До первого выстрела

— И что это должно означать?

Бек ответил не сразу.

— Пока я пытаюсь понять.

— Вы начинаете говорить не как начальник Генерального штаба.

— А как кто? Как гражданин? Разве мне запрещено им быть?

— В форме многое запрещено.

Бек посмотрел на него долго.

— Тогда, возможно, однажды придётся решить, что важнее: форма или государство.

Разговор зашёл туда, куда оба пока не хотели заходить. Через несколько секунд Браухич сказал спокойнее:

— Я поговорю.

— Когда?

— Когда появится повод.

Бек взял папку.

— Повод никогда не приходит с табличкой.

* * *

Тем временем в Польше за происходящим вокруг Чехословакии наблюдали с собственным расчётом. Старый спор вокруг Тешинской области никуда не исчез. В Берлине такие противоречия фиксировали внимательно. Государство легче изолировать, когда его соседи сначала вспоминают собственные претензии, а уже потом думают, что его исчезновение будет означать для них самих. На одной из штабных встреч Бек спросил:

— Что сделает Польша?

— Если начнётся германо-чехословацкий конфликт?

— Нет. Если начнётся европейский.

— Варшава вряд ли выступит ради Чехословакии. Возможно, попытается получить Тешин.

— Значит, польский фактор работает в нашу пользу? — спросил другой офицер.

— Тактически — может быть. Но если Чехословакия исчезнет, кто станет следующим государством между Германией и Советским Союзом, которое достаточно велико, чтобы иметь собственные интересы?

— Польша.

— Вот именно.

Бек не хотел превращать штабной анализ в моральную оценку Варшавы. В документ он велел записать иначе: польская политика будет определяться собственными территориальными и стратегическими интересами, а не желанием сохранить Чехословакию.

* * *

В Праге начало мая прошло под знаком переговоров, которые всё больше напоминали попытку удержать воду в ладонях. На одном из совещаний генерал, присутствовавший как представитель армии, слушал политиков почти час, прежде чем вмешаться.

— Кто будет командовать полицией в автономных районах?

— До автономии мы ещё не дошли, — ответил один из министров.

— Вы обсуждаете расширенное самоуправление. Если начнётся мобилизация, кто обеспечивает железные дороги, охраняет военные склады, регулирует движение, арестовывает подозреваемого в саботаже?

— Вы уже исходите из войны.

— Я обязан.

— А мы пытаемся её избежать.

— Тогда объясните, как ваши уступки будут работать, если избежать её не удастся.

Бенеш поднял взгляд.

— Генерал, если мы не предложим судетским немцам реальные изменения, международное положение страны ухудшится.

— Я не спорю. Но реальные уступки меняют не только политическое настроение. Они меняют управление территорией, на которой находится наша оборона.

Один из министров резко сказал:

— Нельзя управлять миллионами граждан так, словно они потенциальные диверсанты, только потому, что у нас там укрепления.

— А из ваших слов следует, что укрепления должны притвориться, будто не находятся там, где находятся.

Бенеш поднял руку.

— Вот поэтому решение и трудно. Если бы правы были только вы или только он, мы закончили бы за десять минут. Но вы оба правы.

Никому за столом от этого не стало легче.

* * *

В Судетской области карлсбадская программа постепенно переставала быть текстом и становилась способом различать своих и чужих.

— Вы за восемь пунктов?

Вопрос звучал почти невинно, но ответ всё чаще определял, с кем человек сидит за столом, кому доверяет и какую газету покупает. В одном промышленном городке хозяин небольшого магазина вечером закрыл дверь раньше обычного. Его жена складывала выручку в ящик. На противоположной стороне улицы молодые люди развешивали афиши Судетской немецкой партии.

— Фриц сегодня сказал, что учитель спросил детей, на каком языке они говорят дома, — сказала она.

Муж поднял голову.

— Чешский учитель?

— Немецкий.

Это насторожило его сильнее.

— Что ответил Фриц?

— Правду. Что дома мы говорим по-немецки.

Она подошла ближе.

— Скажи мне, ты за Генлейна?

Муж устало вздохнул.

— Я за то, чтобы магазин работал.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который кормит нас.

— А если потребуют другого?

Он посмотрел через стекло на молодых людей у афиши.

— Тогда придётся придумать.

Такие разговоры не попадали в дипломатические донесения. Но именно из них состояла страна, о судьбе которой спорили правительства.

* * *

В Берлине Бек всё чаще задерживался на работе. Его дочь однажды спросила за ужином, почему он приходит поздно.

— Много дел.

— У начальника Генерального штаба всегда много дел. Но раньше дела не заставляли тебя забывать есть.

Бек посмотрел на тарелку. Он действительно почти не притронулся к ужину.

— Я ем.

— Ты двигаешь еду.

Домашние разговоры раздражали его именно своей точностью. В штабе можно было скрыться за терминами. Дома люди видели усталость и молчание.

— Что происходит?

— Государство становится слишком уверенным в удаче.

— Это военная проблема?

— Скоро может стать.

— Ты боишься войны?

Бек посмотрел на неё. Вопрос был поставлен так прямо, как его не задавали генералы.

— Каждый военный должен бояться войны.

— Странно слышать это от генерала.

— Только человек, который её не видел, считает иначе. Вопрос не в том, боюсь ли я войны. Есть войны, от которых государство не может отказаться.

— А эта?

Бек задержал руку.

— Вот это я и пытаюсь понять.

Он не добавил, что почти уже понял.

* * *

В середине мая Бек получил очередные оценки состояния чехословацкой армии и вызвал двух офицеров.

— Здесь сказано: «при благоприятном политическом развитии операция может быть завершена в ограниченные сроки». Что такое благоприятное политическое развитие?

— Невмешательство Франции.

— Ещё.

— Невмешательство Великобритании. Ограниченная позиция Польши. Советский Союз не получает возможности оказать непосредственную помощь.

Бек кивнул.

— Значит, для успеха военного плана четыре государства должны вести себя так, как нам удобно.

— Если формулировать так...

— Я именно так и формулирую.

Он зачеркнул предложение.

— Военный вывод не должен начинаться словами «если политики всё устроят». Пишите: «Военная операция против Чехословакии не может оцениваться изолированно от вероятности перерастания конфликта в общеевропейский».

— Так жёстче.

— Потому что ситуация жёстче.

— Вы считаете европейскую войну вероятной?

— Достаточно вероятной, чтобы не иметь права её игнорировать. Генеральный штаб существует не для того, чтобы угадывать наиболее приятное будущее.

* * *

Браухич действительно попытался выяснить настроение Гитлера. Когда они встретились снова, Бек понял результат ещё до первого слова.

— Он не считает войну неизбежной, — сказал Браухич.

— Это я знаю. Я хотел услышать, что он считает её недопустимой.

— Так вопрос не стоял.

— Именно.

— Вы всё время хотите получить абсолютный ответ.

— Потому что война — достаточно абсолютная вещь.

— Политика так не работает.

— Зато мобилизация работает именно так. Либо человек получил повестку, либо нет.

Браухич раздражённо вздохнул.

— Вы превращаете каждое обсуждение в предсказание катастрофы.

— Тогда ответьте на один вопрос. Вы лично считаете, что осенью Германия готова к войне с Чехословакией и Францией одновременно?

Браухич долго не отвечал.

— Нет.

— Спасибо.

— Я не сказал, что такая война начнётся.

— Но если начнётся?

— Тогда будем воевать тем, что есть.

Бек смотрел на него почти с недоверием.

— А что должен сделать главнокомандующий до её начала?

— Предупредить.

— И если предупреждение проигнорируют?

Снова тишина.

— Вы задаёте вопрос, на который пока не обязаны отвечать.

— Нет. Мы просто надеемся, что не обязаны. Но момент, когда ответ потребуется, не будет спрашивать, готовы ли мы.

* * *

К 19 мая по Европе начали ходить тревожные слухи. В Прагу поступали сообщения о возможных германских передвижениях у границы. Одни выглядели серьёзно, другие противоречили им. Дипломаты спрашивали военных. Военные — разведку. Разведка отвечала с оговорками. Это было то состояние, которое особенно опасно между государствами, уже ожидающими худшего: не факт, не приказ, не нападение — подозрение. Поздним вечером дежурный офицер принёс Беку очередное сообщение.

— Подтверждение есть?

— Пока нет. Но слишком много похожих слухов.

— Слухи не становятся разведданными от количества.

Офицер не уходил.

— Чехи, похоже, тоже получают сообщения о наших передвижениях.

— Каких передвижениях?

— В том-то и дело. Мы не видим концентрации, соответствующей подготовке операции. Но они считают, что видят.

Бек встал.

— Соедините меня с оперативным отделом. Узнайте всё, что можете, о чехословацких мерах. Без предположений. Что реально делают части.

Когда офицер вышел, Бек остался перед картой один. На этот раз на ней не было стрелок. Только границы. Он подумал, что, возможно, это ещё хуже. Стрелку рисует человек. Граница уже существует, и достаточно страха по обе стороны, чтобы она начала жить собственной жизнью. Если Прага поверит, что Германия готовится напасть, она предпримет меры. Если Чехословакия начнёт выдвигать войска, в Берлине это могут представить как провокацию. Если Германия ответит собственной концентрацией, предположение превратится в доказательство самого себя. Так начинались кризисы — не обязательно с намерения начать войну. Иногда хватало уверенности, что её собирается начать другой. Бек позвонил Браухичу.

— У нас есть сведения, что в Праге нервничают из-за сообщений о германской концентрации.

— Концентрации нет.

— Я знаю. Проблема в том, что они могут не знать.

— Что предлагаете?

— Следить не только за армией. За политическими решениями.

— Это работа министерства иностранных дел.

— Завтра может стать нашей.

Браухич тяжело вздохнул.

— Людвиг, вы когда-нибудь спите?

— Когда Европа ведёт себя прилично.

— Тогда вам давно пора привыкнуть к бессоннице.

Перед тем как положить трубку, Браухич добавил:

— И не превращайте каждый слух в войну.

— А вы не превращайте отсутствие приказа в мир.

Связь оборвалась. За окном было уже совсем темно. На календаре оставалось несколько минут до 20 мая. Утром Чехословакия начнёт принимать военные меры, вызванные сообщениями о германской угрозе. Берлин будет возмущён. Лондон и Париж забеспокоятся. Гитлер почувствует, что его заставили отступить от войны, которой он в тот момент ещё не собирался начинать. А Людвиг Бек увидит в этом кризисе совсем другое: как легко Европа может оказаться у края войны раньше, чем кто-либо признается, что действительно хотел туда прийти. Пока перед ним лежала только карта. И впервые ему показалось, что спорить приходится уже не с нарисованными на ней стрелками, а с человеком, который всё больше верил, что способен заставить весь остальной мир двигаться по ним.

Глава 6. Майская тревога

20–22 мая 1938 года

Утро 20 мая началось в Праге не с приказа, а с сомнения. Именно сомнение оказалось опаснее всего. Если бы на стол начальника Генерального штаба легло подтверждённое донесение о германских дивизиях, выдвигающихся к границе, решение было бы проще. Армия существует для того, чтобы отвечать на подобные вещи. Есть сведения о противнике, разведывательная оценка, установленные процедуры. Можно спорить о сроках, количестве частей, направлениях удара, но сам предмет спора понятен. На этот раз понятного почти не было. Были сообщения — несколько, из разных мест. Они частично повторяли друг друга, частично противоречили. Говорили о необычном движении немецких войск в Саксонии, о частях, якобы направляемых ближе к чехословацкой границе, о железнодорожных перевозках, которые могли означать подготовку к сосредоточению. Могли. Это слово в тот день повторяли чаще любого другого. Могли означать. Возможно. По неподтверждённым сведениям. Требует проверки. В мирное время подобные выражения заставляют разведчика отложить вывод до появления новых данных. В кризис они делают обратное. Потому что ожидание тоже становится решением.

В кабинете начальника чехословацкого Генерального штаба находилось несколько человек. На столе лежали карты германской границы. Сведения наносили карандашом, рядом ставили вопросительные знаки. Один из офицеров раздражённо постучал ногтем по бумаге.

— Вот это откуда?

— Из района Дрездена.

— Источник?

— Косвенный.

— Значит, слух.

— Не совсем.

— Мне всё равно, как вы его назовёте. Двенадцать дивизий не появляются возле границы незаметно.

Офицер разведки устало сказал:

— Если бы мы знали, что их двенадцать, я бы не сидел здесь и не спорил с вами.

— А сколько?

— Не знаю.

— Вот именно.

Они оба посмотрели на генерала, стоявшего у окна.

— Допустим, сведения ошибочны, — сказал он. — Что теряем, если усилим готовность?

Начальник оперативного отдела ответил первым:

— Политически? Много.

— Я спросил военного.

— Военный не может ответить, не учитывая политическое.

Это было почти тем же спором, который происходил в Берлине между Беком и людьми, считавшими, что штаб должен просто готовить варианты. В Праге теперь выяснялось то же самое: не существует чисто военного решения, когда само движение одного батальона может быть истолковано соседней державой как намерение начать войну.

— Если поднимем части, — продолжил офицер, — немцы скажут, что мы провоцируем.

— Если не поднимем и сведения верны?

Никто не ответил. Генерал повернулся от окна.

— Именно.

На совещание в Пражский град сведения ушли уже не как набор слухов, а как проблема, требовавшая решения. Бенеш прочитал первые доклады спокойно. Потом второй раз. Годжа, сидевший напротив, наблюдал за ним и постепенно становился всё мрачнее.

— Что говорят военные?

— Что подтверждения недостаточны.

— Значит, ничего нет?

Бенеш поднял глаза.

— Нет. Это значит, что подтверждения недостаточны.

— Это дипломатический ответ.

— Сегодня они все такие.

Годжа взял один из листов.

— Здесь говорится о двенадцати дивизиях.

— Здесь говорится, что поступили сведения о возможном сосредоточении такого масштаба.

— Разница успокаивает.

— Она должна не успокаивать, а заставлять читать точнее.

Премьер отложил бумагу.

— Вы им верите?

Бенеш медленно снял очки.

— Я не знаю.

Вот этого он не любил говорить. Не потому, что считал незнание слабостью. Политик, неспособный сказать себе «я не знаю», становится опаснее политика, который иногда ошибается. Но государственный кризис требовал действий прежде, чем незнание исчезало.

— А если это Берлин проверяет нашу реакцию? — спросил Годжа. — Если хочет заставить нас мобилизоваться, чтобы потом обвинить в провокации? Если собирается напасть?

— Всё возможно.

Годжа резко встал.

— Значит, у нас три возможности, и каждая требует противоположного решения.

Бенеш посмотрел на него.

— Теперь вы понимаете, почему я не люблю людей, которые требуют от государства решительности.

— Я сейчас один из них.

— Я знаю.

Премьер прошёлся по комнате.

— После Австрии мы не имеем права считать угрозу блефом.

— Согласен.

— Но если начнём военные меры без достаточного основания, в Лондоне спросят, не создали ли мы кризис сами.

— А Париж спросит то же самое, только тише.

Годжа остановился.

— У нас есть союз с Францией. Почему каждый раз, когда мы говорим о нём, это звучит всё менее убедительно?

Президент не ответил сразу.

— Потому что договор написан чернилами, а выполнять его придётся кровью.

Эта фраза заставила премьера замолчать.

— Вызовите военных, — сказал Бенеш.

* * *

Тем же утром в Берлине происходило нечто почти абсурдное. Германия не сосредотачивала у чехословацкой границы те силы, о которых говорили тревожные сообщения из Праги. Никакой ударной группировки из двенадцати дивизий, готовой перейти границу, не существовало. Для людей, которые через несколько дней будут рассматривать майский кризис как доказательство агрессивности Праги, именно это станет главным аргументом. Но утром 20 мая об этой разнице между реальным германским намерением и чехословацким страхом знали немногие. Бек получил первые сведения о тревоге в Праге ближе к полудню и почти сразу вызвал офицера оперативного отдела.

— У нас есть что-нибудь, что могло вызвать такую реакцию?

— Нет, господин генерал.

— Ничего?

— Обычные перемещения. Учебные мероприятия. Никакого сосредоточения ударной группировки.

— Проверьте ещё раз.

— Уже проверяли.

Бек отложил лист.

— Проверьте третий.

Офицер чуть помедлил.

— Вы думаете, мы чего-то не знаем?

Вопрос был опаснее, чем казался. После создания Верховного командования вермахта и всё более прямого вмешательства Гитлера в военные вопросы даже начальник Генерального штаба сухопутных войск не всегда мог быть уверен, что любой замысел сначала попадёт к нему.

— Я думаю, что предпочитаю выглядеть человеком, который проверил трижды, чем человеком, который однажды сказал: «этого не может быть».

— Понял.

— И выясните, что именно предпринимают чехи.

Когда офицер вышел, Бек некоторое время сидел неподвижно. Его беспокоило не то, что Прага могла ошибиться. Ошибки разведки случались. Его беспокоило, как быстро ошибка способна стать реальностью. Если Чехословакия начнёт мобилизационные мероприятия, немецкая пресса немедленно заговорит о провокации. Если Берлин ответит демонстрацией силы, первоначальное ложное сообщение станет почти правдой. Дальше каждому правительству останется только объяснять, что первым начал другой. В 1914 году Европа уже пережила нечто похожее. Бек слишком хорошо помнил ту войну, чтобы считать сравнение отвлечённым. Тогда тоже существовали планы, мобилизационные графики, союзнические обязательства, уверенность, что противник может воспользоваться каждой потерянной суткой. А затем наступил момент, когда военные расписания начали диктовать политику быстрее, чем дипломаты успевали разговаривать. Телефон зазвонил. Браухич.

— Вы слышали?

— Если вы о Праге — да.

— Говорят о наших двенадцати дивизиях.

— Пусть покажут, где они стоят. Я сам хотел бы знать.

Браухич коротко усмехнулся, но Бек не поддержал.

— Это не смешно.

— Я знаю.

— Если они действительно начнут поднимать резервы, здесь воспримут это как вызов.

— А как ещё?

— Как страх.

На линии возникла пауза.

— Людвиг, государства не мобилизуются из страха.

— Именно из него они обычно и мобилизуются.

— Мы не собираемся на них нападать.

— Сегодня.

Браухич раздражённо вздохнул.

— Опять это ваше «сегодня».

— Если хотите, чтобы я перестал употреблять это слово, добейтесь от политического руководства ясного ответа о завтра.

Браухич замолчал.

— Я свяжусь с вами позже.

— Хорошо.

— И не начинайте войну до ужина.

— Постараюсь.

На этот раз усмехнулись оба. Но когда Бек положил трубку, лицо снова стало серьёзным. Шутка была слишком близка к тому, чего он действительно боялся.

* * *

В Праге совещание затянулось до вечера. Военные докладывали противоречивые сведения. Министры задавали вопросы, на которые генералы не могли ответить с необходимой уверенностью. Бенеш почти не говорил. Когда спор о достоверности информации пошёл по второму кругу, президент наконец остановил его.

— Хорошо. Предположим, что сведения ложные. Что будет, если мы примем ограниченные меры?

Начальник штаба ответил:

— Повысим готовность. Усилим прикрытие границы. Вызовем необходимые категории резервистов.

— А Германия?

— Может протестовать.

— Лондон?

Годжа ответил вместо военного:

— Будет требовать объяснений.

— Париж?

— Тоже.

Бенеш кивнул.

— Теперь другой вариант. Сведения верны. Мы ничего не делаем. Сколько времени потеряем?

Генерал назвал срок. В комнате стало ещё тише. Это были уже не дипломатические слова. Время в военном планировании измеряло расстояние между готовой обороной и войсками, которые не успели занять позиции.

— Значит, мы выбираем между политическим риском и военным.

Годжа тихо заметил:

— Политический риск можно объяснить.

Президент посмотрел на него.

— Если останемся живы как государство.

Решение постепенно оформилось. Не общая мобилизация, не объявление войны — ограниченные меры: призыв части резервистов, усиление пограничных районов, приведение укреплений в готовность. На бумаге различие было огромным. Для мужчины, которому ночью принесут повестку, оно окажется гораздо меньше. В одном из пражских домов телефон зазвонил после полуночи. Хозяин квартиры сначала не проснулся. Жена толкнула его в плечо.

— Ян. Телефон.

Он поднялся, накинул халат и вышел в коридор. Через несколько минут вернулся уже совершенно другим человеком.

— Что? — спросила жена.

— Мне нужно явиться.

— Куда?

Он назвал часть.

— Сейчас?

— К утру.

Она смотрела на него.

— Это война?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Он сам это заметил.

— Не война. Меры предосторожности.

— Какие?

— Я не знаю.

Он открыл шкаф. Форма хранилась там, где её положили после последних сборов. Жена смотрела, как он достаёт вещи. Ещё несколько минут назад их жизнь состояла из сна, работы утром, покупки продуктов и обещания в воскресенье навестить её сестру. Теперь появился вещевой мешок. Так государственные кризисы входят в дом — не речью президента и не телеграммой посла. Человек просто открывает шкаф посреди ночи.

— Ты надолго?

— Не знаю.

— Почему ты ничего не знаешь?

Он остановился.

— Потому что если бы знали, наверное, не звонили бы ночью.

Она подошла и начала складывать рубашки. Ни один из них больше не спрашивал, будет ли война. Они оба понимали, что ответа всё равно нет.

* * *

К утру 21 мая чехословацкая военная машина начала двигаться. Не вся, но достаточно, чтобы движение стало заметным. Резервисты прибывали в части. Усиливалось прикрытие границы. Оживали укрепления. На железнодорожных станциях появлялись люди с вещевыми мешками. Офицеры получали новые распоряжения. Прага просыпалась в тревоге. Слухи всегда идут впереди официальных сообщений. Кто-то утверждал, что немцы уже перешли границу. Другой говорил, что Гитлер предъявил ультиматум. Третий уверял, будто Франция объявила мобилизацию. Ничего этого не было. Но в трамвае невозможно провести дипломатическую проверку сообщения. Люди передают не то, что знают, а то, чего боятся. У газетных киосков задерживались дольше обычного. Родители провожали сыновей. На вокзалах было многолюдно. В этом не было паники — скорее напряжённая собранность. Чехословацкое государство впервые за годы существования так заметно показывало своим гражданам, что может потребовать от них не только налогов, бюрократических форм и участия в выборах. Теперь оно могло потребовать их самих.

Один из резервистов обнял жену и попытался пошутить:

— Не успеешь соскучиться.

Она не улыбнулась.

— Откуда ты знаешь?

Он пожал плечами.

— Немцы не настолько сумасшедшие.

Мужчина рядом, услышавший фразу, обернулся.

— После Австрии я бы не рассчитывал.

— В Австрии никто не стрелял.

— Именно.

— И что?

— Может, им понравилось.

Поезд подали раньше, чем спор успел продолжиться. В приграничных районах картина была тяжелее. Там немецкие и чешские жители наблюдали друг за другом. Прибытие чехословацких частей сторонники Генлейна воспринимали как подтверждение собственных предупреждений: Прага собирается удерживать немецкие районы силой. Чехи видели в реакции немецких соседей другое: потенциальный тыл противника внутри собственной страны. В небольшом городке возле границы владелец магазина, недавно споривший с женой о политике, утром увидел военную машину. Из кузова спрыгнули несколько солдат. Один подошёл к нему.

— Где дорога к станции?

Мужчина показал. Солдат поблагодарил по-чешски. Хозяин магазина ответил по-немецки. Оба поняли друг друга. Из соседнего дома вышел молодой человек со значком Судетской немецкой партии.

— Заблудились? — спросил он по-немецки.