До первого выстрела

— Иногда мне кажется, что вы всё ещё хотите договориться с чехами.

— Иногда мне кажется, что ты слишком хочешь, чтобы они отказали.

— А разве не этого от нас ждут?

Вопрос прозвучал слишком прямо. Из коридора доносились шаги, голоса, хлопанье дверей. Где-то этажом ниже уже собирались представители партийных организаций.

— От нас ждут результата, — сказал Генлейн.

— В Берлине?

— Везде.

Франк прищурился.

— Это не одно и то же.

— Именно поэтому я сказал «везде».

Генлейн взял со стола лист с окончательным текстом выступления.

— Всё оставили? — спросил Франк.

— Да.

— Даже признание немецкого мировоззрения?

— Особенно его.

Это был один из тех пунктов, значение которых человек мог не понять, если прочитать только формулировку. «Свобода исповедовать немецкое мировоззрение» могла звучать почти безобидно — как право народа сохранять свою культуру и политические убеждения. Но весной 1938 года в Германии уже пять лет существовал национал-социалистический режим, где свободы политического мировоззрения давно не было. Требование признать за судетскими немцами право на «немецкое мировоззрение» открывало возможность легализовать внутри Чехословакии принципы государства, которое отрицало демократический строй самой Чехословакии.

— Прага уцепится за этот пункт, — сказал Генлейн.

— Пусть.

— Лондон тоже.

— А Лондон голосует на наших выборах?

— Нет. Но Лондон может решить, кто виноват в кризисе.

Франк нетерпеливо махнул рукой.

— Вы слишком много думаете о британцах.

— Потому что в Берлине о них тоже думают.

Генлейн подошёл ближе.

— Мы не должны выглядеть людьми, которые хотят войны.

— А если мы её хотим?

— Ты хочешь?

Франк не ответил сразу.

— Я хочу, чтобы с Прагой было покончено.

— Это не ответ.

— А у вас есть другой?

Генлейн положил лист на стол.

— Я хочу, чтобы Прага оказалась в положении, когда любой её ответ будет плохим.

Франк медленно улыбнулся.

— Вот теперь узнаю вас.

Генлейн не улыбнулся в ответ. Возможно, потому, что сам не был уверен, нравится ли ему то, что он только что сказал.

* * *

В Пражском граде ещё до начала речи знали основные направления, по которым Генлейн собирается атаковать правительство. Милан Годжа приехал к Бенешу раньше назначенного времени. Президент уже сидел за столом. Перед ним лежали проекты уступок, над которыми правительство работало последние недели.

— Похоже, он решил не ждать наших предложений, — сказал Годжа.

— У него съезд. Он обязан что-то сказать.

— Я боюсь не того, что он скажет. Я боюсь, что нам придётся отвечать.

Бенеш едва заметно улыбнулся.

— Обычно так и происходит в политике.

— Не в этой.

Последние недели переговоров с представителями немецкого населения отнимали больше сил, чем обычная правительственная работа. Каждая попытка выяснить конкретные требования Судетской немецкой партии приводила к новым формулировкам.

— Мы подготовили предложения. Они знают это. Значит, могли подождать.

— Значит, не хотят.

Годжа некоторое время молчал.

— Вы считаете, решения уже принимают не они?

Бенеш снял очки.

— Я считаю, что после марта трудно провести границу между тем, чего хочет Генлейн, и тем, чего хочет Берлин.

— Тогда зачем вообще продолжать переговоры?

— Потому что если мы прекратим их первыми, через два дня вся Европа будет читать, что Прага отказалась обсуждать права трёх миллионов немцев.

— А если они каждый раз будут выдвигать новые требования?

— Тогда это должны увидеть не только мы. Лондон, Париж и все остальные, кому пока кажется, что речь идёт о споре, который можно решить разумным компромиссом.

— А если они решат, что разумный компромисс — именно то, чего требует Генлейн?

Бенеш снова надел очки.

— Тогда у нас будет другая проблема.

Годжа взял один из проектов.

— Мы готовы значительно расширить использование немецкого языка. Готовы обсуждать административное представительство. Готовы пересмотреть финансирование районов. Что ещё?

Бенеш не ответил.

— Иногда мне кажется, — продолжил Годжа, — что мы торгуемся с человеком, который не называет цену, потому что не собирается продавать.

— Возможно.

— И вы всё равно хотите продолжать?

— Именно поэтому.

* * *

К полудню зал в Карлсбаде был переполнен. Когда Генлейн поднялся на трибуну, шум постепенно стих. Он умел выступать иначе, чем Гитлер: не обладал той же театральностью, не превращал каждую паузу в демонстрацию власти, но говорил перед людьми, многие из которых уже считали его своим представителем. Ему не нужно было завоёвывать их. Нужно было дать их недовольству форму. Сначала речь шла о несправедливостях и положении немецкого населения, о том, что двадцать лет после создания Чехословакии не привели к подлинному национальному равенству. Генлейн требовал полного равенства немецкой национальной группы с чешским народом. Само по себе это требование трудно было назвать экстремистским. Сложность начиналась там, где возникал вопрос, что именно означает равенство на практике. Следующим требованием было признание судетских немцев как самостоятельной группы, затем — точное определение и признание территории их расселения. Потом Генлейн заговорил о самоуправлении. Не употребляя некоторых слов слишком прямолинейно, он двигался к сути: территория с немецким большинством должна получить возможность управлять собой настолько широко, насколько это вообще можно было совместить с существованием единого государства. Но каждый следующий пункт делал это существование всё более условным.

Немецкие служащие должны были обслуживать немецкие районы. Нужно было устранить последствия несправедливостей после 1918 года. Следовало обеспечить экономическую поддержку немецких областей. А затем прозвучал пункт о свободе исповедовать немецкое мировоззрение. На этих словах зал ответил особенно громко. Генлейн выдержал паузу, глядя на лица людей, которые вставали и поднимали руки. Возможно, именно тогда ему особенно ясно стало, насколько далеко партия ушла от движения, которое ещё несколько лет назад можно было представить просто как представительство интересов национального меньшинства. Многие в зале уже не только требовали прав внутри Чехословакии. Они смотрели через границу и видели там будущее. Последним требованием стало изменение внешней политики Чехословакии — отказ от курса, который судетские немцы считали враждебным германскому народу. Здесь внутренний спор окончательно выходил за рамки внутреннего: партия граждан Чехословакии фактически требовала пересмотра международной ориентации собственного государства. Когда Генлейн закончил, аплодисменты были долгими. Франк хлопал, глядя не на оратора, а на людей вокруг. Его интересовала реакция. Она была именно такой, какой он хотел.

Текст речи оказался в Праге раньше, чем успели разойтись последние участники съезда. В правительственном кабинете его читали несколько человек. Бенеш сидел у конца стола, Годжа — напротив. Один из чиновников закончил читать и положил лист.

— Это автономия.

— Нет, — сказал другой. — Если реализовать всё вместе — это государство внутри государства.

— Не преувеличивайте.

— Своя территория. Собственное управление. Национальный состав государственной службы. Экономические полномочия. Возможность исповедовать политическую идеологию рейха. И влияние на внешнюю политику страны.

— Последний пункт сформулирован иначе.

— Но смысл именно такой.

Бенеш молчал. Он читал текст уже второй раз.

— Некоторые требования мы можем принять, — сказал один из министров.

— Конечно, можем, — ответил Годжа. — В этом и проблема. Если бы он потребовал присоединения Судет к Германии, всё было бы просто. Мы ответили бы «нет», и даже Лондон понял бы почему. А теперь половина каждого пункта звучит разумно.

Бенеш поднял голову.

— Именно. Равноправие национальностей? Мы не можем возражать. Более справедливое представительство немцев в администрации? Обсуждаемо. Экономическая помощь районам, пострадавшим от кризиса? Нужна независимо от Генлейна. Более широкое местное самоуправление? Возможно.

— Но территориальное разделение...

— Я знаю.

— И «немецкое мировоззрение».

— Я знаю.

— И внешняя политика.

Бенеш посмотрел на говорившего.

— Я сказал: я знаю.

Голос впервые стал резче.

— Поэтому нам нельзя отвечать на эту речь как на ультиматум. Именно этого он, возможно, и ждёт. Нужно отвечать по пунктам и заставить их объяснить, что именно они требуют. До последней административной детали.

Годжа понял первым.

— Где проходит территория. Какие полномочия остаются у центрального правительства. Кто управляет полицией. Кто отвечает за укрепления. Налоги, суд, образование.

— И армия, — сказал Бенеш. — Особенно армия.

— Они не ответят, — заметил один из чиновников. — Потому что тогда придётся признать, чего они хотят.

Бенеш снова взял лист.

— Возможно, именно поэтому и нужно спросить.

* * *

Вечером германский посланник в Праге просматривал первые реакции чехословацкой стороны. Ему не требовалось официально вмешиваться. Требования Судетской немецкой партии следовало поддерживать как разумные — осторожно, в частных беседах, избегая впечатления, что Берлин диктует Генлейну каждую формулировку. Слишком открытая поддержка Германии могла разрушить главное преимущество Генлейна: способность утверждать, что речь идёт о внутреннем конфликте между чехословацким государством и его немецкими гражданами. Слишком слабая поддержка оставляла Праге пространство для компромисса. Нужно было сделать так, чтобы немецкие требования выглядели естественными, а отказ от них — упрямством чехов. В первых сообщениях говорилось, что чехословацкое правительство пока не собирается отвергать программу целиком. Если Прага начнёт уступать, придётся смотреть, насколько далеко она готова зайти. Если зайдёт слишком далеко, возникнет неудобная проблема: она может действительно договориться с Генлейном. В Берлине именно этого и не хотели. Гитлер прочитал содержание речи без особого удивления. Его больше интересовало, как отреагирует Прага. Риббентроп находился рядом.

— Они пока осторожны, — сказал он.

— Это плохо.

— Плохо?

— Если они откажут сразу, всё станет проще.

— Но отказ даст им возможность утверждать, что требования чрезмерны. В Лондоне это может сработать.

Гитлер посмотрел на него раздражённо.

— В Лондоне всегда что-то «может сработать». Чемберлен хочет мира. Французы хотят его ещё больше. Поэтому Прага должна выглядеть виноватой.

— Если она начнёт принимать требования?

Гитлер усмехнулся.

— Тогда будут другие.

Риббентроп внимательно посмотрел на него.

— То есть соглашение не является целью?

— Целью является решение проблемы Чехословакии.

— Это не совсем ответ.

В комнате стало тихо.

— Вы хотите знать, согласился бы я на настоящее урегулирование судетского вопроса внутри Чехословакии?

— Да.

Гитлер подошёл к карте.

— Нет.

— Почему?

— Потому что Судеты — не проблема.

Он указал на карту целиком.

— Вот проблема.

Риббентроп ничего не сказал. В этом жесте заключалось больше, чем в дипломатическом документе. Гитлер не хотел исправить положение судетских немцев. Он хотел изменить карту.

* * *

В тот вечер Карлсбад продолжал жить обычной жизнью курортного города. В гостиничных ресторанах играли музыканты. Люди обсуждали речь Генлейна за столиками и в холлах. Одни были возбуждены, другие напуганы. Некоторые говорили, что наконец-то немцы сформулировали то, чего хотят. Другие спрашивали, можно ли выполнить эти требования и сохранить Чехословакию прежней. В одном из ресторанов спорили двое мужчин. Один был владельцем небольшой мастерской, другой преподавал в гимназии. Оба были немцами.

— Что плохого в том, чтобы нами управляли наши люди? — спросил первый.

— Ничего.

— Тогда в чём проблема?

— В том, кто такие «наши».

— Немцы.

Учитель покачал головой.

— Я тоже немец.

— Тогда вы должны понимать.

— Именно поэтому понимаю.

— Что?

— Что Берлин не спрашивает меня, каким немцем я хочу быть.

Собеседник усмехнулся.

— Вы слишком боитесь Гитлера.

— А вы слишком им восхищаетесь.

— Он вернул Германии достоинство. Австрию. Работу.

— Многим.

— Тогда что вам не нравится?

Учитель посмотрел через окно на улицу, где проходила группа молодых партийных активистов.

— То, что за каждое его достижение нужно платить правом не соглашаться с ним.

— Мы не в Германии.

— Пока.

На этом разговор закончился. Не потому, что один убедил другого. Просто существовали слова, после которых лучше было остановиться. И таких разговоров становилось всё больше. Государство начинало раскалываться задолго до появления линии фронта.

* * *

Поздно вечером Бенеш ещё раз перечитал текст карлсбадской речи. Через некоторое время вошёл Годжа.

— Вы действительно думаете, что можем договориться?

Президент положил карандаш.

— Я думаю, что обязаны попытаться.

— Это не одно и то же.

— Нет.

— С Генлейном?

— Возможно.

— С Берлином?

Бенеш посмотрел на него.

— Вот в этом я уже не уверен.

— А если Генлейн и Берлин теперь одно и то же?

— Тогда мы должны сделать так, чтобы это стало очевидно не только нам.

Годжа поднялся и у двери остановился.

— Иногда мне кажется, что мы пытаемся выиграть не переговоры, а право сказать потом, что это были не мы.

Бенеш долго молчал.

— Иногда, Милан, это и есть всё, что маленькое государство может выиграть до того, как великие державы решат, стоит ли оно войны.

Когда премьер ушёл, президент остался один. На столе перед ним лежали восемь требований. Каждое можно было обсуждать, толковать, смягчить новой формулировкой. И именно поэтому они были опасны. Ультиматум легко узнать: он приходит с коротким сроком и ясной угрозой. Гораздо труднее защищаться от требования, которое выглядит приглашением к переговорам, но составлено так, чтобы переговоры никогда не закончились. За окнами Пражского града город уже спал. До войны оставалось больше года. До Мюнхена — пять месяцев. До майского кризиса — меньше четырёх недель. Но механизм уже начал работать. В Берлине ждали, когда Прага скажет «нет». В Праге старались не говорить «нет» слишком рано. А между этими двумя намерениями постепенно исчезало пространство, в котором ещё можно было сказать: «договорились».

Глава 5. Генерал против карты

25 апреля — 19 мая 1938 года

Людвиг Бек не любил карты, на которых было слишком много стрелок. Не потому, что они казались ему бессмысленными. Напротив — он всю жизнь работал именно с такими картами и слишком хорошо знал, сколько труда требуется, чтобы тонкая цветная линия действительно превратилась в движение корпуса, дивизии или армии. Его раздражало другое: стрелка всегда выглядела увереннее людей, которым предстояло по ней идти. Она не ломалась, не уставала, не теряла связь, не попадала под артиллерийский огонь, не останавливалась перед разрушенным мостом. На бумаге стрелке никогда не заканчивалось горючее. Поэтому Бек всегда начинал смотреть не туда, куда она указывала, а туда, откуда должна была начаться: сколько частей, какой резерв, какие дороги, какое снабжение, какая противовоздушная защита, что делает противник, что происходит на другом фронте. И только потом его интересовало красивое движение карандаша по карте. Утром 26 апреля на одном из столов Генерального штаба лежала именно такая карта. Чехословакия. Зелёным карандашом были обозначены укреплённые районы, красным — предполагаемые направления германского сосредоточения, синим — железные дороги и крупные узлы.

Бек вошёл, снял перчатки и остановился перед столом. Несколько офицеров уже ждали.

— Кто рисовал?

Молодой подполковник чуть выпрямился.

— Оперативный отдел, господин генерал.

— Это я вижу. Я спрашиваю, кто решил, что здесь можно провести корпус.

— Мы исходили из дорожной сети и данных разведки.

— Какой разведки?

— За март.

Бек посмотрел на него.

— В марте Австрия ещё не была частью рейха.

— Поэтому южное направление нанесено отдельно.

— Я говорю не о южном направлении. Вот здесь.

Он постучал пальцем по западному участку чехословацкой границы.

— Эгерский район.

— Именно.

— Дороги позволяют...

— Дороги позволяют двигаться по ним в мирное время. Мне интересно, позволяют ли они двигаться, когда вот эти люди...

Бек указал на чехословацкие укрепления.

— ...решат, что мы пришли к ним не на экскурсию.

Подполковник замолчал. Бек не повышал голоса. Это делало подобные разборы ещё неприятнее. Когда начальник кричит, подчинённый хотя бы может объяснить часть его раздражения характером. Спокойный вопрос оставляет только содержание.

— Переделать. И не рисуйте стрелку до Праги, пока не знаете, что произойдёт на первых двадцати километрах.

Он уже хотел отойти, но задержался.

— И ещё. На следующей карте нанесите французскую границу.

Кто-то удивлённо поднял глаза.

— Это карта Чехословакии, господин генерал.

— Именно поэтому нанесите Францию.

В кабинете его уже ждали бумаги: доклады о Судетской немецкой партии, сведения об укреплениях, оценки мобилизационных возможностей Чехословакии, материалы по Франции. Каждый документ рассматривал отдельный вопрос. Ни один не отвечал на главный: можно ли локализовать войну? Бек всё чаще возвращался именно к этой формулировке. Не может ли Германия победить Чехословакию — этот вопрос был слишком прост. Если оставить её одну, исключить Францию, Британию и Советский Союз, предположить удобные политические обстоятельства, германское превосходство в конечном счёте могло решить дело. Но государства не воюют в пустоте, особенно государства в центре Европы. Германия могла напасть на Чехословакию. Но могла ли она заставить Францию остаться в стороне? Рассчитывать на британский нейтралитет? Быть уверенной, что Польша ограничится собственными территориальными интересами? Что сделает Советский Союз? Насколько надёжна Италия? Между фразами «Франция не хочет войны» и «Франция не вступит в войну» лежала пропасть, через которую Гитлер, судя по всему, собирался перейти одним шагом.

В дверь постучали. Вошёл генерал-квартирмейстер.

— Есть минут десять?

— Если принесёте хорошие новости, дам пятнадцать.

— Тогда пяти хватит.

Он положил перед Беком предварительную оценку по развёртыванию.

— Сколько здесь допущений? — спросил Бек.

— Много.

— Тогда почему документ такой короткий?

— Остальные не поместились.

На этот раз в кабинете мелькнула улыбка.

— Что вас тревожит больше всего?

— Запад. Если французы останутся за линией Мажино, мы можем сосредоточить большую часть сил на востоке.

— А если не останутся?

— Тогда становится неприятно.

— «Неприятно»?

— Вы просили не писать драматических формулировок.

— В документах. В кабинете можете говорить человеческим языком.

Генерал помолчал.

— Тогда плохо. Если Франция предпримет серьёзное наступление одновременно с операцией против Чехословакии, нам придётся выбирать, где быть слабее.

— А если Великобритания вступит вслед за Францией?

— Тогда вопрос уже не в Чехословакии.

— Вот именно.

Бек встал и подошёл к окну.

— А в канцелярии всё ещё думают о ней как об отдельной операции.

— Вы уверены?

— Нет. Это ещё хуже. Возможно, там считают, что достаточно правильно давить — и войны не будет.

— До сих пор это работало.

Бек ничего не сказал. Фраза была неприятна именно потому, что являлась правдой. Рейнская область. Австрия. Каждый раз осторожные люди предупреждали о последствиях. Каждый раз Гитлер рисковал. Каждый раз противник отступал.

— До сих пор, — повторил Бек.

— Вы считаете, на Чехословакии всё изменится?

— Я считаю, что никто не имеет права строить политику государства на предположении, что не изменится.

* * *

В конце апреля вопрос, который Бек ставил на картах, одновременно обсуждали в Лондоне и Париже без участия немцев. Французская делегация приехала в Британию не для того, чтобы получить красивое заявление о дружбе. Даладье и Бонне требовалось понять, что именно означает британская формула «не можем быть безразличны» в тот день, когда французский договор с Чехословакией перестанет быть дипломатическим текстом и станет приказом армии. Перед встречами Чемберлен отдельно обсуждал с Галифаксом и Кадоганом предел британских обязательств. Давать Праге прямую военную гарантию он не хотел. Но оставить Францию в уверенности, что в случае германского нападения она может оказаться совершенно одна, тоже было опасно: тогда Париж либо откажется от договора и разрушит собственную союзную систему, либо начнёт войну в условиях, которые Лондон не сможет контролировать.

Британская позиция поэтому формулировалась намеренно не как автоматическое обещание Чехословакии, а как предупреждение о связи британской безопасности с французской. Если Германия своим нападением втянет Францию в войну, Британия не сможет рассматривать происходящее как далёкий центральноевропейский конфликт. Для Чемберлена такая формула сохраняла свободу решения. Для французов она была минимальным основанием строить расчёты. В Лондоне рассчитывали, что этой неопределённости достаточно, чтобы удержать Берлин от уверенности в безнаказанности, но недостаточно, чтобы Прага решила, будто может отказаться от компромисса, заранее имея за спиной две великие державы.

* * *

После возвращения в Париж Даладье оценивал встречи не как полученную гарантию, а как важное изменение. Британцы по-прежнему не обещали воевать за каждую чехословацкую границу. Но они уже признавали, что французские обязательства создают ситуацию, от которой Британия не сможет отгородиться. Бонне видел в этом возможность сильнее давить на Прагу: если Лондон и Париж действуют вместе, чехословацкое правительство должно прислушиваться к их советам. Даладье делал другой вывод. Совместное влияние на Прагу имеет смысл только тогда, когда такое же давление существует на Берлин. Иначе союз превращается в механизм, при котором Франция обещает защищать Чехословакию, а затем использует это обещание главным образом для того, чтобы заставить чехов уступать.

Никакого окончательного решения не было. Но после апрельских разговоров Лондон и Париж уже думали друг о друге как о частях одной будущей развилки. Франция не хотела воевать без Британии. Британия не хотела заранее обещать войну, но понимала, что французское поражение или отказ Франции от обязательств одинаково изменят европейский баланс. Поэтому, пока в Берлине рисовали стрелки на Чехословакию, две западные столицы пытались решить собственную задачу: как сделать угрозу вмешательства достаточно правдоподобной для Гитлера и одновременно не превратить её в автоматический запуск войны.

В первых числах мая Бек снова пришёл к Браухичу. На этот раз с папкой.

— Людвиг, если вы каждый раз будете приходить ко мне с бумагами, я начну вас не принимать.

— Без папки вы скажете, что это только моё впечатление.

— А с папкой?

— С папкой вам придётся искать другой ответ.

Бек подошёл к большой карте на стене.

— Я хочу, чтобы вы посмотрели на это не как главнокомандующий сухопутными войсками, а как человек, которому, возможно, придётся объяснить государству, почему армия оказалась в войне, к которой была не готова.

— Мы опять начинаем с конца.

— Потому что начало вам нравится больше.

— Что вы хотите от меня?

— Чтобы вы поговорили с Гитлером.

— О Чехословакии?

— О том, готов ли он остановиться, если Прага не уступит.

Браухич нахмурился.

— Он может использовать военную подготовку как средство давления. Если давление сработает, войны не будет.

— И я в это верю. Но вы не слышите вторую половину: если не сработает, готов ли он остановиться?

Браухич молчал.

— Вот что нужно выяснить.

— А если он сам ещё не знает?

— Тогда опаснее вдвойне.

Главнокомандующий нервно прошёлся по комнате.

— Вы хотите, чтобы я явился к фюреру и спросил, собирается ли он начать европейскую войну?

— Да. Можете сформулировать вежливее.

— Если каждый раз, когда Гитлер рассматривает силовой вариант, армия начнёт требовать политических объяснений, он решит, что мы вмешиваемся туда, куда нам не положено.

— А если не потребуем, он решит, что мы готовы выполнить всё.

— Мы армия.

— Именно.

Браухич раздражённо бросил: