До первого выстрела

— Войдите.

Адъютант принёс утреннюю почту.

— Что-нибудь срочное?

— Несколько документов из оперативного отдела.

— Оставьте.

Адъютант положил папки и уже направился к двери, когда Бек спросил:

— Вы когда-нибудь думали об отставке?

Тот растерялся.

— Я?

— Да.

— Нет, господин генерал.

— Почему?

— Не было причины.

Бек кивнул.

— Хороший ответ.

— Что-то случилось?

— Нет.

Адъютант ещё секунду смотрел на него.

— Тогда разрешите идти?

— Конечно.

Дверь закрылась. Бек снова достал лист. Совместный уход высших командующих? Вопросительный знак раздражал. Он взял карандаш, хотел убрать его — и не стал. Пока это оставалось вопросом. И именно так закончился июнь. Не заговором, не приказом о неповиновении, не решением арестовать Гитлера. Всего лишь мыслью человека, который всю жизнь считал подчинение одной из основ военной службы и теперь впервые всерьёз задавался вопросом: может ли наступить момент, когда правильное исполнение долга требует отказаться от должности, дающей право исполнять приказы? За окном начинался обычный летний день. В кабинетах Генерального штаба продолжали работать над «Зелёным». На железнодорожных картах уточняли маршруты, инженеры считали бетон, разведчики изучали укрепления, снабженцы сводили таблицы. Никто ещё не объявлял войну, никто не отказывался от повиновения, никто не говорил о государственном перевороте как о готовом плане. Но первая часть пути уже была пройдена. В марте Бек смотрел на германские колонны в Австрии и видел технические недостатки армии, скрытые политическим триумфом. В апреле он спорил с картой. В мае — с решением Гитлера. В июне — с собственным представлением о том, где заканчиваются обязанности генерала.

Следующий шаг был гораздо опаснее. Нужно было обратиться к другим и спросить не то, согласны ли они с его расчётами. С этим многие соглашались. Нужно было спросить: что вы готовы сделать, если нас не услышат? Именно на этот вопрос летом 1938 года германскому генералитету предстояло отвечать. Большинство ещё надеялось, что ответа не понадобится. Людвиг Бек уже начинал подозревать обратное.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЕСЛИ ОН ОТДАСТ ПРИКАЗ

Глава 11. Один за другим

1–10 июля 1938 года

Июль пришёл в Берлин жарким. К полудню каменные фасады начинали отдавать накопленное тепло, окна в служебных кабинетах открывали настежь, но облегчения это почти не приносило. Бумаги на столах шевелились от слабого сквозняка, чернила сохли быстрее обычного, офицеры снимали кители, когда оставались одни, а затем поспешно надевали их снова при каждом стуке в дверь. В Генеральном штабе лето почти не ощущалось. Там уже жили осенью. Первое октября незримо присутствовало в расчётах, графиках, требованиях к соединениям. Четыре месяца, казавшиеся обычному человеку долгим сроком, для штаба сокращались с каждым новым уточнением. Железные дороги требовали проверки. Части — доукомплектования. Западные укрепления — ускоренного строительства. Разведывательные сведения о чехословацкой обороне устаревали почти сразу после того, как попадали на стол. Людвиг Бек теперь смотрел на эту работу иначе, чем ещё месяц назад. Он больше не надеялся, что достаточно представить один безупречный расчёт, после которого политическое руководство остановится.

Цифры уже были. Предупреждения тоже. Их читали. Спорили. Возвращали. Но работа продолжалась. Поэтому в первые дни июля Бек начал делать то, чего избегал до сих пор: разговаривать с людьми не как начальник Генерального штаба с исполнителями, а как один генерал с другим. По одному. Без протокола. Без секретаря. Без возможности спрятаться за общим мнением совещания. Первым пришёл генерал, с которым Бек служил достаточно давно, чтобы не объяснять ему азы собственного расчёта. Они начали с обычных дел. Состояние соединений. Офицерские кадры. Моторизация. Через десять минут Бек закрыл папку.

— Хорошо. Теперь неофициально.

Собеседник чуть улыбнулся.

— После этих слов обычно начинается самое официальное.

— Именно поэтому и предупреждаю.

Генерал откинулся в кресле.

— Слушаю.

Бек не торопился.

— Если приказ по Чехословакии будет отдан осенью, что вы думаете?

— О приказе?

— О войне.

— Это разные вещи.

— Поэтому я и спрашиваю о втором.

Генерал посмотрел на открытое окно. С улицы доносился шум автомобиля.

— Если Франция останется в стороне, мы справимся.

— «Справимся»?

— Разгромим чехов.

— Сколько времени?

— Не знаю.

— Потери?

— Тоже.

— А укрепления?

— Прорвём.

Бек почти улыбнулся.

— Сегодня у вас удивительно точные оценки.

— Вы знаете, что я имею в виду.

— Знаю.

Он наклонился вперёд.

— Теперь Франция не остаётся в стороне.

Генерал помолчал.

— Тогда хуже.

— Насколько?

— Очень.

— Проиграем?

— Я этого не сказал.

— А я спросил.

Генерал раздражённо вздохнул.

— Людвиг, войну нельзя свести к двум ответам.

— Именно это я пытаюсь объяснить людям, которые исходят из одного.

— Кому?

Бек не ответил. Не требовалось.

— Хорошо, — сказал собеседник. — При серьёзном французском наступлении на западе положение будет крайне опасным.

— Британия?

— Не думаю.

— Что именно?

— Что она вступит сразу.

— Почему?

— Чемберлен не хочет войны.

— Я тоже.

— Не сравнивайте.

— Почему? Желание одно.

Генерал усмехнулся.

— Вы не премьер-министр Великобритании.

— И потому могу позволить себе честнее признать, что одного желания недостаточно.

Собеседник помолчал.

— Что вы от меня хотите?

Вот. До этого момента почти каждый разговор шёл легко. Об опасности войны генералы говорили охотно. Здесь начиналось другое.

— Чтобы вы сказали то же самое Браухичу.

— Я говорил.

— Насколько ясно?

— Достаточно.

— Для чего?

— Что значит «для чего»?

— Чтобы он знал ваше мнение или чтобы был вынужден с ним считаться?

Генерал нахмурился.

— Вы хотите собрать подписи?

— Может быть.

— Под чем?

— Под общей оценкой.

— Не нравится мне это.

— Оценка или подпись?

— Форма.

Бек усмехнулся.

— Форма почему-то начинает беспокоить людей именно тогда, когда содержание требует поступка.

— Не передёргивайте.

— Не собираюсь.

Он некоторое время молчал.

— Если Браухич созовёт командующих и поставит вопрос прямо, вы скажете то, что сейчас сказали мне?

Генерал ответил не сразу.

— Да.

— Хорошо.

— Но...

Бек прикрыл глаза.

— Конечно.

— Что «конечно»?

— Я ждал это слово.

— Я хотел сказать: но я не считаю, что армия должна ставить политические условия.

— Я тоже.

— Похоже иначе.

— Я хочу, чтобы армия дала профессиональное заключение.

— А если Гитлер его отвергнет?

Бек посмотрел на него.

— Вот тогда и начнётся настоящий разговор.

Генерал встал.

— Значит, пока вы сами не знаете, чего хотите.

— Знаю больше, чем месяц назад.

— Не лучший ответ.

— Другого пока нет.

У двери собеседник обернулся.

— Людвиг.

— Да?

— Если всё снова закончится как с Австрией, вы будете выглядеть человеком, который чуть не парализовал армию из-за страха перед войной, которой не случилось.

Бек спокойно кивнул.

— Знаю.

— И это вас не беспокоит?

— Беспокоит.

— Тогда?

— Меня больше беспокоит обратная ошибка.

— Какая?

— Что однажды мы начнём войну потому, что предыдущие несколько раз она не началась.

Генерал ничего не ответил. Когда дверь закрылась, Бек сделал на листе короткую пометку. Не имя. Всего два слова: Согласен. Условно. К концу недели таких записей станет много.

* * *

В Лондоне июльский воздух был прохладнее, но настроение в правительственных кабинетах легче от этого не становилось. Чехословацкий вопрос всё чаще появлялся среди бумаг премьер-министра, хотя Британия не имела с Прагой такого союзного договора, какой связывал её с Францией. И именно поэтому Невилл Чемберлен считал положение особенно опасным. Британия могла не быть обязана защищать Чехословакию. Но если Германия нападёт, Франция окажется перед собственными обязательствами. Если Франция вступит в войну, вопрос британского нейтралитета перестанет быть отвлечённым. Таким образом, государство, перед которым Британия формально не имела военной обязанности, могло привести её к войне через третью державу. Чемберлен ненавидел подобные цепочки. Они напоминали ему 1914 год, когда союзные планы, мобилизационные сроки и обязательства превратили локальный кризис в войну, которую в итоге почти никто не хотел в том виде, в каком она произошла. На столе перед ним лежал очередной обзор ситуации в Чехословакии. Галифакс сидел напротив.

Чемберлен поднял лист.

— Они всё ещё не договорились.

— Было бы удивительно, если бы договорились быстро.

— Я не жду быстро.

Премьер положил бумагу.

— Я хочу понимать, существует ли вообще соглашение, которое Генлейн способен принять.

Галифакс немного помолчал.

— Возможно, вопрос стоит иначе.

— Как?

— Существует ли соглашение, которое ему позволят принять.

Чемберлен посмотрел внимательнее.

— Берлин?

— Разумеется.

— У нас есть доказательства?

— Достаточно признаков.

— Признаки — не доказательства.

— В дипломатии редко приносят подписанное признание чужого умысла.

Чемберлен встал и подошёл к окну.

— Если требования действительно управляются из Берлина, это меняет дело.

— Да.

— Но не обязательно так, как хотелось бы Праге.

Галифакс понял.

— Вы имеете в виду, что чехам всё равно придётся предложить серьёзные уступки.

— Именно.

Чемберлен повернулся.

— Если Гитлер хочет использовать судетское недовольство как повод, нужно лишить его этого повода.

— А если каждый компромисс будет приводить к новому требованию?

Премьер помолчал.

— Тогда это станет видно.

— Кому?

— Всем.

Галифакс слегка приподнял бровь.

— Даже нам?

Чемберлен уловил иронию.

— Особенно нам.

Он снова сел.

— Я не намерен рисковать европейской войной ради положения, которое можно исправить разумной автономией.

— А если автономия не является целью Германии?

— Тогда будем иметь дело с другим вопросом.

— Когда?

Чемберлен раздражённо посмотрел на него.

— Что вы хотите от меня, Эдуард? Объявить сегодня, что Британия пойдёт на войну из-за границы, которую ещё можно изменить переговорами?

— Нет.

— Тогда?

Галифакс говорил спокойно:

— Я хочу понять, где проходит наша граница.

— В каком смысле?

— Мы постоянно говорим Праге: будьте разумнее. Парижу: не связывайте себя слишком жёстко. Берлину: не применяйте силу.

Он сделал паузу.

— А если в какой-то момент только одна сторона перестанет быть разумной?

Чемберлен медленно снял очки.

— Вы предполагаете, что это будет Германия.

— Я предполагаю, что это возможно.

— Конечно, возможно.

Премьер устало потёр глаза.

— Но наша задача — сделать так, чтобы до этого момента не дошло.

— Согласен.

— Тогда зачем вести себя так, словно война неизбежна?

Галифакс посмотрел на него.

— По той же причине, по которой армия готовит планы войны, надеясь их не применять.

Чемберлен усмехнулся.

— Неудачное сравнение.

— Возможно.

— Военные планы имеют привычку приобретать собственную жизнь.

— Именно поэтому сравнение мне и нравится.

Несколько секунд оба молчали. Чемберлен снова взял бумаги.

— Что говорит Кадоган?

— Что нам нужно лучше понимать позицию французов.

— Я и без него знаю.

— Знать, что они думают, и знать, что они сделают, — не одно и то же.

Чемберлен посмотрел на него.

— Вы сегодня решили быть неприятно точным.

— Должность располагает.

Премьер невольно улыбнулся. Затем лицо снова стало серьёзным.

— Если немцы перейдут границу, французы действительно выступят?

— Они говорят, что да.

— Это не ответ.

— Тогда у нас нет другого.

Чемберлен отложил бумаги.

— Именно это меня и беспокоит.

В Берлине Бек задавал своим генералам почти тот же вопрос. В Париже его задавали министры друг другу. Ни один из них этого не знал. И всё же к началу июля политика четырёх государств всё больше зависела от ответов, которые каждое пыталось угадать в чужой столице.

В Париже вопрос звучал иначе. Франция не могла позволить себе британскую дистанцию. На бумаге её обязательства были значительно яснее. На практике ясность договора вовсе не означала ясности решения. Жорж Бонне сидел перед Даладье с выражением человека, который уже знает, что разговор ему не понравится. Премьер листал донесение из Праги.

— Они готовят новые предложения.

— Хорошо.

— Вы даже не спросили какие.

— Потому что пока важнее, что предлагают.

Даладье поднял голову.

— Разве?

— Конечно.

Бонне говорил уверенно.

— Если Прага покажет готовность к широкой автономии, у Гитлера станет меньше оснований утверждать, что немцев угнетают.

— Вы уверены, что основания ему нужны?

Бонне помолчал.

— Всем нужны.

— Для пропаганды.

— И для дипломатии.

Даладье положил документ. Он выглядел усталым. За предыдущие месяцы Чехословакия постепенно превратилась для французского правительства из союзника в вопрос, на который невозможно было дать хороший ответ. Если Франция заранее заявит, что вступит в войну при любых обстоятельствах, Прага может почувствовать себя свободнее в переговорах. Если Франция начнёт давить на Прагу, германское руководство решит, что союз не стоит бумаги, на которой написан. Если Париж проявит слабость, рухнет доверие к французским гарантиям в Восточной Европе. Если проявит чрезмерную твёрдость, страна может оказаться в войне, к которой общество и армия не стремились.

— Что говорят военные? — спросил Бонне.

— Вы знаете.

— Хочу услышать от вас.

Даладье нахмурился.

— Не люблю, когда министр иностранных дел просит меня пересказать собственный Генеральный штаб.

— Потому что ответ неудобный?

— Потому что вы используете военные оценки как аргумент за дипломатическую капитуляцию.

Бонне сразу напрягся.

— Я этого не говорил.

— Нет. Вы говорите «нужно избежать войны». Обычно следующий шаг именно такой.

— А вы хотите войны?

Даладье резко поднял глаза.

— Не задавайте глупых вопросов.

— Тогда мы согласны в главном.

— Нет.

Премьер встал.

— Вы всё время превращаете нежелание войны в политику.

— А что в этом плохого?

— То, что противник может это заметить.

Бонне тоже поднялся.

— Гитлер и так знает, что Франция не хочет новой войны.

— Конечно знает.

— Тогда что вы предлагаете? Притворяться?

— Нет. Сделать так, чтобы он не путал нежелание с отказом.

Бонне несколько секунд смотрел на него.

— То есть вы готовы идти войной из-за Судет?

— Я готов выполнять обязательства Франции, если Германия нападёт на Чехословакию.

— Даже если Прага сама отвергнет разумное соглашение?

Даладье замолчал. Вот где находился настоящий узел. Не абстрактный договор. Конкретное поведение Чехословакии. Если Бенеш действительно предложит судетским немцам широкое равноправие и автономию, а Гитлер всё равно применит силу, французская позиция станет морально и политически яснее. Если Прага будет выглядеть непримиримой, всё изменится.

— Поэтому мы должны заставить их вести переговоры, — сказал Бонне.

— «Заставить»?

— Убедить.

Даладье усмехнулся.

— Хорошо, что дипломатия располагает таким количеством слов для одного действия.

Бонне не улыбнулся.

— Если Прага будет упрямиться, французский крестьянин не поймёт, почему его сын должен погибнуть за то, что чешское правительство не захотело договориться со своими немцами.

— А если Прага уступит всё, кроме собственной независимости?

— Это демагогия.

— Нет.

Даладье подошёл ближе.

— Я хочу знать, где закончится ваше «разумное соглашение».

— Автономия.

— Если Гитлер потребует территорию?

— Будем обсуждать.

— Уже?

— Я сказал — если.

Даладье медленно покачал головой.

— Жорж, иногда у меня ощущение, что вы рассматриваете каждую уступку как способ купить ещё одну неделю.

— А если неделя предотвращает войну?

— Тогда она бесценна.

— Вот видите.

— Но если за каждую неделю мы платим тем, что следующая позиция становится хуже?

Бонне раздражённо сказал:

— Вы рассуждаете как военный.

— Сегодня это комплимент.

Они замолчали. На столе лежала карта Центральной Европы. После марта положение Чехословакии действительно стало хуже. Германская территория охватывала её с новых направлений. В Париже это понимали не хуже Праги. Бонне подошёл к карте.

— Посмотрите.

Он провёл пальцем вдоль границ.

— Даже если мы захотим помочь им, как?

— Это вопрос Генерального штаба.

— Нет, Эдуар. Это вопрос политики. Мы имеем союз с государством, к которому не можем послать французскую армию напрямую.

— Значит, должны удержать Германию угрозой западного фронта.

— Если Британия будет с нами.

Даладье посмотрел на него.

— Вот наконец.

Бонне нахмурился.

— Что?

— Настоящий вопрос.

Премьер постучал пальцем по карте.

— Не «пойдёт ли Франция за Чехословакию».

Он поднял взгляд.

— Пойдёт ли Британия за Францией?

Бонне не ответил. Потому что именно этого в Париже не знали наверняка. И пока ответ оставался неопределённым, французская твёрдость тоже имела предел.

* * *

В тот же день в Берлине Бек разговаривал со вторым генералом. Потом с третьим. Картина повторялась. Отличались слова. Не смысл. Один говорил:

— Франция блефует.

Бек спрашивал:

— А если нет?

Ответ:

— Тогда положение тяжёлое.

Другой утверждал:

— Британия не вмешается.

— Почему?

— Потому что Чехословакия не стоит европейской войны.

— Для Британии?

— Для любого разумного государства.

Бек отвечал:

— Вы сейчас оценили не Британию, а собственный разум.

Третий был откровеннее.

— Людвиг, я хочу Судеты.

— Я тоже считаю послевоенное устройство несправедливым во многих отношениях.

— Тогда о чём спор?

— О цене.

— Вы всегда о цене.

— Кто-то должен.

Генерал раздражённо сказал:

— Три миллиона немцев не могут вечно жить под Прагой.

Бек посмотрел на него.

— Если ради их положения Германия получит миллион убитых, вы назовёте это освобождением?

— Манипуляция.

— Нет. Вопрос.

— Не будет миллиона.

— Откуда знаете?

— Откуда вы знаете обратное?

Вот так разговор каждый раз возвращался к одному и тому же. Гитлер обладал преимуществом, которого не было у Бека. Он предлагал конкретный результат. Судеты. Ослабление Чехословакии. Усиление Германии. Бек предлагал вероятность катастрофы. Человеку легче поверить в желаемую цель, чем в бедствие, которого ещё не существует. После третьего разговора Бек посмотрел на лист. Согласен с риском. Не поддержит коллективное действие. После четвёртого: Против войны сейчас. Верит в политический успех Гитлера. После пятого: Считает Францию пассивной. В случае приказа выполнит. Он отложил карандаш. В кабинет вошёл адъютант.

— Следующий генерал уже здесь.

Бек посмотрел на часы.

— Сколько их сегодня?

— Четвёртый.

— Кажется, я начинаю понимать, почему врачи принимают пациентов по двадцать минут.

Адъютант улыбнулся.

— Приглашать?

Бек помедлил.

— Через пять минут.

Когда дверь закрылась, он подошёл к окну. Ему вдруг стало ясно, что главная проблема уже не состоит в том, чтобы убедить генералов в опасности. Большинство убеждать почти не требовалось. Они и так видели. Проблема заключалась в другом. Каждый хотел, чтобы между его убеждением и его поступком появился кто-то ещё. Браухич. Франция. Британия. Гитлер. Сам ход событий. Кто угодно, лишь бы необходимость решения пришла извне.

* * *

В Праге Бенеш в первые дни июля тоже разговаривал с людьми по одному. Но вопросы были другими. Министр. Генерал. Представитель немецких партий. Советник. Он пытался понять, сколько ещё можно предложить судетским немцам, не начав демонтировать государство собственными руками. Годжа вошёл с очередным проектом национального статута.

— Опять?

Бенеш посмотрел на толщину папки.

— Вы хотели конкретики.

— Я хотел решение.

— Тогда вам в другую профессию.

Президент усмехнулся.

— Вы сегодня в хорошем настроении.

— Я решил попробовать. Плохое ничего не изменило.

Он сел.

— Здесь расширение языковых прав. Представительство в администрации. Новые принципы финансирования районов. Более широкая компетенция местных органов.

Бенеш листал.

— Полиция?

— Центральное подчинение.

— Разумеется.

— Генлейн будет против.

— Скорее всего.

— Тогда зачем?

— Чтобы было ясно, что автономия не означает государство в государстве.

Годжа посмотрел на него.

— А если именно это он и хочет?

— Тогда откажется.

— А мы?

— Сделаем следующий шаг.

— Какой?

Бенеш поднял глаза.

— Не знаю.

Годжа откинулся назад.

— Вы в последнее время часто это говорите.

— Потому что ситуация всё реже позволяет честно говорить другое.

Премьер помолчал.

— Лондон опять спрашивает о ходе переговоров.

— Конечно.

— Париж тоже.

— Конечно.

— Вам не кажется, что они проверяют не Генлейна, а нас?

Бенеш медленно закрыл папку.

— Кажется.

— Не раздражает?

— Очень.

— Тогда почему вы так спокойно отвечаете?

Президент посмотрел на него.

— Потому что раздражение маленького государства редко является аргументом для великого.

Годжа нахмурился.

— Мы не маленькое государство.

— На карте — нет.

Он встал.

— В дипломатии размер иногда определяется не квадратными километрами.

— А чем?

— Количеством держав, которые обязаны спросить вашего согласия прежде, чем решат вашу судьбу.

Годжа молчал. Бенеш подошёл к окну.

— Пока они ещё спрашивают.

— А потом?

— Поэтому и нужно договориться сейчас.

— С Генлейном?

— Если возможно.

— А с Гитлером?

Президент повернулся.

— Вот этого я боюсь больше.

* * *

В Лондоне несколько дней спустя Александр Кадоган пришёл к Галифаксу с бумагами из дипломатической переписки. Разговор начался с технических вопросов и почти незаметно перешёл к тому, о чём в последние месяцы говорили всё чаще.

— Французы хотят большей ясности, — сказал Кадоган.

Галифакс вздохнул.

— Все хотят ясности от кого-нибудь другого.

— Париж боится, что останется один.

— А мы боимся, что они втянут нас.

— Именно.

Галифакс отложил записку.

— Если Германия действительно нападёт без очевидной провокации, положение изменится.

— Насколько?

— Политически — сильно.

— Военно?

Галифакс посмотрел на него.

— Вы хотите, чтобы министр иностранных дел оценивал готовность армии?

— Нет. Я хочу, чтобы министр иностранных дел знал, чем подкреплена дипломатическая угроза.

Тот помолчал.

— Недостаточно.

— Тогда Германия может это знать.

— Может.

— И французы тоже.

Галифакс нахмурился.

— Что вы предлагаете?

— Ничего. Пока.

— Ненавижу это слово.

Кадоган чуть улыбнулся.

— Оно популярно этим летом.

— У нас нет обязательства перед Чехословакией.

— Нет.

— Но есть Франция.

— Да.

— Если французы выступят...

— Тогда давление на нас будет огромным.

Галифакс провёл рукой по столу.

— И поэтому мы должны не допустить, чтобы они выступили.

Кадоган ответил не сразу.

— Или не допустить, чтобы Германия дала им причину.

Министр посмотрел на него.

— Это не полностью в нашей власти.

— Вот именно.

В комнате стало тихо. Кадоган продолжил:

— Поэтому мне не нравится, когда вся наша политика строится только на уступках Праги.

— Не только.

— Но именно там мы имеем наибольшее влияние.

— Разумеется.

— А значит, давим туда, где легче.

Галифакс медленно поднял взгляд.

— Вы считаете это ошибкой?

— Я считаю это естественным.