До первого выстрела

Если британский посредник находил середину, середина могла оказаться никому не нужной уже на следующий день. Рансимен закрыл блокнот. За окном Прага была тёмной и тихой. Город выглядел безопасным. Он уже начинал понимать, насколько ненадёжно это впечатление. В Лондоне ждали его оценки. В Париже хотели использовать её как меру справедливого компромисса. В Праге надеялись доказать свою готовность уступать. В Судетах одни ждали автономии, другие — Германии, третьи боялись обеих сторон. А в Берлине существовало решение, о котором Рансимен не знал: если политические обстоятельства окажутся подходящими, Чехословакия должна быть уничтожена военной акцией. При таких условиях посредник мог найти идеальное соглашение. Оставался только один вопрос. Нужен ли был этот мир тем, кто обладал силой его разрушить?

Глава 14. Люди Канариса

13–17 августа 1938 года

У заговора долго не бывает имени. Сначала есть только люди, которые начинают задерживаться после служебных разговоров на несколько минут дольше, чем требуется. Один закрывает дверь, хотя раньше не закрывал. Другой, закончив говорить о документах, неожиданно спрашивает, что собеседник думает не о приказе, а о человеке, который его отдаёт. Третий перестаёт использовать фамилии по телефону. Четвёртый, услышав слишком прямую фразу, не возмущается — и этим уже отвечает. Никакой организации ещё нет. Нет списка участников. Нет командующего. Нет письменного плана. Но существует момент, после которого люди начинают узнавать друг друга. Летом 1938 года одним из мест такого узнавания стала военная разведка. Абвер. Служба, предназначенная для добывания чужих секретов, постепенно превращалась в пространство, где несколько офицеров и гражданских лиц пытались сохранить собственный секрет от государства, которому служили. Во главе стоял адмирал Вильгельм Канарис.

Невысокий, сдержанный, внешне почти незаметный рядом с людьми, любившими мундир как сценический костюм, он обладал редким качеством — умением слушать так, что собеседник до конца не понимал, услышал ли он одобрение, предупреждение или просто получил возможность договорить. Ганс Остер ненавидел эту манеру. И нуждался в ней. Утром 13 августа он вошёл в кабинет Канариса с папкой, которую не собирался открывать. Адмирал заметил это сразу.

— Если документ не нужен, зачем принесли?

Остер посмотрел на папку.

— Чтобы, если кто-нибудь войдёт, у нас был повод разговаривать.

— Тогда хотя бы положите перед собой.

Остер сел и сделал, как сказано. Канарис продолжал просматривать бумаги.

— Говорите.

— Четвёртое августа ничего не дало.

— Знаю.

— Бек проиграл.

— Он не собирал голосование.

— Именно поэтому проиграл хуже.

Адмирал поднял глаза.

— Объясните.

Остер наклонился вперёд.

— Все увидели, что генералы не выступят вместе только потому, что считают войну опасной.

— Это было понятно и раньше.

— Беку — нет.

— Теперь понятно.

— И что?

Канарис снова посмотрел в документ.

— Это нужно спросить у Бека.

Остер раздражённо произнёс:

— Он ещё думает об отставке.

— Имеет право.

— Один уйдёт — один придёт.

— Вероятно.

— Несколько уйдут — назначат несколько новых.

— Возможно.

— Вы можете хоть раз не оставлять себе запасное слово?

Канарис медленно поднял голову.

— Могу.

Пауза.

— Вы ведёте себя опасно.

Остер усмехнулся.

— Вот. Уже лучше.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Остер указал на закрытую дверь.

— Мы несколько месяцев обсуждаем, что Гитлер может втянуть Германию в войну. Теперь его собственная директива готовит эту войну. Бек сказал генералам, что она может быть катастрофой. Они согласились и разошлись по кабинетам.

Канарис ничего не ответил.

— Значит, расчёта недостаточно, — продолжил Остер. — Отставки недостаточно. Разговоров недостаточно.

— И?

— Нужен план.

— Для чего?

Остер помолчал.

— Для момента, когда он отдаст приказ.

Канарис положил карандаш.

— Какой приказ?

— Вы знаете.

— Хочу услышать.

Остер едва заметно улыбнулся. Он узнавал метод адмирала.

— Приказ о нападении на Чехословакию.

— Хорошо.

— Если такой приказ будет отдан, это должно стать сигналом.

— Для кого?

— Для тех, кто ещё способен остановить его.

— Каким образом?

Остер посмотрел на него.

— Арестовать Гитлера.

Тишина длилась недолго. Канарис не удивился. Возможно, это испугало Остера больше, чем удивление.

— Вы уже говорили это раньше, — произнёс адмирал.

— Теперь говорю как предложение.

— Нет.

— Почему?

— Потому что предложение отвечает хотя бы на второй вопрос.

— Какой?

— После первого.

Канарис откинулся назад.

— Хорошо. Гитлера нужно арестовать. Кто отдаёт приказ?

Остер молчал.

— Кто исполняет?

— Вицлебен может дать войска.

— Может?

— Имеет возможность.

— Это разные вещи.

— Поэтому с ним нужно говорить.

— Дальше.

— Берлинские части.

— Какие именно?

Остер назвал несколько возможных соединений и командиров, чьё расположение и личные взгляды позволяли хотя бы обсуждать их участие. Канарис слушал.

— СС?

— Изолировать ключевые объекты.

— Кто?

— Армейские части.

— Полиция?

— Нужен Гизевиус.

Адмирал слегка прищурился.

— Почему?

— Потому что он знает аппарат изнутри. Лучше нас.

— Рейхсканцелярия?

— Отдельная группа.

— Радио?

Остер замолчал.

— Вот.

Канарис снова взял карандаш.

— Вы хотите государственный переворот, а пока перечислили несколько фамилий и пожеланий.

— Поэтому я здесь.

— Нет.

Адмирал покачал головой.

— Вы здесь потому, что вам нужен человек, который скажет, что ваши пожелания уже стали планом.

Остер почувствовал раздражение.

— А вы будете ждать, пока план появится сам?

— Нет.

Канарис поднялся. Прошёл к окну.

— Но между человеком, который хочет действовать, и человеком, который способен действовать, есть неприятный период подготовки. Вы пытаетесь его перепрыгнуть.

— Времени мало.

— Тем более нельзя ошибиться.

— Если Гитлер отдаст приказ в сентябре, идеального плана не будет.

— Я не говорил об идеальном.

Канарис повернулся.

— Я говорил хотя бы о существующем.

Остер тоже встал.

— Тогда создадим.

Адмирал посмотрел на него долго.

— Сначала Вицлебен.

Остер замер. Это было почти согласие.

— Я поговорю.

— Не один.

— С кем?

— Гизевиус.

— Почему?

— Потому что генералам иногда полезно слышать не только другого генерала.

Остер кивнул. У двери Канарис добавил:

— И ещё.

— Что?

— Не говорите Вицлебену, что всё решено.

— Я никогда...

— Именно это вы делаете, когда хотите убедить человека.

Остер усмехнулся.

— А вы?

— Я стараюсь, чтобы человек сам решил, что уже убеждён.

Остер вышел. Через несколько секунд Канарис снова сел за стол. Перед ним лежали настоящие служебные бумаги. Разведывательные сообщения. Сводки. А где-то между ними уже существовал разговор об аресте главы государства. Никакой папки для него пока не было. И это было разумно.

* * *

Ганс Бернд Гизевиус не производил впечатления человека, которого военные привыкли считать необходимым для переворота. Он был моложе большинства генералов почти на поколение. Юрист. Бывший чиновник политической полиции. Человек, слишком хорошо знавший, как возникала гестапо, как полицейская структура постепенно превращалась в инструмент режима и как легко слова «государственная безопасность» меняли смысл, когда государство начинали отождествлять с одним политическим движением. Именно поэтому Остер хотел его видеть. Они встретились не в абвере. Остер выбрал квартиру знакомого, где разговор можно было представить обычным частным визитом. Гизевиус пришёл без опоздания. Первое, что он спросил после приветствия:

— Нас уже арестовывают или пока только обсуждаем?

Остер нахмурился.

— Почему?

— По вашему лицу.

— Садитесь.

— Значит, обсуждаем.

Он снял пиджак. Август стоял душным даже вечером.

— Канарис согласен?

— На что?

— На то, ради чего вы меня вызвали.

— Я ещё не сказал.

Гизевиус усмехнулся.

— Значит, согласен не полностью.

Остер решил не отвечать.

— Мне нужно понять полицию.

— Всю?

— Берлин.

— Для чего?

— Если армия выступит против Гитлера.

Улыбка исчезла. Гизевиус посмотрел на него внимательнее.

— Наконец.

— Не радуйтесь.

— Я не радуюсь.

— Похоже.

— Я несколько лет слушаю людей, которые говорят, что режим опасен. Обычно после этого они добавляют, что время ещё не пришло.

Остер сел напротив.

— Если будет приказ о нападении на Чехословакию, время придёт.

— Кто решил?

— Пока никто.

— Отлично.

— Именно поэтому и разговариваем.

Гизевиус откинулся на спинку кресла.

— Что нужно знать?

— Если военные части блокируют правительственный квартал, кто способен организовать сопротивление?

— СС.

— Очевидно.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Не в общем.

Гизевиус задумался.

— Полиция сложнее.

— Почему?

— Потому что армейские офицеры любят представлять её как единое ведомство.

— А это не так?

— Даже близко.

Он начал объяснять. Разные структуры. Разные начальники. Разные уровни лояльности. Люди, искренне преданные режиму. Люди, преданные должности. Люди, которые присоединятся к тому, кто к вечеру будет выглядеть победителем.

— Последних больше всего, — сказал Гизевиус.

— Вы уверены?

— В любой бюрократии.

— Значит, если армия действует быстро...

— Не заканчивайте.

Гизевиус поднял руку.

— Вот ошибка военных. Вы думаете, что приказ создаёт реальность.

— Часто создаёт.

— В казарме.

Он наклонился ближе.

— В политическом перевороте реальность создаёт уверенность. Кто первым убедит людей, что именно он представляет законную власть, тот получит половину аппарата без боя.

Остер задумался.

— Поэтому радио.

— Радио. Телефон. Министерства. И главное — объяснение.

— Какое?

Гизевиус пожал плечами.

— Зачем вы арестовали Гитлера?

— Чтобы предотвратить войну.

— Для вас достаточно.

— А для страны?

— Нет.

Остер нахмурился.

— Почему?

— Потому что страна видит человека, который вернул Рейнскую область, Австрию и работу миллионам, а вы говорите ей: мы арестовали его, потому что он собирался сделать следующий шаг.

— Шаг к мировой войне.

— Докажите.

Остер раздражённо сказал:

— Франция.

— Может быть.

— Британия.

— Может быть.

— Вы начинаете говорить как генералы.

— Потому что именно в этом они правы.

Гизевиус встал.

— Если Париж и Лондон ясно скажут, что нападение на Чехословакию означает европейскую войну, тогда ваш переворот получает объяснение.

— Мы спасаем Германию от войны.

— Да.

— А без этого?

— Вы группа офицеров, которые арестовали популярного канцлера, потому что испугались его внешней политики.

Остер молчал.

— Вот почему вам нужна не только армия, — продолжил Гизевиус. — Вам нужна внешняя реальность, которую невозможно объяснить очередным блефом.

— Именно за этим люди и должны ехать в Лондон.

— Кто?

Остер не ответил. Но кандидат уже существовал.

* * *

Эрвин фон Вицлебен встретил Остера и Гизевиуса без гостеприимства. Не потому, что не хотел их видеть. Потому что не любил разговоры, которым заранее придавали больше значения, чем они имели.

— Если вы пришли обсуждать настроение армии, не тратьте время, — сказал он после первых формальностей.

Остер снял перчатки.

— Пришли обсуждать Берлин.

Вицлебен поднял глаза. Гизевиус наблюдал. Командующий Третьим военным округом обладал тем, чего не имели многие заговорщики. Войсками. Именно поэтому его согласие было важнее десятка смелых разговоров.

— Что с Берлином? — спросил он.

— Если Гитлер отдаст приказ напасть на Чехословакию, армия должна остановить его.

Вицлебен некоторое время смотрел на Остера.

— «Армия»?

— Да.

— Какая?

Остер понял, что разговор пойдёт по канарисовской схеме.

— Части военного округа.

— Кто отдаёт приказ?

— Высшее командование.

— Кто именно?

— Браухич.

Вицлебен почти усмехнулся.

— Тогда приходите, когда он подпишет.

— Он может не подписать.

— Значит, нет приказа.

— Гальдер.

— Он ещё не начальник Генерального штаба.

— Будет.

Вицлебен перевёл взгляд на Гизевиуса.

— А вы зачем?

— Чтобы объяснить, что произойдёт с полицией, если вы всё-таки решитесь.

— Я ещё не решился.

— Поэтому я и здесь.

Вицлебен встал. На столе лежала карта Берлина. Не заговора. Обычная служебная карта военного округа. Но теперь все трое смотрели на неё иначе.

— Допустим, — сказал Вицлебен, — приходит приказ о войне.

Остер кивнул.

— Дальше?

— Браухич и Генеральный штаб заявляют, что приказ ведёт Германию к катастрофе.

— Он уже заявил?

— Бек заявлял.

— Бек собирается уходить.

— Именно поэтому нужен другой механизм.

Вицлебен резко повернулся.

— Вы хотите, чтобы армейские части арестовали фюрера без приказа главнокомандующего?

— Я хочу, чтобы существовала возможность.

— Это не ответ.

— Пока другого нет.

Вицлебен посмотрел на карту.

— Сколько у вас людей?

Остер не ответил.

— Вот.

Генерал постучал пальцем по столу.

— Вы говорите «мы», но «мы» не является воинской частью.

Гизевиус вмешался:

— Поэтому нужен человек, у которого она есть.

Вицлебен посмотрел на него холодно.

— Вы пришли меня завербовать?

— Нет.

— Плохо получается.

— Я пришёл объяснить, что полиция не остановит армию, если армия будет действовать как власть, а не как группа мятежников.

— Очень тонкое различие.

— В политике — решающее.

Вицлебен помолчал.

— И кто объявит нас властью?

Никто не ответил сразу. Генерал усмехнулся.

— Вот теперь дошли до главного.

Он сел.

— Хорошо. Допустим, Гитлер хочет войны. Допустим, Бек прав и Франция вступит.

Он посмотрел на Остера.

— А если нет?

— Что?

— Если Франция не вступит.

Остер нахмурился.

— Это риск.

— Нет.

Вицлебен говорил спокойно.

— Это всё.

Он указал на карту, но уже не Берлина, а Европы, лежавшую рядом.

— Если Гитлер прав и Запад снова отступит, что именно вы предлагаете мне сделать?

— Не ждать, пока он однажды ошибётся.

— Удобно.

— Это не аргумент.

— Тогда вот аргумент.

Вицлебен посмотрел на обоих.

— Рейнская область. Австрия. Каждый раз генералы говорили о риске. Каждый раз он оказывался прав.

— До первого поражения, — сказал Остер.

— Именно.

— Вы хотите дождаться поражения?

— Я хочу знать, что на этот раз это не очередная угроза, которой никто не ответит.

Гизевиус тихо спросил:

— Если Британия и Франция ясно заявят, что будут воевать?

Вицлебен сразу не ответил. Потом сказал:

— Тогда разговор другой.

Остер наклонился вперёд.

— Насколько другой?

— Настолько, чтобы я слушал дальше.

— А действовать?

— Не торопитесь.

Вицлебен встал.

— Все вы хотите от генерала одного и того же.

— Чего?

— Чтобы он совершил государственный переворот на основании дипломатического прогноза.

— Не прогноза.

— Пока именно.

Он посмотрел на Гизевиуса.

— Вы знаете англичан?

— Людей, которые знают.

— Тогда пусть привезут не сочувствие.

— А что?

Вицлебен ответил почти теми же словами, которые Бек слышал от других генералов:

— Ясность.

Он подошёл к окну.

— Если нападение на Чехословакию действительно означает войну с Западом, Гитлер ведёт Германию к катастрофе.

Пауза.

— Если Запад снова уступит, вы хотите, чтобы я сверг человека за победу.

Никто не возразил. Потому что именно эта формула объясняла всю слабость заговора. Не недостаток ненависти к риску. Не отсутствие людей. Не даже присяга. Им требовалось событие, которое превратит сопротивление из мятежа против успешного диктатора в попытку предотвратить очевидную национальную катастрофу. И это событие зависело не только от Германии.

* * *

В Лондоне примерно в те же дни вопрос о германской решимости обсуждали без всякого представления о том, насколько буквально несколько немецких генералов ждали британского ответа. На столе у Галифакса лежали сообщения из Берлина и Праги. Кадоган стоял у окна. Чемберлен читал первые впечатления миссии Рансимена.

— Я не вижу тупика, — сказал премьер.

— Пока, — заметил Кадоган.

Чемберлен посмотрел поверх очков.

— Вы специально?

— Простите.

Галифакс усмехнулся.

— Слово действительно стало опасным.

Чемберлен продолжил:

— Прага готова двигаться.

— Да.

— Судетские требования тоже не выглядят абсолютно невозможными, если речь действительно об автономии.

Кадоган повернулся.

— Вот главное «если».

— Что вы предлагаете? Исходить из того, что Гитлер уже решил уничтожить Чехословакию?

— Нет.

— Тогда?

— Проверять каждую уступку вопросом: приближает ли она соглашение.

Галифакс кивнул.

— Разумно.

Чемберлен положил бумагу.

— Рансимен именно этим и занимается.

Кадоган взял другой документ.

— Есть ещё германские сообщения.

— Какие?

— Военные круги недовольны.

Премьер посмотрел внимательнее.

— Насколько серьёзно?

— Невозможно сказать.

— Опять слухи?

— Не только.

— Кто?

Кадоган помолчал.

— Люди вокруг армии и консервативных кругов. Некоторые считают войну против Чехословакии безумием.

Чемберлен усмехнулся.

— Это не делает их друзьями Британии.

— Никто не говорил.

Галифакс добавил:

— И не делает демократами.

— Тем более.

Чемберлен встал.

— Я не собираюсь строить британскую политику на надежде, что немецкие генералы свергнут собственного канцлера.

— Разумеется.

— Мы уже видели германских консерваторов, которые возмущаются методом Гитлера и поддерживают половину его целей.

Кадоган кивнул.

— Это верно.

— Тогда что именно от нас хотят эти люди?

Ответа не было. Пока британцы имели только фрагменты. Разговоры. Намеки. Предупреждения. Не план.

— Если они действительно существуют, — сказал Чемберлен, — пусть сначала покажут, что способны что-то сделать.

Кадоган посмотрел на него.

— Возможно, они ждут того же от нас.

— Чего?

— Доказательства, что Германия столкнётся с войной.

Премьер резко повернулся.

— И ради того, чтобы немецкие генералы почувствовали себя увереннее, я должен дать обязательство начать европейскую войну?

— Я не сказал.

— Но логика именно такая.

Галифакс вмешался:

— Невилл, логика может быть обратной. Твёрдое предупреждение способно сделать войну менее вероятной.

— Или сделать невозможным отступление.

— Да.

Они снова пришли к тому же. Каждый инструмент мира имел противоположное применение. Жёсткость могла сдержать Гитлера. И могла запустить цепь мобилизаций. Уступка могла снять повод. И могла убедить Берлин, что давление работает. Чемберлен подошёл к карте.

— Именно поэтому я хочу фактов, а не германских заговорщиков.

— Скоро, возможно, получите, — сказал Кадоган.

— Что?

Тот посмотрел на бумаги.

— Люди из Германии ищут способ поговорить с нами напрямую.

Премьер не ответил. Это было ещё слишком неопределённо. Но через несколько дней неопределённость получит имя. Эвальд фон Клейст-Шменцин.

* * *

В Париже о немецких генералах знали ещё меньше. Там обсуждали другое. 17 августа пришли сведения о встрече представителей чехословацкого правительства и Судетской немецкой партии. Разрыв между позициями оставался слишком велик. Бонне прочитал телеграмму дважды.

— Плохо.

Даладье сидел напротив.

— Почему?

— Потому что время идёт.

— Это я вижу.

— Рансимен не может бесконечно держать обе стороны за столом.

— И не должен.

Бонне поднял голову.

— Что значит «не должен»?