До первого выстрела

— Вот видишь, — сказал один. — Наконец-то стало понятно, что немцы понимают силу.

— Они вообще собирались нападать?

— А какая разница? Мы показали готовность.

— Если нападения не планировали, мы никого не остановили.

— Ты всегда такой? Человек способен победить, а ты объяснишь ему, что победы не было.

— Я просто хочу знать, что именно мы победили.

Первый засмеялся.

— Страх.

— Чей?

Пожилой мужчина за соседним столом сложил газету.

— Молодые люди, простите. Вы воевали?

— В прошлой войне? Нет.

— А я воевал. Самая опасная победа — та, после которой человек уверен, что понял противника.

— Вы считаете, мы ничего не поняли?

— Я считаю, вы поняли себя. Это уже немало.

Он надел шляпу и ушёл. Офицеры ещё некоторое время смотрели ему вслед. Бенеш тоже не считал кризис окончательной победой, но не мог не заметить, что Чехословакия показала способность быстро привести войска в готовность, а западные державы — по крайней мере на словах — не остались безучастными.

— Это даёт нам некоторое время, — сказал он Годже.

— Вы уверены?

— Нет. Но в политике иногда приходится пользоваться даже временем, в существовании которого не уверен.

Годжа положил перед ним сообщения из приграничных районов.

— Генлейн времени не теряет. Его люди используют наши военные меры как доказательство того, что немецкие районы находятся под силовым давлением Праги.

— Разумеется. Если мы не вводим войска, нас обвиняют, что мы не способны контролировать территорию. Если вводим — что оккупируем собственных граждан.

— Очень удобная система.

— Для того, кто не собирается договариваться.

— Вы всё больше уверены, что Генлейн не хочет соглашения?

Бенеш помолчал.

— Я всё меньше уверен, что он имеет право его хотеть.

Это было важное различие. Генлейн мог ещё испытывать собственные сомнения, но пространство его самостоятельности сокращалось.

— Тогда переговоры бессмысленны.

— Нет. Их смысл теперь не только в том, чтобы договориться.

— Опять Лондон и Париж?

— И они тоже. Пока мы должны показать, что проблема не в нашем нежелании искать компромисс.

Годжа устало сказал:

— Иногда мне кажется, мы ведём переговоры не с судетскими немцами, а с британцами через них.

— Если бы только с британцами.

* * *

25 и 26 мая Кейтель получал новые указания по западным укреплениям. Если Германия действительно собиралась действовать против Чехословакии, западная граница должна была стать достаточно крепкой, чтобы затруднить французское наступление. Для Бека сама постановка вопроса была почти признанием его правоты. Франция представляла угрозу. Но политический вывод оказывался противоположным тому, которого он ждал. Он говорил: если французское вмешательство опасно, не начинайте войну. Гитлер отвечал: если оно опасно, укрепите западную границу. Профессиональный аргумент не остановил решение. Он превратился в техническое задание. На совещании по западным укреплениям Бек спросил:

— Сколько времени?

Начальник инженерной службы назвал срок.

— Нет.

— При ускоренном строительстве...

— Я слышал. Рабочие силы не делают бетон твёрже быстрее.

Доклад продолжался почти сорок минут.

— Иными словами, — подвёл итог Бек, — если Франция предпримет серьёзное наступление осенью, западная оборона не будет завершена.

Инженерный генерал осторожно ответил:

— Она будет значительно сильнее, чем сейчас.

— Я спросил не это.

— Нет. Завершённой не будет.

— Запишите именно так. Мы обязаны выполнить приказ о строительстве. Мы не обязаны лгать о результате.

Эта формула пока ещё позволяла Беку оставаться в привычных рамках: выполнить приказ, но честно предупредить. С каждым днём рамки становились теснее.

27 мая Бек встретился с несколькими старшими офицерами. В комнате не было ничего заговорщического: обычный служебный кабинет, карты, папки, пепельница, кофе. Но разговор уже становился таким, который никто из присутствующих не захотел бы увидеть полностью записанным.

— Мы слишком далеко заходим в предположениях, — сказал один генерал. — Нет приказа о войне.

— Есть подготовка.

— Она ведётся давно.

— Теперь другое политическое настроение.

— Политическое настроение не приказ.

— До приказа обычно именно оно.

Другой офицер вмешался:

— Людвиг, допустим, Гитлер действительно хочет решить чешскую проблему в этом году. Почему вы уверены, что он выберет войну?

— Не уверен.

— Вот именно.

— Но вы предлагаете ждать, пока уверенность появится в форме приказа?

— Я предлагаю не делать армию участником политической борьбы.

— Мы уже участники. Его политика опирается на нашу способность воевать.

— Любая государственная политика опирается на армию.

— Не любая использует возможность войны как постоянный инструмент давления.

Генерал пожал плечами.

— Пока инструмент работает.

Бек замолчал. Эта фраза появлялась снова. Пока работает. В ней заключалась вся сила позиции его оппонентов. Гитлер имел результаты. Бек — опасения.

— Хорошо. Допустим, снова сработает. Прага уступит. Что дальше? Чехословакия ослабнет. И после этого Гитлер остановится?

В комнате наступила пауза.

— Это уже политика, — сказал кто-то.

— Нет. Это следующий штабной вопрос. Если не остановится, мы должны знать, какую войну готовить после этой.

Генерал напротив раздражённо сказал:

— Вы рассуждаете так, будто любое германское усиление неизбежно ведёт к следующему требованию.

— А последние пять лет дают вам основание считать иначе?

Никто не ответил. Бек продолжил спокойнее:

— Я не говорю, что Германия должна отказаться от исправления несправедливостей Версаля. Я не говорю, что положение немцев в Чехословакии нас не касается. Я говорю: внешнеполитическая цель перестаёт быть рациональной, если ради неё государство рискует существованием.

— И кто определяет допустимый риск?

Вот он, главный вопрос.

— Политическое руководство, — ответил Бек.

Несколько человек расслабились.

— Но если военное руководство знает, что расчёт ошибочен, оно обязано сказать это настолько ясно, чтобы потом не иметь права утверждать, что просто исполняло.

Тишина вернулась.

— А если нас не услышат? — тихо спросил один из генералов.

Бек посмотрел на него.

— Тогда придётся решить, достаточно ли было говорить.

* * *

Утром 28 мая Гитлер распорядился собрать представителей высшего военного и политического руководства. Встреча состоялась в зимнем саду рейхсканцелярии. Свет проходил через большие окна, растения и светлая отделка создавали впечатление пространства, предназначенного скорее для приёмов, чем для обсуждения войны. Вошли Геринг, Риббентроп, Нейрат, Браухич, Кейтель, Редер, Бек и другие. Бек занял место, внимательно наблюдая за присутствующими. Он понимал: после майского кризиса речь не пойдёт о текущем положении судетских немцев. Гитлер вошёл без церемониальной медлительности и начал почти сразу. Он говорил о Чехословакии, о положении судетских немцев, о майской «провокации», о том, что Германия не может бесконечно терпеть государство, которое он представлял источником угрозы и инструментом французской политики. Бек слушал не столько формулировки, сколько направление. Сначала политик перечисляет причины недовольства. Потом они превращаются в причины необходимости. А необходимость незаметно превращается в решение.

— Майские события показали одно, — сказал Гитлер. — Прага уверена, что может рассчитывать на нерешительность Германии. Она верит, что за ней стоят Франция и Англия. Поэтому любое наше требование будет встречать сопротивление, пока чехи уверены, что Германия не решится довести дело до конца.

Нейрат осторожно заметил:

— Международная ситуация остаётся сложной.

— Международная ситуация всегда сложная для тех, кто боится её изменить.

Нейрат больше не возражал. Гитлер говорил всё жёстче. Чехословацкая проблема должна быть решена — не частично и не бесконечными переговорами. Военные должны готовиться к тому, что решение будет достигнуто силой. И наконец прозвучало главное: армия должна обеспечить готовность к военной акции против Чехословакии к началу октября. Не завтра. Не на следующей неделе. Но срок появился. Срок превращал разговор в другое качество. Бек заговорил после короткой паузы.

— Мой фюрер. Правильно ли я понимаю, что вы считаете военное решение необходимым независимо от позиции западных держав?

В комнате стало тихо.

— Я считаю, что Германия не может позволить Франции и Англии определять, какие вопросы она имеет право решать.

— Я спрашивал о другом. Если Франция объявит, что выполнит союзные обязательства перед Чехословакией, операция может перерасти в войну на два фронта.

— Франция не хочет войны.

— Не хочет.

— Тогда в чём вопрос?

— В том, достаточно ли нежелания, чтобы гарантировать невмешательство.

Гитлер несколько секунд молчал.

— Вы опять считаете дивизии.

— Да.

— А я говорю о политике.

— Политика определяет, против каких дивизий нам придётся воевать.

Кейтель чуть повернул голову. Браухич напрягся. Не всякий позволял себе сказать Гитлеру, что тот не ответил.

— Генерал Бек, вы считаете Францию способной начать большую войну из-за Чехословакии?

— Я считаю, что мы не можем исключить этого.

— Англию?

— Ещё труднее оценить.

— Значит, вы ничего не знаете.

Бек выдержал взгляд.

— Именно поэтому я против решений, которые требуют абсолютной уверенности.

В этом столкновении характеры двух людей проявлялись яснее политических программ. Гитлер не переносил неопределённость и побеждал её волей. Бек считал неопределённость причиной осторожности. Первый воспринимал риск как возможность заставить других отступить. Второй — как величину, которую нельзя вычеркнуть из расчёта.

— Мы не можем ждать, пока все наши противники дадут письменное согласие, — сказал Гитлер.

— Я этого не предлагаю.

— А что?

— Сначала обеспечить положение, при котором даже их вмешательство не приведёт Германию к катастрофе.

— То есть ждать? Сколько?

Бек ответил честно:

— Дольше, чем до осени.

Гитлер резко отвернулся.

— Вот именно. Всегда ждать. В Рейнской области мне говорили ждать. В Австрии — ждать. Если бы решения принимались по таблицам Генерального штаба, Германия до сих пор выполняла бы Версальский договор.

Бек не опустил глаза.

— Возможно. Но таблицы нужны не для того, чтобы определять национальную цель. Они нужны, чтобы показать цену.

Гитлер посмотрел прямо на него.

— Цена Чехословакии будет ниже, чем вы думаете.

— Возможно.

— Опять это слово.

— Потому что другого честного у меня нет.

Геринг вмешался прежде, чем разговор окончательно превратился в открытый конфликт.

— Господа, никто не говорит, что завтра начинается война. Мы говорим о готовности. Если дипломатия даст результат — прекрасно. Если нет, армия должна иметь вариант.

Бек повернулся к нему.

— Вариант и решение — не одно и то же.

Геринг пожал плечами.

— Решение всё равно принимает фюрер.

Вот это и было главным. Совещание продолжалось. Гитлер говорил о сроках, укреплении западной границы, ускорении приготовления. Конкретные указания ещё предстояло оформить письменно, но общая воля была обозначена достаточно ясно. После совещания Браухич догнал Бека в коридоре.

— Людвиг. Не здесь.

Они прошли дальше.

— Зачем вы давили на него?

— Давил? Я задал военный вопрос.

— После третьего ответа было ясно, что он не собирается менять позицию.

— Поэтому нужно перестать спрашивать?

— Иногда нужно выбрать другой момент.

— Мы всё время выбираем другой момент.

Браухич раздражённо сказал:

— Он потребовал подготовки, а не объявления войны.

— Срок — начало октября.

— Это срок готовности.

— Именно.

— Вы хотите, чтобы армия отказалась готовиться?

— Нет. Я хочу, чтобы вы поняли: чем лучше мы подготовимся, тем легче ему будет принять решение о войне.

Браухич остановился.

— Это абсурд. Наша обязанность — сделать армию сильнее.

— Конечно. Я говорю только, что военная готовность не освобождает нас от обязанности предупреждать о политической катастрофе.

— Мы предупредили.

— Недостаточно.

— Откуда вы знаете?

Бек посмотрел назад, в сторону дверей зимнего сада.

— Потому что он ушёл оттуда более уверенным, чем вошёл.

Они вышли из здания. Берлин жил обычным субботним днём. Люди шли по магазинам, автомобили останавливались у перекрёстков, из открытой двери кафе доносилась музыка. Никто из прохожих не знал, что несколько минут назад в рейхсканцелярии обсуждался срок готовности Германии к военной акции против соседнего государства. Бек посмотрел на людей.

— Вот это самое страшное.

— Что?

— Они ничего не знают.

— А должны?

— Не знаю. Но однажды именно они будут платить за решения, которые сегодня принимаются в комнате, куда их никто не приглашал.

* * *

Вечером Бек вернулся домой поздно. За ужином почти не говорил.

— Опять Чехословакия? — спросила дочь.

— Почему ты решила?

— Ты всегда одинаково молчишь, когда думаешь о работе. Но сейчас ты ещё и сердишься.

Бек чуть улыбнулся.

— Значит, молчу недостаточно хорошо.

— Что случилось?

Рассказать он не мог. Как объяснить человеку, не живущему внутри военной системы, что изменилось? Не объявлена война. Нет мобилизации. Нет окончательного приказа. Всего лишь совещание. Всего лишь дата готовности. Можно было убедить себя, что ничего решающего не произошло. Именно это Бек больше не хотел делать.

— Иногда самое важное решение сначала выглядит как подготовка к решению.

— И?

— И когда замечаешь разницу, может оказаться поздно.

— Ты можешь что-нибудь сделать?

Бек посмотрел на свои руки — руки начальника Генерального штаба, под которыми проходили документы и планы. Один его приказ мог изменить работу сотен офицеров. И всё же сегодня в зимнем саду рейхсканцелярии он особенно ясно почувствовал ограниченность собственной власти. Он мог объяснять, почему война опасна. Не мог запретить её.

— Пока могу говорить.

— А если не услышат?

Бек поднял глаза. За последние дни этот вопрос задавали ему уже несколько человек. И каждый раз ответа становилось меньше.

— Тогда придётся решить, что делать дальше.

* * *

В рейхсканцелярии свет горел далеко за полночь. Гитлер снова просматривал материалы по Чехословакии. Майский кризис закончился, но в его восприятии именно теперь начиналось настоящее продолжение. Он больше не хотел положения, в котором действия Германии могли зависеть от внезапной мобилизации Праги, британского предупреждения или французских обязательств. Если Чехословакия оставалась проблемой, её следовало решить тогда, когда момент выберет Германия. Если Франция была опасностью, нужно было строить укрепления на западе. Если армия говорила, что не готова, нужно было заставить её подготовиться. Каждое возражение превращалось в задачу. В этом заключалась сила его метода — и его опасность. Человек, умеющий превращать препятствия в задачи, постепенно перестаёт задавать себе вопрос, существуют ли препятствия, являющиеся предупреждением остановиться. Через два дня, 30 мая, воля, обозначенная на совещании, получит письменную форму. Формулировка будет ясной: решение разгромить Чехословакию военным путём в ближайшем будущем. Людвиг Бек ещё не знал текста будущей директивы. Но, выходя 28 мая из рейхсканцелярии, уже понял главное. Майский кризис не остановил Гитлера. Он научил его совсем другому. Тот увидел, что Европа решила, будто заставила Германию отступить, и теперь собирался доказать, что второй раз этого не произойдёт.

Для всех остальных 22 мая опасность войны уменьшилась. Для Гитлера именно после этого война стала ближе.

Глава 8. Решение

30 мая 1938 года

Утром в понедельник Берлин выглядел так, словно ничего не произошло. После ночного дождя асфальт ещё поблёскивал в тени домов, но небо расчистилось, и к девяти часам улицы уже наполнились привычным движением. Трамваи звенели на перекрёстках, автомобили выстраивались перед светофорами, возле газетных киосков задерживались служащие, торопливо просматривавшие заголовки перед работой. Майский кризис, несколько дней державший Европу в напряжении, начинал превращаться в газетное прошлое. Германия не напала на Чехословакию. Чехословацкие части не открыли огня. Французская армия осталась в казармах. Британское правительство не приняло никаких решений, которые невозможно было бы отменить следующим заседанием кабинета. Войны не произошло. Для обычного человека этого было достаточно. Он мог считать кризис законченным. Но государственные кризисы заканчиваются не тогда, когда перестают говорить о них в трамваях. Иногда именно после этого начинаются их настоящие последствия. В здании Верховного командования вермахта офицер, которому передали документ на проверку, сначала обратил внимание не на содержание, а на гриф: «Совершенно секретно». Пять экземпляров. Такое количество всегда заставляло внимательнее относиться к бумаге. Документ, предназначенный для десятков штабов, мог содержать важный приказ. Документ, существующий в пяти экземплярах, обычно содержал решение, о котором пока не должны были знать даже те, кому позднее предстояло его исполнять.

Офицер пробежал глазами первые строки. Потом вернулся к началу и прочитал медленнее. На третьем предложении перестал машинально проверять пунктуацию. Перед ним была новая директива по план «Грюн» — «Зелёному». Ещё недавно это было название варианта. Теперь смысл изменился. В тексте говорилось о решении разгромить Чехословакию военной акцией в обозримом будущем. Не о необходимости изучить возможность. Не о подготовке на случай, если дипломатическое положение заставит Германию защищаться. Решение. Дальше следовало определить подходящий политический и военный момент, подходящий повод, достаточное политическое оправдание, внезапность для противника. Офицер перечитал эти строки ещё раз. Ему стало неприятно от слова «повод». Солдата учили отвечать на угрозу, защищать страну, выполнять приказ. Здесь же почти техническим языком обсуждалось, при каких обстоятельствах война будет выглядеть убедительно для внешнего мира. Он услышал шаги в коридоре и инстинктивно закрыл папку. Почти сразу рассердился на себя: он имел право читать документ, для этого его и принесли. Но жест уже произошёл. Иногда человек понимает собственное отношение к событию раньше, чем успевает сформулировать его словами.

Дверь открылась.

— Закончили?

— Почти.

— Что там?

Офицер поднял голову.

— То, что написано на обложке.

— Очень содержательно.

— И достаточно.

Вошедший понял, что продолжать не следует. Через несколько минут документ ушёл дальше. На последней странице стояла подпись: Адольф Гитлер. Пунктуация оставалась пунктуацией даже в документе о войне.

Кейтель получил окончательный экземпляр вскоре после девяти. Он прочёл его стоя. Некоторые формулировки были знакомы по предыдущим обсуждениям, другие приобрели жёсткость именно теперь. Особенно начало. Ещё десять дней назад конструкция исходила из более осторожной логики. Германия готовила военный вариант, но непосредственное уничтожение Чехословакии не объявлялось ближайшим неизменным решением. Теперь это исчезло. Майский кризис прошёл между двумя текстами, словно нож. Кейтель подозвал адъютанта.

— Сколько экземпляров?

— Пять.

— Рассылка?

Адъютант назвал адресатов: сухопутные войска, флот, люфтваффе, остальные экземпляры — по установленному порядку хранения.

— Сопроводительное готово?

— Да.

Кейтель взял другой лист. Исполнение подготовки должно было быть обеспечено не позднее 1 октября 1938 года. Первое октября. До осени оставалось четыре месяца. На карте четыре месяца казались большим сроком. Для армии — почти ничем. Нужно было изменить оперативные расчёты, определить группировки, уточнить разведывательные сведения, подготовить железнодорожные перевозки, обеспечить снабжение, координировать сухопутные войска и авиацию, одновременно форсировать строительство укреплений на западе. И всё это на фоне официальной мирной жизни. Когда адъютант уже собирался уйти, Кейтель окликнул его:

— Убедитесь лично, что с экземплярами работают только те, кому положено.

— Разумеется.

— Я сказал — лично.

— Да, господин генерал.

Оставшись один, Кейтель подошёл к окну. Ему вспомнился разговор 21 апреля: тогда Гитлер требовал вариантов. Потом майский кризис, совещание 28-го, теперь документ. События складывались в последовательность слишком ясную, чтобы делать вид, будто ничего принципиального не изменилось. И всё же Кейтель пытался оставить себе пространство для другой интерпретации. Директива могла быть средством давления. Армия должна быть готова именно для того, чтобы дипломатическая угроза выглядела убедительно. Если Прага уступит, война не понадобится. Если Лондон удержит чехов от сопротивления, тем лучше. Если Париж даст понять, что не станет рисковать европейским конфликтом, решение может быть достигнуто без боя. Мысль была удобной и не обязательно ложной. Гитлер уже несколько раз использовал военную угрозу именно так. Но затем Кейтель вспомнил другое предложение — не о Судетах, не о переговорах, а о разгроме Чехословакии. Он вернулся к столу и ещё раз прочёл начало. Смысл не изменился.

* * *

Экземпляр для сухопутных войск доставили Браухичу до полудня. Он не пригласил Бека сразу. Сначала прочёл сам. Один раз. Потом второй. После этого прошёлся по кабинету и снова вернулся к столу. В документе раздражало отсутствие пространства для военного возражения. Гитлер не спрашивал армию, возможно ли решить чехословацкую проблему дипломатически. Он ставил задачу: быть готовыми, причём быстро. Браухич чувствовал знакомое напряжение. В военном смысле Бек был прав. Германия не могла уверенно рассчитывать на локализацию конфликта. Западная граница оставалась недостаточно защищённой. Армия находилась в процессе ускоренного роста. Офицерский корпус растягивали между новыми соединениями. Моторизация выглядела убедительнее в пропаганде, чем в реальной статистике. Боеприпасы, резервы, связь, обучение — слишком много слабых мест. Но существовал и другой факт: Гитлер до сих пор выигрывал. Рейнская область оставалась ремилитаризованной. Австрия была присоединена. Западные державы не вмешались. Кто мог с уверенностью утверждать, что с Чехословакией не произойдёт то же?

Браухич поднял трубку.

— Соедините с генералом Беком.

Бек пришёл с папкой под мышкой, увидел лицо Браухича и сразу понял, что разговор будет не о текущих штабных вопросах.

— Получили?

Вместо ответа Браухич протянул ему документ.

— Читайте.

Бек сел. Первые строки прочёл быстро, потом замедлился. Дошёл до формулировки о политически и военно подходящем моменте, необходимости очевидного повода, политического оправдания, внезапности. Перевернул страницу. Дочитал. Вернулся к началу.

— Ну? — спросил Браухич.

Бек не ответил.

— Людвиг.

— Я читаю.

— Вы уже прочли.

— Поэтому читаю снова.

Наконец Бек положил документ на стол.

— Это решение.

— Это директива о подготовке.

— Нет. Здесь не написано: «если политическое положение сделает войну неизбежной».

— Я умею читать.

— Тогда прочтите первое предложение ещё раз. Здесь решение уже принято. Не определена только возможность его осуществления.

Браухич сел напротив.

— Политическое руководство всегда формулирует задачу жёстче, чем она потом реализуется.

— Вы сами в это верите?

— Да.

Бек смотрел на него.

— Да, — повторил Браухич. — Военная подготовка усиливает дипломатическое давление. Если чехи знают, что армия готова, им сложнее рассчитывать на бесконечные переговоры.

— А если они не уступят?

— Тогда будет принято новое решение.

Бек снова указал на документ.

— Оно уже принято.

— Нет. Приказа начать войну нет.

— Вы хотите ждать именно его?

— До войны армия обязана готовиться к ней.

Бек помолчал.

— Есть разница между готовностью к возможной войне и подготовкой войны, которую политическое руководство решило начать при удобных обстоятельствах.

— Для штаба?

— Особенно для штаба.

Браухич откинулся назад.

— Вот теперь вы снова превращаете профессиональный спор в политический.

— А как вы предлагаете обсуждать документ, в котором сказано, что политическое руководство должно ждать или создать подходящий момент?