До первого выстрела

Советско-чехословацкий договор давал политический ответ и одновременно создавал ограничение. Москва была обязана помогать при выполнении условий пакта, но чехословацко-советская система была связана с Францией: советское участие предполагалось вместе с французским. Кроме того, между Советским Союзом и Чехословакией не существовало общей границы. Любая крупная сухопутная помощь немедленно превращалась из вопроса союзнической воли в вопрос Польши, Румынии, железных дорог, транзита и воздушных коридоров. Польская позиция уже выглядела наиболее трудной; Варшава не собиралась спокойно видеть Красную армию на своей территории. Румынский вариант оставался предметом переговоров и военного планирования, но не превращался от этого в готовый коридор, которым можно воспользоваться по приказу за одну ночь.

После аншлюса Сергей Александровский, советский представитель в Праге, был вызван в Москву. Его слушали не только в Наркомате иностранных дел. Вопрос обсуждался на уровне Сталина, Ворошилова, Литвинова, Молотова и Кагановича. Александровскому разрешили заверять Бенеша в серьёзности советских обязательств и в готовности армии и авиации действовать при возникновении предусмотренной договором ситуации. Но даже внутри Москвы существовала граница, которую не следовало стирать красивыми обещаниями: Чехословакии не должны были внушать, будто СССР способен легко заменить всю западную систему союзов и в одиночку решить задачу, для которой не имел общей границы. Советская линия была реальной. Но она была линией коллективного действия, а не обещанием чудесного спасения.

Но весной 1938 года именно эти качества начинали становиться уязвимостью. Потому что против него действовал человек, который не считал компромисс целью переговоров. Для Гитлера переговоры были ещё одним способом наступления. В этом заключалась разница, которую европейские дипломаты понимали постепенно и каждый в своё время. Бенеш понимал её уже достаточно хорошо, но даже понимание не давало ответа на главный вопрос: что делать стране, которая не может позволить себе ни капитуляцию, ни войну в одиночку? Чехословакия не была беззащитной. Она обладала армией, развитой промышленностью, современной системой обороны, собственным производством вооружений. Заводы Шкода давали стране и её армии то, чего многим меньшим европейским государствам приходилось добиваться за рубежом. На германском направлении строились мощные укрепления. Мобилизационные планы существовали не только на бумаге. Офицеры знали, какие рубежи должны занимать их части. Но военная сила Чехословакии имела одно неприятное свойство: её можно было реализовать только в определённой международной обстановке. Страна имела договор с Францией. Она имела отношения с Советским Союзом, помощь которого была связана с действиями Франции. Но ни один договор не мог сам по себе остановить танк. Договор становился силой только тогда, когда другая сторона была готова выполнить его. Вот этого Бенеш не мог знать наверняка.

Через несколько дней после аншлюса в чехословацком военном ведомстве карты разложили уже иначе. Офицеры измеряли новые расстояния, смотрели на Моравию, Брно, коммуникации, на южные направления, которые прежде имели совсем другую степень угрозы. Страна, и до того имевшая неудобную вытянутую форму, после присоединения Австрии к Германии оказалась в ещё более тяжёлом стратегическом положении. Один из штабистов провёл карандашом вдоль новой германской границы, остановился и некоторое время смотрел на карту.

— Нам придётся держать больше сил на юге, — сказал он.

— За счёт запада? — спросил другой.

— Если придётся.

— Прекрасный выбор.

— Война вообще редко предлагает хорошие.

Ему было достаточно нескольких секунд, чтобы понять то, для чего политикам потребуются месяцы переговоров. Оборонять Чехословакию теперь стало труднее. Не невозможно — именно труднее. В таких различиях и живёт военная реальность. Но главная угроза исходила пока не от танков. Она исходила из собственных граждан республики. В приграничных областях проживали миллионы немцев. Они называли эти земли своей родиной задолго до появления Чехословакии. Их города имели немецкие названия, их семьи поколениями жили в Богемии и Моравии, их промышленники строили фабрики, ремесленники передавали мастерские детям, учителя преподавали немецким детям на немецком языке. Чехословацкое государство не придумало немецкое население Судет. Так же как Гитлер не придумал существовавшие там противоречия. Именно поэтому происходящее было опаснее простой внешней агрессии. У конфликта была настоящая почва. После распада Австро-Венгрии немецкое население оказалось меньшинством в новом государстве, центр которого находился в Праге. Многие так и не приняли новую национальную конструкцию как свою. Они помнили времена, когда немецкий язык и немецкая культура занимали совсем другое положение. Они болезненно воспринимали назначение чешских чиновников, земельную реформу, изменения в административной системе, необходимость приспосабливаться к государству, которое называло себя чехословацким. Экономический кризис ударил по промышленным приграничным районам особенно тяжело. Закрывались предприятия. Люди теряли работу. В семьях, где ещё недавно обсуждали цены на уголь и заработок, всё чаще говорили о Праге.

Политическое недовольство обладает способностью искать лицо, которому можно предъявить счёт. Конрад Генлейн это понимал. Он не создал раздражение судетских немцев. Он научился его собирать. К середине тридцатых годов его партия превратилась в огромную политическую силу. Для многих немецких избирателей она становилась не просто партией, а способом заявить, что они существуют, что Прага не может бесконечно разговаривать с ними как с меньшинством, которое должно быть благодарно уже за то, что ему позволяют сохранять язык и культуру. Но после прихода Гитлера к власти в Германии смысл этой политики начал меняться. Совсем рядом существовал рейх — рейх, который объявлял себя государством всех немцев, который становился сильнее и только что поглотил Австрию. После 12 марта вопрос, до того казавшийся опасным предположением, начал звучать почти естественно: если австрийские немцы смогли оказаться внутри Германии, почему судетские должны оставаться снаружи? На площадях и в пивных Судетской области этот вопрос формулировали проще, чем в дипломатических записках. На работе люди осторожно спрашивали друг друга, что теперь будет. Дома разворачивали карты. Кто-то радовался, кто-то тревожился. Кто-то действительно мечтал о Германии. Другие хотели прежде всего автономии и уважения к немецкому населению. Были и те, кому сама мысль о нацистском рейхе внушала отвращение. Немецкий язык не делал человека национал-социалистом. Среди судетских немцев существовали социал-демократы, католики, либералы, люди, которые смотрели на происходящее в Австрии и слишком хорошо понимали цену лозунга национального единства.

Но весной 1938 года их голоса становились слабее. Победа всегда усиливает победителя даже за пределами его территории. После Австрии Гитлер сделался убедительнее не потому, что его аргументы стали разумнее, а потому, что за ними теперь стоял результат. Он обещал объединять немцев — и объединял. Обещал уничтожить ограничения Версаля — и уничтожал. Говорил, что западные державы не посмеют остановить Германию, — и пока они не останавливали. Для человека, потерявшего работу в каком-нибудь пограничном промышленном городе, сложные рассуждения о коллективной безопасности были менее убедительны, чем поезда из Германии, газеты из Германии и фотографии толп в Вене. Сила всегда производит собственные доказательства. В Праге это чувствовали. Премьер-министр Милан Годжа считал, что национальный вопрос нельзя бесконечно оставлять в нынешнем состоянии. Он давно искал способы изменить систему отношений с меньшинствами. Но любое предложение сталкивалось с двойным препятствием.

— Если уступить слишком мало, Генлейн скажет, что Прага не хочет слышать немцев, — сказал он Бенешу на одном из совещаний.

— А если слишком много, — ответил президент, — мы создадим территорию, политически управляемую из Берлина.

— После Австрии этот риск уже нельзя считать теоретическим.

— Я и не считаю.

После аншлюса эта дилемма стала почти неразрешимой. Ещё хуже было то, что никто уже не мог определить, чего действительно хочет Генлейн: автономии, равенства, особого статуса, федерализации или теперь уже присоединения к рейху? Ответ зависел не только от самого Генлейна. В конце марта его вызвали в Берлин. Поезд шёл через страну, переживавшую один из наиболее триумфальных периодов своей недавней истории. На станциях висели флаги. Газеты продолжали писать об Австрии. Фотографии Гитлера в Вене печатались снова и снова, будто одного изображения было недостаточно для доказательства того, что произошло. Генлейн смотрел на всё это совсем иначе, чем обычный пассажир. Для него успех рейха означал прежде всего изменение собственного положения. Ещё недавно он был лидером крупной партии внутри Чехословакии, человеком, которого Прага вынуждена учитывать. Теперь за ним стояла Германия. Но это покровительство не было бесплатным. Поддержка сильного государства редко оставляет слабому союзнику полную свободу. В Берлине 28 марта Генлейн встретился с Гитлером. Позднее смысл этой встречи станет понятен гораздо лучше, чем многим современникам весной 1938-го. Внешне речь могла идти о положении судетских немцев, о тактике партии, об отношении к чехословацкому правительству. Но за такими словами скрывалось принципиальное решение. Компромисс не должен был завершить кризис. Требования следовало строить так, чтобы удовлетворение одного открывало дорогу следующему. Прага не должна была получить возможность сказать: мы договорились.

Генлейн оказался перед человеком, который ещё несколько лет назад представлялся даже многим немецким консерваторам шумным политическим авантюристом, а теперь распоряжался судьбами государств. Гитлеру не требовалось объяснять тонкости национальной политики Чехословакии. Его интересовало другое: можно ли превратить существующее недовольство в рычаг, заставить Прагу делать уступки, которые будут выглядеть недостаточными уже в момент их принятия, создать ситуацию, при которой Чехословакия окажется виновной независимо от того, что предпримет.

— Если они откажут, — сказал Гитлер, — мы получим доказательство угнетения немцев.

Генлейн молчал.

— Если согласятся, потребуете больше.

— А если согласятся и на это?

Гитлер посмотрел на него почти с раздражением.

— Тогда вы ещё плохо понимаете задачу.

Если Прага применит силу против беспорядков — появятся рассказы о чешском терроре. Если не применит — власть государства в приграничных районах начнёт разрушаться. Это была политика, в которой противнику оставляли выбор только между плохими решениями. Генлейн вышел после встречи не просто лидером собственной партии. Он становился частью гораздо большей игры. Возможно, именно здесь проходила та незаметная граница, после которой политик перестаёт представлять недовольство людей и начинает использовать этих людей в интересах чужого государства. Сам он, вероятно, объяснял происходящее иначе. Человек редко признаётся себе, что превратился в инструмент. Гораздо легче считать, что мощь союзника наконец позволит добиться того, чего раньше не удавалось добиться собственными силами. На следующий день переговоры продолжились уже в окружении германской дипломатии. Механизм начал складываться. В Праге об этом во всей полноте ещё не знали. Но чувствовали изменение почти физически. Тон Судетской немецкой партии становился увереннее. После Австрии осторожность исчезала. В небольших городах возле германской границы партийные собрания собирали всё больше людей. Символика, прежде использовавшаяся осторожнее, становилась заметнее. Молодёжь маршировала увереннее. Газеты всё чаще противопоставляли слабость Праги силе рейха.

Чехи, жившие в тех же городах, начинали смотреть на соседей иначе. Так начинается распад общества задолго до того, как появляются солдаты. Сначала человек слышит, что сосед голосует за другую партию. Потом узнаёт, что сосед хочет автономии. Потом — что автономия должна быть такой, при которой решения Праги почти перестанут действовать. Потом замечает у него значок, который слишком похож на символику государства за границей. Потом перестаёт обсуждать с ним политику. Потом перестаёт здороваться. А однажды обнаруживает, что они уже считают друг друга представителями разных сторон будущего конфликта. В одной из школ приграничного города дети всё ещё сидели за соседними партами. Один говорил дома по-чешски, другой по-немецки. На перемене они могли драться из-за мяча, обмениваться карандашами, списывать друг у друга задачи и совершенно не понимать, почему взрослые всё чаще спрашивают, кто они. Но дома родители уже слушали разные радиостанции. Это различие было важнее языка. Немецкое радио говорило о притеснениях, пражское — о необходимости сохранить государственное единство. Каждая сторона выбирала те факты, которые подтверждали её страх. И постепенно страх становился политической программой.

Бенеш получал доклады. Он читал их внимательно, иногда возвращаясь к уже просмотренной странице. Его раздражали не плохие новости сами по себе, а отсутствие ясного решения. Репрессии против Судетской немецкой партии могли дать Берлину именно тот повод, которого там ожидали. Безграничные уступки могли разрушить государство без войны. Оставить всё как есть было уже невозможно. Он искал третью возможность. В этом была его природа. Бенеш почти всегда искал третью возможность: переговоры, посредничество, гарантии, комбинацию международных обязательств, внутренней реформы и времени. Ему казалось, что если суметь разделить реальные жалобы судетских немцев и политические цели Берлина, кризис ещё можно вернуть в рамки внутренней политики. Проблема заключалась в том, что Берлин как раз стремился не позволить ему сделать это. Гитлер тоже смотрел на карту. Но его карта отличалась от карты Бенеша. На ней Чехословакия выглядела не просто соседним государством. Она была препятствием. Её географическое положение вклинивалось в германское пространство. Её союз с Францией превращал её в потенциального противника. Её промышленность имела военную ценность. Её укрепления создавали проблему для наступления. И, что особенно раздражало Гитлера, само существование успешной Чехословакии противоречило его представлению о Центральной Европе. Здесь существовало многонациональное демократическое государство, возникшее после поражения Германии и распада империй. Для него это было не только политическим фактом — напоминанием о мире, который он хотел уничтожить.

После Австрии Чехословакия стала казаться ещё более одинокой. Но пока Гитлер не спешил. Успех способен научить человека не только самоуверенности, но и терпению, если он обнаруживает, что противник постепенно уступает без применения силы. Берлин мог ждать. Судетский вопрос работал сам. Каждая демонстрация, каждый спор между немецким муниципалитетом и чехословацкими властями, каждое столкновение, каждый неосторожный приказ полиции превращались в материал. Геббельсовская пропаганда умела работать с такими материалами. Для неё не существовало сложного государства, где разные национальности десятилетиями пытались жить внутри общей политической конструкции. Существовало только простое изображение: немцы страдают, Прага угнетает их, Германия наблюдает, фюрер не оставит немцев в беде. Простые истории всегда распространяются легче сложных. В Париже чехословацкую проблему обсуждали без всякого желания превращать её во французскую. Французские обязательства перед Прагой существовали, и отрицать это было невозможно. Но за юридическими формулировками начинались вопросы, на которые никто не хотел отвечать слишком быстро: как именно Франция должна воевать за Чехословакию? Начинать наступление против Германии? Когда? Какими силами? Как поведёт себя Великобритания? Что сделает Италия? Как отреагирует Польша? Возможно ли участие Советского Союза? И каким образом советские войска вообще смогут добраться до Чехословакии, не имея общей границы?

Политические договоры выглядели гораздо убедительнее до того момента, когда военным приходилось переводить их на язык железнодорожных графиков. Генеральные штабы всегда уничтожают часть дипломатических иллюзий. Во Франции ещё жила память о Вердене — не как памятник, а как личный опыт. Министры, генералы, депутаты видели ветеранов на улицах. В каждом городе находились памятные доски с именами погибших. В каждой семье могли назвать человека, который не вернулся. Когда французский политик говорил «мы обязаны выполнить союзнические обязательства», за этой фразой стояли дивизии, а дивизии означали людей. Поэтому желание найти компромисс с Германией не обязательно рождалось из симпатии к Гитлеру. Чаще оно рождалось из воспоминания о том, что происходит, когда компромисс найти не удаётся. В Лондоне рассуждали похоже, но география давала британцам роскошь большей отстранённости. Чехословакия была далёкой страной в центре Европы. Миллионы британцев едва могли показать Судетскую область на карте. И тем не менее именно судьба этой далёкой полосы земли всё быстрее превращалась в вопрос, который мог решить, будут ли британские мужчины снова мобилизованы для войны на континенте.

Невилл Чемберлен ещё не знал, что через несколько месяцев будет трижды летать в Германию из-за страны, в которой прежде никогда не бывал. Пока он искал возможность более широкого урегулирования. Если устранить причины германского недовольства, если исправить то, что даже многие британцы считали несправедливостями послевоенного устройства, если дать Германии разумное место в Европе, то, возможно, у Гитлера исчезнут основания для дальнейшего давления. Это была логика не глупого человека. Именно поэтому её будущая неудача окажется настолько важной. Ошибки опаснее всего тогда, когда строятся на разумных исходных предположениях. Германия действительно имела основания быть недовольной частью Версальского порядка. Немцы действительно жили вне границ рейха. Судетские немцы действительно имели собственные политические требования. Чехословакия действительно не была государством без национальных противоречий. Но из каждого верного наблюдения можно сделать неверный вывод. Чемберлен пока надеялся, что проблема имеет конечное решение. Гитлер уже понимал, что конечного решения не хочет.

В Берлине в это время происходило ещё одно, пока почти незаметное изменение. Военные всё чаще смотрели не только на Чехословакию, но и друг на друга. Людвиг Бек не устраивал заговоров. Пока. Его работа состояла в другом. Он должен был оценить, способна ли германская армия выполнить политическую задачу, если такая задача будет поставлена. И чем больше он думал о возможной войне против Чехословакии, тем меньше ему нравились ответы. Чехословацкая армия не была австрийской. Её укрепления не были декорацией. Её солдаты получили бы приказ стрелять. Франция могла вступить в войну. Если вступит Франция, неизбежно возникал вопрос о Британии. Немецкие западные укрепления ещё далеко не давали того чувства безопасности, какое впоследствии будут связывать с Западным валом. Германская армия быстро росла, но быстрый рост сам по себе создавал проблемы. Новые формирования требовали обученных офицеров, сержантов, техники, связи, транспорта. Цифра количества дивизий на бумаге могла впечатлять политика и совершенно не удовлетворять начальника Генерального штаба.

Аншлюс дал Беку неприятный урок — не тот, который извлёк Гитлер. Гитлер увидел, что риск оправдался. Бек увидел, насколько легко политическая победа способна скрыть военные недостатки. Теперь эти два человека смотрели на Чехословакию и видели противоположное. Гитлер видел возможность. Бек — опасность. Между ними пока не было открытого конфликта, но он уже существовал в самой логике их мышления. Гитлер исходил из того, что противники отступят. Бек обязан был исходить из того, что они могут не отступить. Для политика вероятность могла быть достаточным основанием для риска. Для военного профессионала вероятность поражения означала необходимость готовиться именно к худшему варианту. Весной 1938 года эти различия ещё можно было обсуждать в форме служебных замечаний. Через несколько месяцев они заставят Бека поставить вопрос, который немецкий генерал не должен был ставить себе в нормальном государстве: обязан ли он подчиняться приказу, если убеждён, что приказ приведёт страну к катастрофе? Пока до этого было далеко. В начале апреля Европа наслаждалась весной. В Праге на набережных Влтавы становилось люднее. Кафе выставляли столики наружу. Над городом поднимались шпили соборов, туристы переходили Карлов мост, студенты спорили в кофейнях. На Пражском граде менялся караул. Газетные киоски были полны заголовков об Австрии и судетских немцах, но человек обладает удивительной способностью привыкать даже к тревоге, если она не превращается в выстрел.

Жизнь продолжалась — именно так она всегда продолжается перед катастрофами. Люди покупали обувь, назначали свадьбы, искали квартиры, ругались из-за денег, водили детей в школу, слушали музыку, строили планы на лето. На заводах выполняли заказы. На границе солдаты проверяли укрепления. В министерствах готовили документы. А где-то в Берлине уже думали о том, каким должно быть требование, которое Прага не сможет принять. Не потому, что требование само по себе было бессмысленным. Это было бы слишком просто. Лучше всего работало требование, которое выглядело справедливым ровно до той черты, за которой начиналось разрушение государства. Генлейн вернулся из Германии другим. Не внешне. Он по-прежнему мог говорить о правах немецкого населения, о равенстве, о необходимости исправления несправедливостей. Он не объявил, что намерен разрушить Чехословакию. Такое заявление сделало бы положение слишком ясным. Политическая тактика требовала обратного. Нужно было оставаться человеком, с которым Прага обязана вести переговоры, и одновременно делать так, чтобы переговоры не завершались. Чешская сторона должна была постоянно выглядеть недостаточно уступчивой.

При этом внутри Судетской немецкой партии существовали разные люди. Не каждый активист партии понимал окончательные цели Берлина. Не каждый избиратель, голосовавший за Генлейна, голосовал за уничтожение республики. Многие хотели большего национального самоуправления и действительно считали, что именно сильная партия заставит Прагу наконец услышать их. Это делало происходящее ещё трагичнее. Большая политика часто использует людей, которые голосуют за одну цель, чтобы добиться совершенно другой. Генлейн готовился к партийной конференции в Карлсбаде. Там должна была появиться программа требований. Формулировки обсуждались, выверялись. Каждая из них могла быть представлена как защита национальных прав. Но вместе они образовывали политическую конструкцию, которая должна была поставить Прагу перед почти невозможным выбором. Бенеш тоже готовил предложения. Его люди искали формулу, способную удовлетворить хотя бы умеренную часть судетских немцев и одновременно сохранить единство государства. Иногда две стороны переговоров действительно ищут точку соприкосновения. Весной 1938 года происходило нечто иное. Прага искала точку, в которой можно остановиться. Берлин искал способ не дать остановиться нигде.

В середине апреля Бенеш однажды задержался в кабинете дольше обычного. За окнами уже темнело. На столе лежали доклады, проекты реформ, сведения из приграничных районов, сообщения дипломатических представительств. Их было столько, что сама масса бумаги создавала иллюзию контроля. Если событие описано в документе, оно кажется управляемым. Бенеш устало снял очки. Перед ним находились цифры немецкого населения в отдельных районах, результаты прошлых выборов, сведения о партийных организациях, обзоры германской прессы. В каждом документе содержался небольшой кусок проблемы. Ни в одном не было решения. Он прекрасно понимал, что многие требования немецкого населения нельзя просто объявить выдумкой Берлина. Это было бы и глупо, и опасно. Но понимал и другое: после аншлюса каждое внутреннее решение Чехословакии немедленно становилось предметом германской внешней политики. Раньше спор шёл между Прагой и собственными гражданами. Теперь за спиной части этих граждан стояла держава, которая только что доказала способность уничтожить соседнее государство без войны.

Бенеш снова надел очки и посмотрел на карту. Граница тянулась огромной дугой. На ней находились укрепления. Значительная часть их располагалась именно в районах с немецким населением. Это было географическое проклятие. Предоставить этим районам далеко идущую политическую автономию означало передать особый статус территории, на которой строилась главная оборонительная система страны. Отказать означало дать Генлейну возможность объявить, что Прага никогда не признает равноправия немцев. На карте решения выглядели ещё хуже, чем в политических документах. Возможно, именно тогда Бенеш особенно ясно почувствовал, насколько мало у маленького государства бывает по-настоящему хороших решений. Великие державы могли ошибаться и исправлять ошибку позже. Чехословакия могла ошибиться один раз. В Берлине Гитлер тоже не видел необходимости торопиться. Австрия была его. Запад не вмешался. Французское правительство было занято внутренними трудностями. Британия хотела переговоров. Италия становилась союзником. Судетская немецкая партия усиливалась сама. Зачем начинать войну сегодня, если можно заставить противника слабеть до войны?