До первого выстрела

— Мне тоже.

Чемберлен раздражённо провёл рукой по столу.

— Именно поэтому она опасна.

Галифакс слегка приподнял бровь.

— Потому что понятна?

— Потому что может стать автоматической.

Он встал.

— Германия входит в Чехословакию. Франция вступает из-за договора. Британия вступает из-за Франции. И через неделю весь континент горит потому, что цепочка обязательств оказалась сильнее способности людей остановиться.

— Вы описали 1914 год, — сказал Кадоган.

Чемберлен повернулся.

— Именно.

— Но здесь есть отличие.

— Какое?

— В 1914-м Германия тоже утверждала, что вынуждена реагировать на чужую мобилизацию.

Премьер нахмурился.

— И?

— Если сейчас мы покажем Берлину, что Франция останется одна, это тоже повлияет на расчёт.

Галифакс кивнул.

— Слабость обязательства может быть не менее опасной, чем его автоматизм.

Чемберлен некоторое время смотрел на обоих.

— Вы предлагаете дать французам гарантию?

Кадоган ответил осторожно:

— Я предлагаю, чтобы в Берлине не были уверены в обратном.

— Это дипломатическая формулировка.

— Мы в Форин-офисе.

Чемберлен невольно усмехнулся. Но вопрос остался. Он подошёл к окну. Внизу двигался Лондон — автобусы, такси, пешеходы. Один из крупнейших городов мира жил обычным летом. Люди собирались в отпуск, обсуждали крикет, цены, погоду. Любое обещание, которое он сейчас даст французскому премьеру, в случае войны будет оплачено этими людьми. Не самим Чемберленом. Не дипломатами. Не красивой фразой о чести Британии. Именно поэтому он так не любил слова, которые невозможно было взять обратно.

— Если Франция окажется жертвой неспровоцированной германской агрессии вследствие выполнения своих обязательств, — произнёс он медленно, — Британия не сможет относиться к этому безразлично.

Галифакс посмотрел на Кадогана. Тот ничего не сказал.

— Этого достаточно? — спросил Чемберлен.

— Для французов? — уточнил Кадоган.

— Да.

— Они услышат больше, чем вы сказали.

Премьер резко повернулся.

— Почему?

— Потому что им нужно больше.

Галифакс задумчиво добавил:

— А Берлин, возможно, услышит меньше.

Чемберлен раздражённо вздохнул.

— Значит, дипломатия состоит в том, что каждый слышит именно то, что ему необходимо?

— В плохие периоды — довольно часто.

Премьер вернулся к столу.

— Я не дам автоматической гарантии.

— Никто не предлагает.

— И не позволю французам использовать Британию как основание для жёсткости, которая закроет путь переговорам.

— Согласен.

— Но Германия тоже не должна считать, что Францию можно атаковать косвенно через Чехословакию и оставить одну.

Галифакс кивнул. В письме, которое уйдёт в Париж, формулировки будут осторожнее этой фразы. И именно поэтому их потом можно будет толковать по-разному.

* * *

В Париже ответ Чемберлена читали почти с облегчением. Бонне — быстрее. Даладье — осторожнее.

— Вот, — сказал министр иностранных дел. — Я говорил.

Даладье поднял глаза.

— Что именно?

— Англичане будут с нами.

— Где написано?

Бонне раздражённо ткнул пальцем в бумагу.

— Здесь.

— Там написано не это.

— Смысл очевиден.

— Для вас.

— Эдуар, если Германия нападёт, Франция выступит. Британия прекрасно понимает, что потом не сможет остаться в стороне.

— «Не сможет» — ваша формулировка.

— А вы считаете, сможет?

Даладье не ответил сразу. Нет. В этом заключалась проблема. Он тоже полагал, что в случае большой европейской войны политическое положение Британии в конечном счёте заставит её действовать. Но между предположением и гарантией лежало всё то пространство, которое отделяет дипломатический расчёт от солдатской могилы.

— Я считаю, — сказал он, — что они сами пока не хотят связывать себе руки.

Бонне усмехнулся.

— А кто хочет?

— Мы уже связаны.

— Договором с Прагой.

— Именно.

Бонне прошёлся по кабинету.

— Тогда тем более нужно использовать британскую поддержку для давления на чехов.

Даладье резко посмотрел на него.

— Опять?

— Конечно.

— Как из британской поддержки Франции вы получили необходимость давить на Прагу?

— Очень просто. Теперь у нас больше уверенности, что в случае крайней необходимости мы не останемся одни. Значит, можем требовать от Бенеша сделать всё, чтобы до крайней необходимости не дошло.

Даладье несколько секунд молчал. Логика была безупречной. И в этом её опасность. Каждое новое подтверждение солидарности Запада превращалось не только в средство сдерживать Германию. Оно превращалось и в средство давить на Чехословакию, чтобы та не заставила союзников проверять эту солидарность войной.

— Что именно вы хотите от Праги? — спросил он.

— Настоящей автономии.

— Они предлагают.

— Недостаточно.

— Генлейн всегда сможет сказать «недостаточно».

— Значит, пусть Рансимен или другой посредник определит, что разумно.

Даладье нахмурился.

— Британский посредник?

— Почему нет?

— Потому что это французский союзник.

— Именно поэтому французский посредник будет выглядеть хуже.

Даладье усмехнулся.

— Прекрасно. Мы имеем договор, который боимся выполнять, и поэтому просим государство без договора объяснить нашему союзнику, сколько он должен уступить.

Бонне вспыхнул.

— Вы намеренно всё искажаете.

— Нет.

Премьер устало сел.

— Я просто хочу услышать это без дипломатических слов.

Они замолчали. Через несколько минут Бонне сказал тише:

— Я тоже воевал в предыдущую войну, Эдуар.

Даладье поднял глаза.

— Я знаю.

— Не надо говорить со мной так, будто желание избежать новой — трусость.

— Я этого не говорил.

— Постоянно подразумеваете.

— Нет.

Даладье покачал головой.

— Я боюсь другого. Что наше желание избежать войны станет настолько очевидным, что Берлин начнёт рассчитывать на него как на постоянную величину.

Бонне посмотрел в сторону окна.

— А если мы скажем обратное и война начнётся именно потому, что никто не сможет отступить?

— Вот поэтому я всё ещё разговариваю с вами.

На этот раз оба улыбнулись. Слабо. На несколько секунд. Потом снова посмотрели на бумаги. Франция хотела двух противоположных вещей одновременно: чтобы Прага была достаточно уступчивой; и чтобы Берлин был достаточно напуган французской решимостью. Для первой цели требовалось показать чехам предел союзной поддержки. Для второй — убедить немцев, что предела нет. Такой баланс невозможно было сохранять бесконечно.

* * *

16 июля Бек закончил записку. Он прочитал её утром. Потом после обеда. После третьего прочтения вызвал Браухича. Главнокомандующий пришёл не сразу. Когда вошёл, Бек не предложил кофе. Это заметили оба.

— Что на этот раз?

Бек протянул бумаги.

— Прочтите здесь.

— Почему?

— Потому что хочу услышать ответ сразу.

Браухич сел. Читал долго. На первой странице лицо оставалось почти без выражения. На второй появилась складка между бровей. На третьей он остановился. Перечитал несколько строк. Поднял глаза.

— Это уже не военная оценка.

— Почему?

— Вы пишете о пределах повиновения.

— Да.

— Какое это имеет отношение к плану операции?

— Прямое.

Браухич отложил лист.

— Объясните.

Бек сел напротив.

— Мы неделями доказываем, что война может привести Германию к катастрофе.

— Может.

— Если вывод верен, что из него следует?

— Что политическое руководство должно это учитывать.

— А если не учитывает?

— Мы предупреждаем.

— Предупредили.

Браухич раздражённо сказал:

— Не повторяйте.

— Тогда ответьте.

Тот снова взял бумаги.

— Вы пишете, что военный руководитель не может прикрываться безусловным послушанием, если его знание и совесть говорят против приказа.

— Да.

— Это призыв к неповиновению.

— Нет.

— А что?

— Призыв принять ответственность до того, как приказ станет фактом.

— Словесная игра.

— Нет.

Бек наклонился ближе.

— Я предлагаю остановить приготовления к войне и сообщить Гитлеру, что высшее командование считает её в нынешних условиях недопустимой.

— А если он откажется?

— Тогда каждый должен решить, может ли оставаться на должности.

Браухич резко откинулся.

— Вот.

— Что?

— Наконец.

Он положил документ на стол.

— Вы всё-таки пришли к отставке.

— Да.

Слово прозвучало спокойно. Без пафоса. Именно от этого оно стало весомее.

— Своей?

— Если потребуется.

— Это ваше дело.

— Нет.

Бек покачал головой.

— Моя одна ничего не изменит.

Браухич уже знал продолжение.

— Вы хотите всех.

— Хочу, чтобы высшие командующие выступили вместе.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что не все согласны.

— Пусть скажут.

— Потому что армия не предъявляет ультиматум верховному главнокомандующему.

— Если речь идёт о войне, которую сама армия считает катастрофической?

— Тем более.

Бек удивлённо поднял глаза.

— Почему «тем более»?

— Потому что иначе любой следующий политический конфликт будет решаться вопросом: поддержат ли генералы канцлера.

— И что?

— Это конец государства.

— Нет.

Бек впервые повысил голос.

— Конец государства — когда один человек может начать войну, зная, что все вокруг считают её гибельной, только потому, что уверен в их повиновении.

В комнате стало тихо. Браухич смотрел на него. Бек тоже понял, что сказал больше, чем собирался. Но отступать не стал.

— Вы говорите о фюрере как о противнике государства, — произнёс Браухич.

— Нет.

— Именно.

— Я говорю, что такая возможность существует.

— Для вас?

— Для любого человека.

Браухич встал.

— Вы понимаете, к чему ведёт подобная логика?

— Да.

— К тому, что генерал сам решает, когда глава государства перестаёт выражать интерес государства.

— Нет. К тому, что генерал не имеет права отказаться от собственной ответственности только потому, что наверху есть человек, принимающий окончательное решение.

Браухич отвернулся.

— А присяга?

Вот оно. Бек ждал.

— Что присяга? — спросил он.

— Вы дали её.

— Да.

— Как и я.

— Да.

— Лично ему.

Бек помолчал.

— Слова — да.

— Что значит «слова»?

— Когда я присягал, я считал, что присягаю Германии через её главу.

Браухич резко повернулся.

— Это удобное толкование.

— Единственное, с которым могу жить.

— А если Германия и её глава расходятся только в вашей голове?

Бек ответил тихо:

— Поэтому я и не хочу решать один.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Теперь Браухич понял смысл коллективной отставки иначе. Бек искал не только давление на Гитлера. Он искал подтверждение собственной моральной оценки. Если десятки старших генералов придут к одному выводу, это уже будет не личный мятеж начальника Генерального штаба. Это будет конфликт между политическим решением и военной ответственностью.

— Вы хотите голосования совести, — сказал Браухич.

Бек неожиданно улыбнулся.

— Ужасная формулировка.

— Но точная.

— Возможно.

Браухич снова посмотрел на записку.

— Я не передам это в таком виде.

— Почему?

— Потому что он воспримет как вызов.

— Это и есть вызов.

— Людвиг!

— Не власти.

Бек говорил теперь спокойно.

— Решению.

— Он не увидит разницы.

— Тогда проблема больше, чем моя записка.

Браухич сложил бумаги.

— Оставьте мне.

— Передадите?

— Я сказал: оставьте.

— Это не ответ.

— Другого сегодня не получите.

Бек встал.

— Хорошо.

У двери Браухич неожиданно спросил:

— Если я не передам?

Бек остановился.

— Тогда буду искать другой способ.

— Какой?

— Пока не знаю.

Главнокомандующий усмехнулся.

— Опять.

— Да.

Бек открыл дверь.

— Но теперь я хотя бы знаю, чего больше не считаю достаточным.

— Чего?

Бек обернулся.

— Просто выполнить.

* * *

В тот же вечер Ганс Остер говорил с Канарисом о присяге совершенно иначе. Они сидели в кабинете адмирала. Окно было закрыто, хотя в комнате стояла духота. Остер предпочитал так. Закрытое окно не делало разговор безопасным, но хотя бы создавало иллюзию, что слова остаются внутри.

— Бек дошёл до предела, — сказал он.

Канарис посмотрел на него.

— Откуда знаете?

— Люди разговаривают.

— Это не всегда преимущество.

— Он требует коллективной позиции командования.

— Знаю.

Остер чуть усмехнулся.

— Значит, люди разговаривают и с вами.

— Иногда.

— Он всё ещё думает об отставках.

— Да.

— Бесполезно.

Канарис не ответил.

— Вы согласны? — спросил Остер.

— Я считаю, что любое действие, способное остановить войну, заслуживает рассмотрения.

— Это не ответ.

— Сегодня все хотят от меня ответов.

Остер встал.

— Хорошо. Командующие подают в отставку. Гитлер принимает. Назначает других. Что изменилось?

— Армия получает сигнал.

— Какой?

— Что высшее руководство считает курс гибельным.

Остер покачал головой.

— Армия получает новых командующих.

Канарис посмотрел на него.

— И что предлагаете вы?

— Не уходить.

— Интересно.

— Именно.

Остер приблизился к столу.

— Если человек хочет помешать приказу, он должен находиться там, где приказ проходит.

— Вы уже говорите не об отставке.

— Нет.

— О неповиновении?

— Дальше.

Канарис несколько секунд молчал.

— Произносите.

Остер опёрся ладонями о стол.

— Если Гитлер отдаст приказ начать войну, его нужно остановить до того, как армия двинется.

— Каким образом?

— Арестовать.

Тишина. Слово лежало между ними почти материально. Канарис не изменился в лице.

— Кто?

— Те, у кого есть войска в Берлине.

— Вицлебен?

— В том числе.

— С каким приказом?

— Не знаю.

— Кто его отдаст?

— Вот что нужно решить.

— На каком основании армейские части арестуют верховного главнокомандующего, которому они присягнули?

Остер резко выдохнул.

— Опять присяга.

— Она существует независимо от того, нравится вам это или нет.

— Присяга человеку, который ведёт страну к гибели, превращается в оружие против страны.

Канарис внимательно посмотрел на него.

— Очень легко сказать в кабинете.

— Я знаю.

— Нет.

Адмирал покачал головой.

— Вы хотите, чтобы капитан приказал солдатам окружить рейхсканцелярию. Солдат спросит: против кого? Капитан ответит: против фюрера. После этого вы рассчитываете, что слово «Германия» окажется сильнее присяги?

Остер молчал.

— Вот почему Бек важен, — продолжил Канарис. — И Браухич. И Гальдер. И Вицлебен. Вы можете ненавидеть их осторожность сколько угодно. Но без легитимности внутри армии вы получите не государственный переворот.

— А что?

— Путаницу.

Остер сел.

— Значит, ждать?

— Готовить.

Он поднял глаза. Канарис произнёс это очень тихо. Остер не сразу поверил.

— Что именно?

— Контакты.

— С кем?

— С теми, кто может понадобиться.

— Это уже звучит лучше.

— Не радуйтесь.

Канарис наклонился вперёд.

— И никакой самодеятельности.

— Хорошо.

— Никаких разговоров с людьми, которых не проверили.

— Хорошо.

— Никаких красивых слов о спасении Германии в ресторанах.

Остер усмехнулся.

— Вы плохо обо мне думаете.

— Поэтому вы ещё здесь.

Остер поднялся. У двери остановился.

— А вы сами?

— Что?

— Присяга.

Канарис долго не отвечал.

— Я служу Германии.

— Это не то, что мы произносили.

— Я знаю.

Остер кивнул. Этого было достаточно.

* * *

В Лондоне 18 июля получили новые сведения из Парижа. Французы истолковывали обмен письмами между Даладье и Чемберленом как подтверждение того, что в случае германского вторжения Британия не оставит Францию одну. Кадоган принёс эту оценку Галифаксу. Тот прочитал и нахмурился.

— Мы это обещали?

— Не такими словами.

— Я именно поэтому спрашиваю.

— Французы считают, что смысл такой.

— А премьер?

— Считает, что каждый случай будет зависеть от обстоятельств.

Галифакс положил бумагу.

— Вот и проблема дипломатических заверений. Они должны быть достаточно сильными, чтобы удержать противника, и достаточно осторожными, чтобы не связать себя.

— Обычно получается наоборот.

— Что именно?

— Противник считает их слабыми. Союзник — обязательными.

Галифакс посмотрел на него.

— Сегодня вы особенно мрачны.

— Чехословакия располагает.

Он сел.

— Есть ещё вопрос.

— Какой?

— Если французы теперь чувствуют себя увереннее, они могут занять более жёсткую позицию.

— Это хорошо.

— Не обязательно.

Галифакс понял.

— Прага.

— Именно.

Кадоган продолжил:

— Если чехи решат, что французская поддержка гарантирована, они будут менее склонны идти навстречу Генлейну.

— Поэтому им нужно объяснить, что наша позиция зависит и от их поведения.

— Да.

— Что опять выглядит как давление на Прагу.

— Потому что это и есть давление на Прагу.

Галифакс поморщился.

— Вы удивительно не дипломатичны для дипломата.

— Только в закрытой комнате.

Они помолчали.

— А Германия? — спросил министр.

— Что Германия?

— Что мы говорим Берлину?

— Что британское правительство не сможет остаться безразличным к конфликту, способному перерасти в европейскую войну.

— Слишком расплывчато.

— Премьер не хочет жёстче.

Галифакс постучал пальцами по столу.

— То есть чехам мы говорим достаточно ясно, чтобы они уступали. Немцам — достаточно неопределённо, чтобы не связывать себя.

Кадоган кивнул.

— Пока.

Галифакс посмотрел на него.

— Ненавижу это слово.

— Оно по-прежнему популярно.

* * *

19 июля Бек пошёл дальше. Записка предыдущих дней была уже не просто частным рассуждением. Теперь он хотел заставить военное руководство определить позицию. В одном из разговоров присутствовали несколько старших офицеров. Бек не повышал голоса. Именно поэтому слова воспринимались особенно серьёзно.

— Господа, мы можем ещё месяц спорить о вероятности французского вмешательства. Можем спорить о Британии. Можем надеяться, что дипломатия снова принесёт победу без войны. Но существует вопрос, который не зависит от прогнозов.

Один генерал спросил:

— Какой?

— Что мы сделаем, если прогноз окажется худшим?

— Будем воевать.

Бек посмотрел на него.

— Это ответ после начала войны.

— А какой нужен вам?

— До.

Другой генерал вздохнул.

— Опять коллективная отставка?

— В том числе.

— Людвиг, это бессмысленно.

— Почему?

— Потому что нас заменят.

— Всех?

— Всех не будет.

Бек усмехнулся.

— Вот к этому я и пришёл.

— К чему?

— Главная проблема не в том, примет ли Гитлер коллективную отставку.

Он посмотрел по сторонам.

— Главная проблема в том, что она никогда не станет коллективной.

Никто не возразил. Именно молчание подтвердило вывод. Один из генералов наконец сказал:

— Вы хотите от людей нарушить присягу.

— Нет.

— Хотите.

— Я хочу, чтобы они определили, кому именно присягали.

Разговор сразу изменился.

— Формулировка известна, — резко сказал другой.

— Мне тоже.

— Тогда вопрос странный.

— Нет.

Бек подошёл к окну.

— В 1934 году, когда мы произносили эти слова, кто-нибудь из вас считал, что присяга означает обязанность уничтожить Германию, если этого потребует человек, которому мы её дали?

— Демагогия.

— Хорошо.

Он повернулся.

— Заменю. Если он отдаст приказ, который вы лично считаете губительным для Германии, что имеет приоритет?

Никто не ответил сразу.

— Приказ, — сказал один.

— Государство, — произнёс другой почти одновременно.

Оба посмотрели друг на друга. Бек медленно кивнул.

— Вот.

Всего одно слово. Но теперь все увидели трещину.

— И кто решает, что полезно государству? — спросил первый.

— Не один генерал.

— Тогда кто?

Бек ответил:

— Поэтому я требую общей позиции высшего командования.

— А если половина скажет «приказ»?

— Тогда я хотя бы буду знать.

— Что?

Бек посмотрел на него.

— Что проблема глубже Гитлера.

Это прозвучало жестоко. Но никто не возразил.

* * *

В Париже тем временем обсуждали британское письмо уже шире. Даладье собрал нескольких министров и военных. Он хотел услышать не красивое общее мнение, а практическую оценку.

— Предположим, Германия переходит границу.

Генерал напротив него сразу наклонился к карте. Даладье остановил:

— Нет. Сначала политика.

Бонне посмотрел на него удивлённо.

— От вас неожиданно.

— Военные успеют.

Он обратился к министру иностранных дел.

— Франция выполняет обязательства.

— Да.

— Британия?

— Пойдёт с нами.

Даладье повернулся к генералу.

— Вы уверены?

Тот пожал плечами.

— Я не дипломат.

— Сегодня мне нужен человек, который скажет «не знаю».

Генерал улыбнулся.

— Тогда не знаю.

— Хорошо.

Даладье снова посмотрел на Бонне.

— Вот теперь считаем.

Военные заговорили. О сроках французской мобилизации. О германских силах на западе. О состоянии укреплений. О том, что серьёзное французское наступление способно заставить Германию снять силы с Чехословакии, но цена и темп подобной операции будут зависеть от множества факторов. В какой-то момент Бонне раздражённо перебил:

— Сколько времени?

Генерал посмотрел на него.

— Для чего?

— Чтобы помочь чехам.

— Такой ответ невозможно дать одной цифрой.

— Но война требует цифр.

— Политика требует.

Генерал покачал головой.

— Война потом объясняет политикам, почему цифра была неправильной.

Даладье почти улыбнулся.

— Продолжайте.

После совещания Бонне остался.

— Вы специально это устроили?

— Что?

— Хотели показать, что военное решение сложное.

— Оно и есть сложное.

— Значит, мой вывод верен. Нужно любой ценой добиться соглашения.

Даладье посмотрел на него устало.

— Жорж, вы умеете из любого военного доклада получить доказательство собственной политики.

— А вы — сомнение.

— Потому что мне придётся подписывать мобилизацию.

Бонне замолчал.

— Вот в чём разница, — сказал Даладье. — Пока мы говорим о переговорах, вы можете менять формулировки. После мобилизации начинается другая математика.

Он сел.

— Поэтому я хочу, чтобы Прага уступала там, где может.

— Наконец.

— И чтобы Германия понимала: существует граница.

— Какая?

Даладье посмотрел на карту.

— Вторжение.

— А если в Судетах вспыхнут беспорядки и Германия скажет, что защищает своих?

— Тогда станет труднее.

— Значит, Генлейн может создать ситуацию, где всё будет неясно.

Даладье медленно поднял глаза.

— Именно.

Они оба впервые в этом разговоре увидели следующую опасность. Если Германии нужен повод, то граница между внутренним чехословацким кризисом и внешней агрессией может быть намеренно размыта. А договоры лучше всего работают там, где агрессор достаточно любезен действовать однозначно.

* * *

20 июля Остер встретился с Гизевиусом. Разговор происходил не в кабинете Канариса. Остер не хотел, чтобы все нити сходились в одном месте. Гизевиус слушал, почти не перебивая.

— Бек дошёл до присяги, — сказал Остер.

— В каком смысле?

— Пытается доказать генералам, что она не освобождает от ответственности.

Гизевиус усмехнулся.

— И как успехи?

— Можете догадаться.

— Они предпочитают ответственность после войны?

— Они предпочитают, чтобы войны не было и решать вообще ничего не пришлось.

— Разумное желание.

— Бесполезное.

Гизевиус подошёл к окну.

— А Браухич?

— Боится даже формулировки.

— Гальдер?

— Наблюдает.

— Вицлебен?

— Нужно говорить.

Гизевиус повернулся.

— Вы уже говорили?

— Недостаточно.

— И что хотите от него?

— Берлин.

— Весь?

— Для начала правительственный квартал.