До первого выстрела

Он любил быстрые решения, но умел ждать, когда ожидание работало на него. Чехословакия должна была созреть. Сначала международное общественное мнение следовало убедить, что существует судетская проблема. Потом — что Прага не может её решить. Затем — что Германия имеет моральное право вмешаться. А уже после этого можно было решать, понадобится ли армия вообще. 20 апреля в Берлине праздновали день рождения фюрера. Поздравления, цветы, военные, партийные руководители, чиновники — всё свидетельствовало о власти. Гитлеру исполнилось сорок девять. За пять лет он превратился из главы правительства, которому консервативные политики когда-то надеялись поставить рамки, в человека, от решения которого зависела судьба Центральной Европы. Австрии больше не существовало. Чехословакия ещё существовала. Разница между этими двумя предложениями пока казалась огромной. Через год она станет значительно меньше. В Пражском граде Бенеш в тот же день работал с очередными материалами по судетскому вопросу. Он ещё верил, что государство можно защитить сочетанием внутренней реформы, союзов и дипломатии. Возможно, другого пути у него действительно не было. В Берлине Генлейн готовил выступление, которое через четыре дня должно было прозвучать в Карлсбаде. В нём будут перечислены требования Судетской немецкой партии. Каждое можно будет обсуждать отдельно. Каждое можно будет объяснять. Каждое будет выглядеть предметом переговоров. Но вместе они станут началом механизма, предназначенного совсем не для достижения соглашения.

А в германском военном ведомстве уже лежали карты. Пока ещё без окончательных стрелок. Через день, 21 апреля, Гитлер вызовет Кейтеля. И тогда разговор о Чехословакии впервые станет разговором не только о немцах, правах, автономии и дипломатии. На стол ляжет совсем другая бумага. На ней будет написано: план «Грюн» — «Зелёный». План войны.

Глава 3. Зелёный

21 апреля 1938 года

В Берлине утро началось с дождя. Небо с самого рассвета висело низко, и город казался темнее, чем обычно. Вода стекала по каменным фасадам, по лобовым стёклам автомобилей, по козырькам охраны у государственных зданий. На Вильгельмштрассе шли люди с поднятыми воротниками, торопясь укрыться от сырости, и только у входов в правительственные учреждения всё оставалось неизменно строгим: караулы, машины, документы, проверяемые у дверей. На календаре было 21 апреля. День рождения Гитлера прошёл накануне. Ещё вчера в канцелярии принимали поздравления, цветы, телеграммы, делегации. Газеты снова печатали фотографии из Австрии. На улицах висели флаги. Люди говорили об исторической победе, об объединении немцев, о том, как ещё несколько лет назад подобное казалось невозможным. Сегодня праздничных слов стало меньше. На стол ложились карты. Вильгельм Кейтель вошёл к Гитлеру с папкой под мышкой и сразу понял, что разговор будет не из тех, после которых можно ограничиться обычной служебной записью. Гитлер стоял возле окна. Он не сел, когда Кейтель вошёл. Это уже означало определённое настроение. Кейтель давно научился замечать такие мелочи. Если фюрер принимал решение, ему было трудно усидеть на месте. Он ходил, останавливался, снова начинал ходить, будто сама неподвижность мешала мысли.

На столе лежала карта Чехословакии.

— Вы видели последние сведения из Праги? — спросил Гитлер.

— Да, мой фюрер.

— И?

Кейтель на секунду задержался с ответом. У Гитлера были вопросы, на которые он действительно хотел получить мнение собеседника, и вопросы, ответ на которые уже существовал. Ошибка заключалась в том, чтобы перепутать одно с другим.

— Ситуация развивается в нашу пользу. Судетский вопрос усиливает внутреннее давление на чехословацкое правительство.

Гитлер усмехнулся.

— «Чехословацкое правительство».

Он подошёл к карте.

— Они всё ещё называют это государством.

Кейтель не ответил. Гитлер провёл пальцем вдоль западной границы Чехословакии.

— Посмотрите на неё. Это не страна. Это укреплённый выступ против Германии.

Такой взгляд на карту был характерен для него. Государства существовали не сами по себе. Они становились либо пространством, либо препятствием, либо инструментом. Граница интересовала его прежде всего потому, что за ней находилось то, чего Германия ещё не контролировала. Кейтель подошёл ближе.

— Чехословацкая армия серьёзнее австрийской.

Гитлер резко посмотрел на него.

— Я знаю.

— И укрепления в Судетах нельзя недооценивать. Если дело дойдёт до военной операции, потребуется подготовка.

— Именно поэтому вы здесь.

В комнате повисла короткая пауза. За окном по стеклу продолжал стучать дождь. Гитлер положил ладонь на край карты.

— Я хочу знать, какие возможности существуют.

— Возможности для чего?

Гитлер посмотрел на него так, словно вопрос был лишним.

— Для решения чешского вопроса.

Кейтель медленно выдохнул. Вот теперь разговор окончательно перешёл ту черту, за которой дипломатические формулировки переставали иметь значение.

— Политического или военного?

— Оба варианта должны существовать одновременно.

Кейтель чуть нахмурился.

— То есть армия должна подготовить операцию, даже если давление на Прагу даст результат без войны?

— Особенно если давление даст результат.

Гитлер снова начал ходить.

— Генералы совершают одну и ту же ошибку. Они думают, что война начинается, когда стреляют. Нет. К этому времени она уже почти закончена.

Кейтель слушал. Подобные фразы Гитлер произносил не впервые. Он любил противопоставлять политическое чутьё военному профессионализму, словно штабной расчёт и политическая воля были не двумя частями одного решения, а соперниками.

— Австрия доказала это, — продолжал Гитлер. — Вы готовили части. Я смотрел на Лондон, Париж и Рим. В результате ваши солдаты получили цветы.

Кейтель знал, что мог бы напомнить о сломавшейся технике, растянувшихся колоннах, задержках и путанице на дорогах. Но прекрасно понимал, что в этот момент такая реплика прозвучит почти как попытка уменьшить значение победы.

— Австрия не сопротивлялась.

Гитлер остановился.

— Именно.

Слово прозвучало почти удовлетворённо. Кейтель понял, что они видят в одном и том же факте противоположные вещи. Для него отсутствие сопротивления означало, что аншлюс ничего не доказал о боеспособности армии в настоящей войне. Для Гитлера оно доказывало, что настоящей войны можно не допустить, если правильно выбрать момент давления.

— Чехи будут сопротивляться, — сказал Кейтель.

— Если останутся одни?

Кейтель не ответил сразу. Гитлер указал на Францию.

— Вот что вы все видите.

Палец переместился на Британию.

— И вот это.

Потом он почти раздражённо отдёрнул руку.

— А я вижу людей. Французы не хотят войны. Британцы тем более. Они будут говорить, угрожать, предупреждать, посылать посредников. Для них переговоры — способ выиграть время.

Он сделал короткую паузу.

— Для нас тоже.

Кейтель всё больше чувствовал, что его пригласили не для обсуждения самого решения. Решение ещё не было окончательно оформлено, но направление мысли было очевидным.

— Что вы хотите от Верховного командования?

— Варианты.

— Срок?

— Как можно быстрее.

— Цель операции?

Гитлер усмехнулся.

— Вот теперь вы задаёте правильный вопрос.

Он снова повернулся к карте.

— Чехословакия должна перестать представлять угрозу Германии.

Кейтель ждал продолжения.

— Это слишком широкая формулировка для военного планирования. Если речь идёт об ограниченной операции в Судетской области, это один план. Если об уничтожении чехословацких вооружённых сил и оккупации страны — совсем другой.

Несколько секунд Гитлер молчал.

— Пока не решено, каким будет повод.

Кейтель поднял взгляд. Не цель. Повод. Разница была слишком заметной.

— Значит, операция должна быть готова к нескольким вариантам начала? Спровоцированный инцидент?

Гитлер не ответил напрямую.

— Политическая ситуация может потребовать быстрых действий.

Кейтель посмотрел на карту. Чешская граница была длинной, сложной. Значительная часть укреплений находилась в горной и лесистой местности. Армия Чехословакии обладала современным оружием, артиллерией, обученным резервом. Даже ограниченная операция могла очень быстро перестать быть ограниченной, если Франция решит выполнять свои обязательства.

— Генеральный штаб потребует времени на оценку французской реакции.

— Генеральный штаб всегда требует времени.

В голосе Гитлера появилась раздражённая насмешка.

— Потому что его задача — считать.

— Это действительно его задача.

Гитлер взглянул на Кейтеля, и тот впервые за весь разговор позволил себе едва заметную улыбку. Не шутка, но и не вызов — просто напоминание, что армейская карта не меняется от политического желания. Гитлер не улыбнулся.

— Пусть считают. Но пусть не путают расчёт с правом определять политику государства.

Эта фраза была важнее всего, что прозвучало до неё. Кейтель это почувствовал. Он подумал о Беке. Начальник Генерального штаба сухопутных войск почти наверняка возразит. Не потому, что любит Чехословакию, и не потому, что стал противником национал-социалистического государства. Бек просто будет считать: Францию, Чехословакию, Британию, состояние германской армии, количество боеприпасов, пропускную способность дорог, мобилизационные сроки. И чем больше он будет считать, тем менее убедительной покажется ему мысль о лёгкой победе. Гитлер уже заранее раздражался на этот будущий расчёт.

— Вы хотите привлечь Бека сейчас? — спросил Кейтель.

Гитлер поморщился.

— Пока подготовьте основания.

— Без Генерального штаба?

— Я сказал — основания. Не операционный план.

Кейтель кивнул.

— Понимаю.

— Нет. Пока ещё нет.

Гитлер подошёл почти вплотную.

— Я не говорю, что война должна начаться завтра. Я говорю, что с этого момента Германия не должна зависеть от того, согласится ли Прага выполнить наши требования.

Кейтель молчал.

— Если она согласится — хорошо.

— А если согласится на всё?

На этот раз вопрос прозвучал почти неожиданно. Гитлер несколько секунд смотрел на него.

— На всё она не согласится.

— Почему вы так уверены?

Гитлер снова перевёл взгляд на карту.

— Потому что тогда мы потребуем больше.

Кейтель не сразу понял, шутка это или нет. По лицу Гитлера определить было невозможно.

* * *

В тот же день Людвиг Бек работал в своём кабинете дольше обычного. Он ещё не знал всех подробностей разговора между Гитлером и Кейтелем, но общий характер движения чувствовал уже давно. На его столе лежали сведения о чехословацких вооружённых силах: таблицы, количество соединений, мобилизационные возможности, артиллерия, авиация, фортификационные районы, запасы, железнодорожная сеть. Каждая цифра сама по себе была сухой. Вместе они складывались в предупреждение. Дверь открылась после короткого стука. Вошёл один из офицеров оперативного отдела.

— Что у вас?

Офицер положил папку на стол.

— Последняя сводка по чехословацким укреплениям.

— Последняя до следующей.

— Скорее всего.

Бек посмотрел на него поверх очков.

— Это была попытка пошутить?

— Неудачная, господин генерал.

— Тогда садитесь.

Офицер сел. Бек открыл папку. Несколько минут он читал молча, потом остановился на схеме укреплённого района.

— Насколько свежи эти сведения?

— Часть за март, часть старше.

— Значит, часть уже бесполезна.

— Не совсем.

Бек поднял глаза.

— В фортификации слово «не совсем» означает, что вы не знаете.

Офицер помолчал.

— Мы знаем направления строительства.

— Направление строительства не стреляет.

Бек снова посмотрел на документ.

— Какие части предполагается использовать против этого сектора?

— Пока никаких предположений официально нет.

— Неофициально?

Офицер чуть изменился в лице.

— Сегодня из ОКВ запрашивали дополнительные материалы по Чехословакии.

Бек отложил карандаш.

— Какие именно?

— Коммуникации. Возможные направления сосредоточения. Сроки развёртывания.

— Кто запросил?

— Через аппарат Кейтеля.

Этого оказалось достаточно. Бек откинулся в кресле.

— Значит, началось.

— Что именно?

— Пока ещё ничего. В этом и проблема.

Офицер не понял. Бек встал и подошёл к карте.

— Вы были в Австрии?

— Нет.

— Читали отчёты о марше?

— Да.

— И какое впечатление?

Офицер замялся.

— Политически операция прошла успешно.

Бек медленно повернул голову.

— Я спросил не о политике.

— Были задержки. Поломки. Нарушения графика движения. Но сопротивления не оказалось.

Бек кивнул.

— Именно. Представьте теперь, что вместо цветущих девушек у дороги стоит противотанковое орудие.

Офицер промолчал.

— Представили? Хорошо. Теперь добавьте укреплённый рубеж. Потом мобилизованную армию. Потом Францию на западе.

— Мы не знаем, вступит ли Франция.

— А вы хотите строить войну на том, что она, возможно, не вступит?

— Нет.

— Вот и я не хочу.

Бек снова сел.

— Запомните одну вещь. Политик может позволить себе исходить из наиболее вероятного поведения противника. Генеральный штаб обязан учитывать наиболее опасное.

Офицер осторожно спросил:

— Вы считаете, что речь действительно идёт о войне?

Бек посмотрел на папку, которую тот принёс.

— Когда у вас спрашивают, сколько поездов понадобится для переброски дивизии, это ещё не война. Но это уже не разговор о правах судетских немцев.

* * *

Позднее, ближе к вечеру, Бек встретился с Вальтером фон Браухичем. Разговор начался без особого напряжения. Так начинаются многие разговоры, которые впоследствии становятся важными. Браухич был человеком совсем другого склада — более осторожным в выражениях, менее склонным доводить профессиональный спор до принципиального столкновения. Он понимал опасения Бека, но почти всегда искал способ оставить открытой возможность отступить. Они сидели напротив друг друга. На столе между ними стоял кофе, к которому никто почти не притронулся.

— Вы уже слышали? — спросил Бек.

— О чём именно?

— Кейтель запросил материалы по Чехословакии.

Браухич едва заметно вздохнул.

— Это ещё ничего не означает.

Бек усмехнулся.

— Вы сегодня второй человек, который говорит мне, что всё ещё ничего не означает.

— А разве означает?

— Сам запрос — нет.

— Тогда в чём проблема?

Бек посмотрел на него спокойно.

— В том, что мы оба прекрасно знаем человека, от которого этот запрос пришёл.

Браухич помолчал.

— Он может использовать военную подготовку как средство давления.

— Может.

— И если давление сработает, войны не будет.

— Может быть.

— Тогда зачем заранее превращать это в катастрофу?

Бек некоторое время ничего не говорил. Он уважал Браухича именно потому, что тот не был глуп. Гораздо легче спорить с глупцом. Разумный человек способен сформулировать ту же ошибку убедительно.

— Потому что однажды давление не сработает.

Браухич пожал плечами.

— Тогда будем решать.

— Когда? Когда дивизии уже будут сосредоточены? Когда будет отдан приказ?

— Людвиг...

— Когда?

Браухич слегка поморщился.

— Вы всегда идёте на три шага дальше события.

— Это моя работа.

— Ваша работа — планировать войну.

— Нет. Моя работа — сказать, можно ли её выиграть.

В комнате стало тихо. Браухич посмотрел на него внимательнее.

— И вы уже знаете ответ?

— Пока нет.

— Тогда мы спорим о том, чего ещё не существует.

Бек покачал головой.

— Нет. Мы спорим о моменте, когда военный должен начать говорить «нет».

Браухич медленно отодвинул чашку.

— Осторожнее.

— Почему?

— Вы знаете почему.

Бек наклонился вперёд.

— Именно этого я боюсь больше всего.

— Чего?

— Что все знают почему.

Браухич долго смотрел на него. Фраза повисла между ними. Ни один не захотел развить её дальше. Пока. Разговор всё ещё можно было считать профессиональным — обсуждением рисков, спором двух генералов. Но где-то рядом уже находилась другая тема, которой они оба пока избегали. Если политическое руководство действительно приведёт Германию к войне, которую военные считают гибельной, что останется генералам? Подчиниться? Подать в отставку? Или существует ещё что-то между этими двумя действиями? Весной 1938 года этот третий вариант ещё казался почти непроизносимым.

* * *

В Праге тем временем никто не знал, какие именно вопросы задавались в Берлине. Но сама природа кризиса заставляла чехословацкое руководство предполагать худшее. Бенеш вечером принимал нескольких военных. На столе лежали уже знакомые карты. Генерал, докладывавший о южном направлении, несколько раз возвращался к одному и тому же.

— После Австрии нам приходится перераспределять внимание.

Бенеш слушал, не перебивая.

— Насколько это ослабляет западную границу?

— Пока не ослабляет.

— Я спрашивал не «пока».

Генерал коротко взглянул на президента.

— Если Германия сможет использовать территорию бывшей Австрии для развёртывания, нам придётся держать больше сил на юге.

— Сколько?

— Это зависит от сценария.

Бенеш устало улыбнулся.

— В последнее время всё зависит от сценария.

Другой офицер сказал:

— Главное по-прежнему Судеты.

— Военные укрепления?

— Не только.

Он подошёл к карте.

— Посмотрите, господин президент. Значительная часть оборонительных районов проходит через территории с немецким населением. Если политический кризис там перерастёт во внутренние беспорядки во время мобилизации, армия получит две задачи одновременно.

Бенеш нахмурился.

— Защищать границу и удерживать собственный тыл.

— Да.

— Насколько серьёзна эта опасность?

Офицер ответил не сразу.

— Сейчас я бы сказал — управляемая.

— А через месяц?

— Не знаю.

— Через три?

— Тем более.

Бенеш прошёл к окну. Прага внизу казалась спокойной. В этом было что-то почти обидное. Город жил обычной жизнью, а люди в этом кабинете уже обсуждали, по каким направлениям могут прийти германские дивизии.

— Что предлагает армия?

— Продолжать укрепление.

— Это я понимаю.

— Ускорить подготовку резервов.

— Ещё?

Наступила пауза. Один из генералов сказал:

— Получить от Парижа ясность.

Бенеш обернулся.

— Военные теперь занимаются дипломатией?

— Нет, господин президент.

— Тогда почему вы это говорите?

— Потому что без Франции военная задача выглядит иначе.

Бенеш несколько секунд смотрел на него. Никакой дерзости в словах генерала не было. Только профессиональная честность. И оттого они раздражали сильнее.

— Вы хотите знать, придут ли французы?

— Да.

— Я тоже.

В комнате никто не улыбнулся. Бенеш вернулся к столу.

— Но если мы начнём публично требовать подтверждения обязательств, что подумают в Берлине?

Генерал ответил:

— Что мы боимся.

— А в Лондоне?

— Что мы готовимся к войне.

— А в Париже?

Тот чуть помедлил.

— Что мы хотим заставить их принять решение раньше, чем они готовы.

Бенеш кивнул.

— Вот теперь вы занимаетесь дипломатией.

Генерал позволил себе слабую улыбку.

— Я начинаю понимать, почему предпочитаю армию.

На этот раз Бенеш усмехнулся.

— В армии приказы хотя бы выполняются?

Офицеры переглянулись.

— Иногда, — сказал один.

Это был короткий момент почти человеческого облегчения. Потом Бенеш снова стал серьёзен.

— Мы не можем первым шагом превратить судетский кризис в европейскую войну.

— А если Германия сделает это первой?

— Тогда всё будет зависеть от того, поверят ли в Лондоне и Париже, что мы сделали всё возможное, чтобы этого избежать.

Генерал покачал головой.

— Значит, прежде чем защищать границу, мы должны доказать, что имеем право её защищать.

Бенеш посмотрел на него.

— В Европе сейчас именно так.

И это, возможно, было самым тяжёлым признанием за весь вечер.

* * *

В Берлине поздно ночью Кейтель снова просмотрел сделанные заметки. На одном листе уже стояло старое обозначение, использовавшееся для планирования действий против Чехословакии: план «Грюн» — «Зелёный». Цвет ничего не означал. Военные планы любят нейтральные названия. Они нужны именно для того, чтобы не писать на папке то, что в ней находится. Не «нападение», не «оккупация», не «война». Просто цвет. Кейтель провёл пальцем по краю бумаги. Пока это действительно был только план. Ни одного солдата не подняли по тревоге. Ни один самолёт не получил боевой цели. Ни один артиллерист не зарядил орудие. На границе всё было спокойно. В Праге рестораны закрывались после обычного вечера. В Париже депутаты спорили о своих делах. В Лондоне читали вечерние газеты. В Судетской области готовились к партийным собраниям. Но где-то именно сегодня произошло изменение, которое невозможно было увидеть с улицы. До этого Чехословакия была политической проблемой. Теперь она снова становилась военной задачей. Самое страшное в подобных переходах состоит в том, что они почти никогда не сопровождаются звуком. Никто не слышит момента, когда дипломатический спор превращается в штабную папку. Не грохочут орудия. Не воют сирены. Просто офицер получает распоряжение. Другой приносит карту. Третий рассчитывает расстояние. И однажды оказывается, что война, которой ещё нет, уже получила название.

Зелёный.

Глава 4. Карлсбадские требования

24 апреля 1938 года

Карлсбад в конце апреля выглядел почти неприлично спокойным. Курортный город не умел выглядеть иначе: минеральные источники продолжали давать воду, гостиницы открывали окна после зимы, на улицах появлялись первые весенние посетители, а колоннады сохраняли ту неторопливую элегантность, которая плохо сочеталась с политическими речами, партийной символикой и людьми в одинаковых рубашках. В другое время сюда приезжали лечить желудок, нервы и сердце. Теперь здесь собирались люди, которые собирались говорить о государстве. Улицы постепенно заполнялись участниками съезда Судетской немецкой партии. Они приезжали поездами, автобусами, автомобилями из городов и посёлков пограничных районов, привозя с собой партийные значки, знамёна, листовки и ощущение, что после марта мир изменился. Ещё несколько месяцев назад многие из них говорили о правах немецкого меньшинства. Теперь само слово «меньшинство» всё чаще раздражало. Почему они должны считать себя меньшинством, если всего в нескольких километрах от границы существовала Германия, ставшая после присоединения Австрии ещё больше? Почему немец, живущий в Эгере или Райхенберге, должен принимать решения правительства в Праге, если немец из Линца теперь принадлежит к рейху?

Подобные вопросы редко возникают сами собой. Обычно кто-то помогает им обрести простую форму. Конрад Генлейн умел это делать. Он приехал в Карлсбад уже не тем политиком, каким был ещё год назад. Тогда ему приходилось доказывать, что Судетская немецкая партия представляет реальную политическую силу. Теперь доказывать ничего не требовалось. За партией стояли голоса сотен тысяч людей, а за спиной самого Генлейна находилась Германия. Но именно это делало его положение сложнее: покровительство Берлина давало силу и одновременно отнимало свободу. После встречи с Гитлером 28 марта он слишком хорошо понимал, что от него теперь ожидают не просто хорошего результата на переговорах с Прагой. От него ожидали кризиса. Генлейн стоял перед зеркалом в гостиничном номере и поправлял воротник рубашки. В дверь постучали.

— Войдите.

Появился Карл Герман Франк. Он вошёл быстро, с папкой в руке и тем выражением лица, которое Генлейн уже научился узнавать: Франк был недоволен чем-то ещё до того, как успевал начать разговор.

— Зал почти заполнен.

— Это хорошо.

— Люди ждут большего, чем очередной речи о равноправии.

Генлейн продолжал поправлять галстук.

— А что именно они ждут?

Франк усмехнулся.

— Вы прекрасно знаете.

— Я хочу услышать, как это сформулируете вы.

— Они хотят знать, когда Прага перестанет распоряжаться нами.

Генлейн посмотрел на него через зеркало.

— Сегодня?

— Почему нет?

— Потому что сегодня мы ещё являемся гражданами Чехословакии.

Франк пожал плечами.

— Это можно исправить.

Генлейн повернулся.

— Карл. Именно поэтому ты не будешь выступать вместо меня.

Франк улыбнулся, но в улыбке не было веселья.