собаке.

- Точно? А то определенная непоследовательность всё-таки проявляется.

- В чем это у меня проявляется непоследовательность?

— Да много в чем...

- Когда?

- Не всегда... не всегда, но всякий раз!

- Всякий раз!

- Вот сегодня хотя бы... Мучаешь меня, а потом голову мою жалеешь?

— Я вас мучаю? Чем же это я вас замучала?

— Являешься во сне, будто чистая лебедь!

— Во-первых, я никогда никого я не жалею, — в точности как её старшая сестра затараторила вдруг Даша скороговоркой, — никого и никогда, кроме своей собаки, ей сегодня кошка глаз расцарапала, а во-вторых, если я вам, как вы выразились, являюсь, то это совершенно не мои проблемы!!!

— Понял! Испорченный телефон.

— Вы, наверное, и испортили!

— У телефонов хобби такое — всё портить.

— Может, лучше слух сходить проверить?

— Слух у меня абсолютный!

- Неужели?

- Самый лучший!

— Значит, не то слушаете.

—Да, ты знаешь, стал слышать всякую дрянь. По ночам. Как холодильник останавливается. Смотришь сон про лебедя, и вдруг! — Я передразнил грохот холодильника. — Надо всем доложить, что он отработал! Или соседи в шесть утра радио включат... — я передразнил радио, а потом — начало гимна: "Вставай нерушимый!.."

Наконец систер засмеялась, правда, сквозь гримаску.

— Вам самому надо на радио работать.

— Что ж, злюка такая!.. Ладно, пойду, дойду до радио. Доктор сказал: ходить, ходить.

— Ладно уж… успеете в свой будуар.

- Будуар!

Она двруг опять затараторила. Родовая особенность.

- Расскажите чего-нибудь еще. Страшно было в трещине? Я бы умерла от страха, наверное. Не хотите - не рассказывайте.

- Так рассказывать или нет?

- Как хотите!

- Злюка! Ну, как... Не то чтобы страшно. Как в утробе матери. Только утроба - злая. И всё осознаешь.

- Вы родились торой раз получается.

- Иногда мне кажется, что нет.

- Нет?

- Так и не родился. "А эта жизнь прекрасная лишь снится по ночам".

Даша вдруг встала. Она сама меня поцеловала.

- А так? - сказала она, отступив на шаг.

Я шагнул навстречу.

- Точно снится!

Мы довольно долго целовались. На кафедре не было ни души, и никто не входил, но я старался, чтобы этот длинный поцелуй остался невинным. Невинным и холодным, как бенгальский огонь. Невинным, холодным, белым, как лицо Абрам. Как снег на высоте.

- Мы останемся наедине? - спросила она.

- Я бы тебя замучил наедине...

- Если бы я тебя не знала, то подумала, черт знает что!

Глава 5. Новое платье Насти Филипповой

— Филиппова! — крикнула Волкова. — Не совращай наших мужиков! Опять голая пришла на работу!

— Не голая, а в женском.

Настя была натура творческая: она рисовала гуашью пейзажи и сама себе шила все эти авангардные наряды. Её новое платье, сшитое, а точнее, собранное из бежевого льна, было ниже колен и даже без выреза сверху, но передняя и задняя его части соединялись шестью едва заметными тесемками, и стоило Насти с ее идеальным сложением и высокими тяжелыми бедрами повернуться, шевельнуться, было отчетливо видно, что под платьем ничего нет. Когда же возникало естественное любопытство узнать, что же там все-таки есть, так оказывалось, что это только на первый взгляд просто, а на самом же деле, ходи рядом с ней хоть целый день, все равно ничего не увидишь и потратишь день зря!

— Платье — шутка! — сказала Таня-2. — Тебе, Насть, не жалко мужчин?

— Если узнаю, что кому-то станет плохо, я его пожалею.

— Нет! Это не кафедра! — сказала Волкова. — Это какой-то бордель!

При слове бордель, даже Гера оторвался от своего паяльника и встал.

Гера был нещадно близорук, ряб, как обитатель средневековых трущоб, и вечно болел зубами, но это не мешало ему иметь прекрасную жену и трех очаровательных светловолосых детей. Что значит, порода в человеке! При этом Гера, в моем понимании, был настоящий герой-отец. Помимо своих обязанностей инженера кафедры он непрерывно лудил, паял, чинил бесконечный поток приемников, утюгов, фонариков, электронных весов и так далее, которые ему несли со всего института. По выходным они с начлабом строили дачи, а когда, по словам Геры, ему «очень нужны были деньги», он вываривал в морге скелеты из бесхозных трупов. Я старался во всем на него равняться, но мало результативно.

Согнувшись в три погибели, Гера внимательно поелозил своими очками +10 по платью Насти и вынес, как всегда, веский вердикт.

— От моделей ученических… — изрёк он, выпрямившись и подняв указательный палец, — к кораблям космическим!

Мы засмеялись. Только Настя невозмутимо посмотрела на Геру из-под своей челки, а ля женщина-вамп.

— У меня еще совсем летнее есть… — сказала она. — Я в нем шла по Дерибасовской, с Аркадии, и один мужик упал передо мной на колени с охапкой белых роз, а потом подошел милиционер и сказал: «Гражданка! Срочно оденьтесь! Или уж разденьтесь совсем!».

В кабинет вошла одна из подруг Волковой, и я вздрогнул — просто еще один двойник Абрам, если, конечно, Абрам можно было представить в образе платиновой дамы полусвета. Но Абрам без разбора плодила свои копии, симулякры, клоны и жирандоли, как говорят французы — этот московский фарфоровый завод работал без выходных. Странно, как родная сестра не попала под такую щедрую раздачу.

— Тань, извини, что отвлекаю... — сказала Ольга.

— Не извиняйся! Просто не больше отвлекай, — сказала Волкова и повернулась ко мне. — Это — Ольга с кафедры физики.

— Ее подруга, — сказала Ольга.

— Не скули! А это — Рома, мой бывший…

— Бывший?

— Одноклассник.

— Очень приятно! — сказал я, как всегда волнуясь в подобной ситуации.

— Здасьте! — сказала Ольга и отвернулась. — Ты куда пропала? У Петьки опять зависла?

— Не напоминай! В общем ты его не знаешь… Славик. У него копейка такая рыжая.

— Да? И где он тебя склеил, карга ты старая?

— Сама ты старая! Он с нашими на Кюкюртлю ходил. Он меня уже три раза до работы подвозил.

— И какой у него? Рассказывай.

— Что какой?

— Коза тупая, что какой! Бизнес, говорю, какой?

— Дура-лошадь, у нас отношения!

— Ага, как у вас — так отношения, а как у нас — так «проверено: мин — нет!» в подворотне и трындец! Слушай, мне тут срочно надо в химчистку брюки сдать, а то там скоро обед… Мы на работу идём?

Волкова состроила кислую мину.

— Ладно, поняла. Слушай, а ты в чем пойдешь, дай мне твою рубашку голубенькую?

— Здравствуй, я ваша Маша! А я в чем пойду? В этом?

Волкова растопыривает полы белого химического халата.

— А что? Тебе идёт! — сказала Ольга. — Так и езжай, доктор!

— Клизму только не забудь, — сказал я.

— Дурак! — сказала Волкова, позирую, как модель. — Я в поисках серьезных отношений! Интим и гербалайф не предлагать.

— Королева! — сказал Гера. — Спинным мозгом чую.

— Бензоколонки, — сказал я.

— Он сегодня напрашивается, — Волкова кивнула в мою сторону.

— Влюбился что ли? — сказала Ольга.

— Да он меня с девятого класса любит!

- С лета после восьмого, - уточнил я.

- Феноменальна память! - сказала Волкова на донецком суржике - аллюзия к Папанову в «Служили два товарища».

— А хочешь…я…я… тебе свою блузку от Ив Сен-Лорана дам?

— Ты в химчистку не опоздаешь?

— Ладно, после обеда.. - Ольга не договорилась, а точнее, мгновенно онемела, потому что в «Ноту» ворвался Князь.

Бормота не у вас? Опять ни одного напильника.

Картина Пластова Фашист пролетел.

мы засмеялись.

Дураки! Чего ржете? Там ребенка убили. - сказала Волкова.

Это я его сейчас убью!

Настя медленно подошла к нему и вместо приветствия молча и как-то профессионально повисла у него на шее. Меня всегда поражала та необыкновенная грация и пылкость, с какой она повисала на шее своих многочисленных любовников, словно одна из самых смелых модификаций чеховской Душечки, и тут же начинала что-то мурлыкать своему мужчине непосредственно в среднее ухо. Впрочем, Князь был единственным, о ком Настя говорила «мой любимый мужчина», а Князь всегда брал ее в Крым — пока они лазили по скалам, Настя плавала с аквалангом и рисовала гуашью. Разумеется, Князь был ей не пара, я даже не знаю, кто был бы ему парой, не считая Абрам, но между ними был, словно пакт о ненападении. Вокруг Абрам, вообще, даже после их разрыва с Далёковым, точно висело защитное поле. Как бы там ни было, я верил, что Настя еще найдет своего «любимого мужчину». Я просто представить себе не мог, что кто-то из моих друзей не будет счастлив.

— Бормота не у вас? — сказал Князь. — Где этот чертов фашист?

— А меня ты не искал? — промурлыкала Настя.

Как ни очаровательна была Настя, повиснув на шее Князя, она сразу как-то поблекла на его фоне.

Надо сказать, Князь вообще очень странно смотрелся на кафедре химии МЭИ среди всех этих электро-химических приборов и слесарного инструмента.. Как Марло Брандо с паяльником. Как Тони Кертис с пробиркой. А вот горы были как будто созданы для него. С горами у него было конгениальное обаяние. И ладно бы писанный был красавец, но он улыбался, и все живое поворачивалось к нему, как к солнцу. Очень тактичен был с девушками, как молодой бог. Кажется, Эльдар Рязанов, говорил, что в России есть и мужчины, и женщины звездного обаяния, но они не идут в актеры, вот в чем беда. Кино — не для таких, как они. Для них — это двигать мировую науку, уходить в небо, в горы, в море. В крайнем случае, лежать озером, отражать облака.

Князь закончил геологический, по образованию был маркшейдер – горный инженер, но, как и Абрам, работал и учился в аспирантуре в МЭИ. Волкова, как сердобольная мамаша, всем нашим находила работу. И теплое местечко. Все пользовались ее многочисленными и какими-то даже сакральными связями. Чего я только не насмотрелся здесь, но Волкова и меня мистифицировала своей способностью обаять такое количество людей. Институт был, как небольшой город - каждый день к ней приходили ее бесконечные друзья и приятели из института, и казалось, что просто какие-то московские знакомые заехали на чай.

— Опять ни одного напильника! – кричал Князь. — Сейчас найду Бормоту — убью!

— Как я люблю, Кавказ мой величавый, твоих сынов воинственные нравы! — сказал я.

Мы хотели с Князем обняться, но Настя буквально спеленала его. Она все-таки была фееричная женщина.

— Не видели фашиста? — не унимался Князь, как ни в чем ни бывало, продолжая держать на себе Настю, впрочем, ее тело в символическом льняном одеянии заметно поубавило его воинственность.

— В СССР фашистов нет, — сказала Волкова, — а если хочешь с ними бороться, запишись в комсомольский оперотряд по месту работы.

— Вот он и пришёл записываться, — сказала Настя.

— Неонацист? – спросила Ольга.

— Неоариец, — сказал я.

— Правда? – Ольга повернулась к Волковой. – Молодой?

— Сиди! Лыжи уже навострила.

— Специально поперся на работу — крючья поправить! – Князь все рвался из объятий Насти, как птица, попавшая в силок. — Алкаш малолетний!

— Бессмертный! Тебя же тянет на малолеток, — сказала Волкова.

— В педофилии замечен не был, но по вечерам бегал по стадиону с новичками... сказал я.

— А вот сделаешь КМСа, тоже будешь с новичками бегать!

— Да, да, ну как же, слышал!

Настя, наконец, отпустила своего любимого мужчину, и мы с Князем обнялись.

— Так! А это что такое? Князь!

Я стукнул его в живот.

— У холодильника спишь?

— Это диафрагма! У тебя такое еще не выросло.

— Да куда нам микрофонным шептунам. Поздравляю!

— Спасибо!

— И Макс с вами был?

— Да, и Макс.

— А Лева?

— И Лева, и Джон, и Каймачников.

— Ну, даете! А Саит?

— Саит погиб.

— Правда? Не знал.

— Да вот… Еще весной.

— Надо же, не знал. А Белый?

— И Белый.

— А Далёков был?

— Далёкову не до гор — он женится.

— Не понял.

— Я тоже не сразу поверил.

— Такими вещами не шутят.

— Какие уж тут шутки?

— Да ну тебя! Князь? Нет, я не верю! Разыгрываешь? На ком?

— А я знаю? Большой оригинал! Приходите, говорит, через месяц — будет много водки.

— Нет, я тебе не верю!

— Я тоже не верил.

— Да, ладно, разыгрываешь? Нет? Нет!!! Черт! Серьезно?!

Я посмотрел на Волкову.

— Не хотела вас со Сташевской расстраивать.

— Да вы чего, мужики? Нет, правда?

— Горькая! — казала Волкова. — Как я, а! Хороший каламбур!

— Ох, Княже, Княже. Ну как же так?!.. Мы так и не съездили втроем на Норд-Кап. Нет, так нельзя! Надо ехать в горы!

— Надо ехать в горы! - сказал Князь.

— Надо ехать в горы!

- Надо ехать в горы!

— Нет, правда, волюшку бы, да в горушку! — сказал я.

— А я тебе о чём говорю? Надо ехать в горы!

— Нет! Правда! Надо ехать в горы!

— Горы до осеннего Крыма предложить не могу, но есть путевка на стройку в Кирсановку, — сказала Волкова. — Рома, ты как на счёт того, чтобы опроститься?