До первого выстрела

Гизевиус смотрел на него несколько секунд.

— Значит, вы уже распределяете улицы.

— Нет.

— Похоже.

Остер сел.

— Я пытаюсь понять, что вообще потребуется, если приказ о войне станет сигналом.

— Сигналом для кого?

— Для нас.

— «Нас» пока не существует.

Фраза остановила Остера. Гизевиус продолжил:

— Есть Бек, который думает об отставке. Есть вы, который думаете об аресте. Есть Канарис, который думает о том, как не дать вам обоим сделать глупость раньше времени. Есть Вицлебен, у которого есть войска. Есть люди в дипломатии, которые хотят британской жёсткости. Это не заговор.

— Пока.

— Вы тоже полюбили это слово.

Остер усмехнулся.

— Возможно.

— Для переворота нужна не общая неприязнь к войне.

Гизевиус начал загибать пальцы.

— Нужен политический центр. Военный приказ. Части. Связь. Контроль полиции. Кто-то должен занять радиостанции. Кто-то — министерства. Кто-то — СС.

— Я знаю.

— Нет. Мы все говорим «знаю», пока не начинаем перечислять.

Остер посмотрел на него.

— Поэтому и начинаем.

— А присяга?

Остер раздражённо выдохнул.

— Сегодня все договорились.

— Она не исчезнет от раздражения.

— Тогда объясним армии, что Гитлер предал Германию.

— Чем?

— Войной.

— Которую ещё не проиграл.

Остер замолчал. Гизевиус подошёл ближе.

— Вот почему вам нужна Британия.

— Да.

— Чтобы доказать генералам, что война станет большой.

— Да.

— И если Британия не даст гарантии?

Остер не ответил. Потому что ответ был слишком неприятным. Без внешней угрозы многие генералы снова поверят Гитлеру. Не потому, что любят его. Потому что он снова сможет сказать: я знаю иностранцев лучше вас. Они не будут воевать. И до сих пор подобные слова слишком часто оказывались правдой.

— Нужно добиться ясности, — сказал Остер.

— Как?

— Через тех, кто может говорить с англичанами.

Гизевиус посмотрел внимательно.

— Уже есть кандидат?

Остер медленно кивнул.

— Найдётся.

* * *

В тот вечер Бек сидел дома один. На столе лежала копия его записки. Он не читал. Знал почти наизусть. Его беспокоила не формулировка. Результат. Он сумел дойти до предела собственной логики. Если война губительна — нужно предупредить. Если предупреждение не принято — нужно отказаться от участия. Если один отказ ничего не меняет — необходим коллективный. Но дальше начиналась пустота. Что, если генералы не уйдут? Что, если уйдут лишь двое или трое? Что, если Гитлер назначит других? Что, если страна воспримет их как трусов, испугавшихся войны, которую фюрер снова выиграет без единого выстрела? В дверь постучали. Дочь вошла с чашкой.

— Ты не ужинал.

— Не заметил.

Она поставила чашку.

— Опять Чехословакия?

— Сегодня больше Германия.

— Это лучше?

Бек улыбнулся.

— Нет.

Она села.

— Ты решил уйти?

Он посмотрел на неё.

— Почему?

— Ты последние дни говоришь так, будто собираешься.

— Возможно.

— Один?

— В этом и вопрос.

— Если остальные не пойдут?

Бек не ответил.

— Ты останешься?

— Не знаю.

Она немного помолчала.

— А присяга?

Бек удивился.

— Откуда ты...

— Я не живу в шкафу. Люди разговаривают.

Он усмехнулся.

— Иногда мне кажется, именно в шкафу сейчас безопаснее всего.

Она не улыбнулась.

— Ты давал присягу ему.

— Да.

— Значит, уйти можно?

— Уйти — да.

— А не выполнить приказ?

Бек посмотрел на неё.

— Не знаю.

— Почему это труднее?

Он задумался.

— Потому что отставка означает: я больше не могу служить на этих условиях.

— А неповиновение?

— Что я считаю своё понимание долга выше приказа законного начальника.

— И это плохо?

— Для армии — обычно смертельно.

— А если начальник неправ?

Бек медленно выдохнул.

— Вы сегодня все решили закончить моё военное образование?

Она улыбнулась.

— Я просто спросила.

— Именно это самое опасное.

Он взял чашку.

— Видишь ли, армия держится на том, что солдат не устраивает внутренний парламент перед каждым приказом.

— Я понимаю.

— Нет, к счастью.

Он посмотрел на неё уже серьёзно.

— Если каждый будет подчиняться только тогда, когда согласен, армия исчезнет.

— А если все подчиняются всегда?

Бек замер. Она закончила:

— Тогда может исчезнуть что-нибудь другое.

Несколько секунд он смотрел на неё. Потом неожиданно улыбнулся.

— Не хотите в Генеральный штаб?

— Там жарко.

— Очень.

Она встала.

— Выпей чай.

— Хорошо.

У двери обернулась.

— Я думаю, присяга не должна требовать от человека перестать думать.

Бек ничего не ответил. Когда дверь закрылась, он посмотрел на лежащую бумагу. В служебной записке подобная фраза выглядела бы наивной. Но иногда именно простая мысль показывает то, что профессиональный язык годами умеет скрывать.

* * *

К 20 июля четыре столицы подошли к одному и тому же вопросу с четырёх разных сторон. В Берлине Бек спрашивал генералов: где заканчивается повиновение, если приказ угрожает Германии? В Лондоне Чемберлен спрашивал своих министров: где заканчивается свобода британского решения, если Франция вступит в войну? В Париже Даладье спрашивал: где заканчивается стремление избежать войны и начинается сигнал Берлину, что Франция отступит всегда? В Праге Бенеш спрашивал: где заканчивается компромисс и начинается разбор государства на части? Ни один из этих вопросов пока не имел окончательного ответа. И почти каждый участник надеялся, что ответ даст кто-нибудь другой. Германские генералы ждали твёрдости Британии и Франции. Франция — большей определённости Британии. Британия — новых уступок Праги. Прага — подтверждения союзной поддержки. Каждый хотел получить гарантию прежде, чем сам даст гарантию. И где-то между всеми этими ожиданиями Адольф Гитлер продолжал готовить собственное решение. Для него проблема выглядела гораздо проще.

Если противники отступят — Германия победит без войны. Если не отступят — армия должна быть готова. Именно эта простота давала ему преимущество над людьми, связанными договорами, совестью, страхом прошлой войны, парламентами, союзами и присягами. Бек всё ещё надеялся остановить его внутри существующей системы. Остер уже начинал думать о том, что делать, если система не остановит. Между ними пока оставалось большое расстояние. Но оба постепенно двигались к одной точке. К дню, когда Гитлер отдаст приказ. И тогда вопрос о присяге перестанет быть философским. Он станет приказом, который нужно будет либо выполнить, либо нарушить.

Глава 13. Лорд Рансимен

3–12 августа 1938 года

Лорд Рансимен прибыл в Прагу с задачей, сформулированной достаточно осторожно, чтобы каждая сторона могла понимать её по-своему. Он не был арбитром. Не имел права приказать президенту Чехословакии принять условия судетских немцев и не мог заставить Конрада Генлейна отказаться от требований, которые тот провозгласил весной. Британское правительство предпочитало слова «исследование», «посредничество», «содействие переговорам». В Лондоне надеялись, что присутствие человека, не принадлежавшего ни к одной из сторон, не позволит переговорам окончательно захлопнуться. В Праге многие слышали другое. Британия приехала проверить, достаточно ли мы уступили. В Судетской немецкой партии слышали третье. Теперь Прагу будут заставлять уступать быстрее. А в Берлине существовало четвёртое понимание: если миссия принесёт настоящий компромисс, она станет помехой.

И потому уже в момент прибытия Рансимен оказался в положении человека, от которого все чего-то ждали, но почти никто не хотел позволить ему добиться именно того, что было объявлено целью его приезда. Поезд пришёл в Прагу утром. На платформе было душно. Августовское солнце уже поднялось над городом, и крыша вокзала удерживала под собой тяжёлый нагретый воздух. Служащие, полицейские, дипломаты, несколько журналистов. Фотографы искали положение, в котором английский лорд будет выглядеть одновременно достаточно важным и достаточно усталым после дороги. Рансимен вышел спокойно. Чемоданы понесли следом. Его жена шла рядом. Он отвечал на приветствия, пожимал руки, улыбался ровно столько, сколько требовала ситуация, и при этом внимательно смотрел вокруг. Прага не выглядела столицей государства на грани распада. И это было первое впечатление, способное обмануть.

Трамваи шли по расписанию. Магазины были открыты. На улицах сидели за столиками кафе. Туристы ходили по Старому городу. Люди спорили о политике, но не запасались хлебом и не заклеивали окна. В Лондоне кризис существовал в папках. Здесь он существовал рядом с обычной жизнью. Это всегда делало подобные кризисы опаснее. Человек смотрел на мирную улицу и начинал верить, что война невозможна именно потому, что всё вокруг выглядело слишком нормальным для войны. Рансимен уже видел подобное раньше. Он не считал себя человеком, способным приехать в чужое государство и за несколько недель исправить противоречия, накопленные за двадцать лет. Но он рассчитывал выяснить главное: существует ли ещё соглашение, которое обе стороны действительно готовы принять.

* * *

В Лондоне его отъезд восприняли с облегчением, которого старались не показывать публично. Чемберлен считал саму миссию почти идеальным инструментом — не потому, что заранее ожидал от неё успеха, а потому, что она давала время. Время выяснить позиции. Время удержать Францию от преждевременных обязательств. Время заставить Прагу предложить максимум разумных уступок. Время понять, действительно ли Гитлер хочет решить судетский вопрос или использует его как ступень к совсем другой цели. На следующий день после отъезда Рансимена премьер обсуждал миссию с Галифаксом и Кадоганом.

— Он не должен выглядеть нашим представителем, который приехал распоряжаться чехами, — сказал Чемберлен.

Кадоган ответил:

— Формально он и не является таким.

— Я сказал — выглядеть.

Галифакс перелистывал бумаги.

— В Праге всё равно будут считать, что за ним стоит британское правительство.

— Разумеется.

— Судетские немцы — тоже.

— Возможно, это полезно.

Кадоган посмотрел на премьера.

— Для кого?

Чемберлен слегка нахмурился.

— Для переговоров.

— Если обе стороны считают, что Рансимен способен принести давление Лондона, каждая будет пытаться заставить его давить на другую.

— Так работает посредничество.

— Иногда.

Кадоган помолчал.

— А иногда посредник превращается в дополнительное поле боя.

Чемберлен отодвинул от себя бумаги.

— Александр, если вы заранее решили, что ничего не получится, скажите.

— Я не решил.

— Тогда?

— Я хочу понять, что мы считаем успехом.

Премьер посмотрел на него.

— Соглашение.

— Какое?

— Достаточно широкая автономия судетских немцев внутри Чехословакии.

— А если Генлейн потребует больше?

— Тогда станет ясно, кто мешает соглашению.

— Кому ясно?

— Нам. Парижу. Международному общественному мнению.

Кадоган кивнул.

— Хорошо. А если Прага предложит меньше того, что Рансимен сочтёт разумным?

— Тогда будем убеждать Прагу.

Галифакс поднял голову.

— То есть давление снова окажется там, где мы способны его применить.

Чемберлен раздражённо ответил:

— Мы не можем приказать Гитлеру.

— Именно.

— И что вы предлагаете?

— Ничего другого.

Галифакс закрыл папку.

— Я просто хочу, чтобы мы понимали механизм.

Он говорил спокойно, и это всегда раздражало Чемберлена сильнее открытого спора.

— У Германии есть угроза силы. У Франции — союзный договор. У Праги — территория, которой от неё требуют делиться полномочиями. У нас — влияние.

Он сделал короткую паузу.

— Поэтому наш инструмент неизбежно используется против стороны, на которую он действует лучше всего.

— И это Прага.

— Да.

Чемберлен некоторое время молчал. Он и сам понимал это. Но существовала и обратная логика. Если Чехословакия действительно могла решить проблему автономией, было бы безумием позволить ей привести Европу к войне ради полномочий местной администрации.

— Именно поэтому нужен Рансимен, — сказал он наконец.

— Чтобы определить границу разумного?

— Да.

Кадоган спросил:

— А если такой границы больше нет?

Чемберлен посмотрел на него.

— Тогда мы узнаем это.

— Надеюсь, раньше Гитлера.

* * *

Эдвард Бенеш принял Рансимена в Пражском граде 4 августа. Комната, выбранная для встречи, была просторной и торжественной. Высокие окна, тяжёлая мебель, ковёр, картины, в которых прошлое государства выглядело гораздо устойчивее настоящего. Бенеш не любил показывать раздражение иностранным дипломатам. Тем более британцам. Но приезд Рансимена задевал его сильнее, чем он хотел признавать. Чехословакия была суверенным государством. У неё существовали парламент, правительство, законы, международные договоры. И теперь представитель державы, не имевшей с Чехословакией военного союза, приезжал посредничать между правительством и политической партией собственных граждан. Формально Прага согласилась сама. Более того — после первоначального раздражения попросила прислать Рансимена быстрее. Это не делало положение менее унизительным. Президент поднялся навстречу гостю. Обмен любезностями занял несколько минут. Затем сели. Рансимен не начал с готовых предложений. Это Бенеш отметил сразу.

— Я хотел бы прежде всего понять вашу позицию, господин президент.

— Только мою?

Рансимен едва заметно улыбнулся.

— Если бы только вашу, я мог бы вернуться в Лондон через несколько часов.

Бенеш тоже улыбнулся. Начало оказалось лучше, чем он ожидал.

— Хорошо. Что именно вы хотите понять?

— Как далеко правительство готово пойти.

— В уступках?

— В соглашении.

Бенеш посмотрел на него.

— Хорошее слово.

— Вы считаете иначе?

— Нет. Но в последние месяцы слово «соглашение» всё чаще означает для нас перечень того, что должна сделать Прага.

Рансимен не стал возражать.

— Тогда расскажите, что Прага считает возможным.

Президент заговорил подробно. О языковых правах. О представительстве немцев в государственном аппарате. Об экономическом положении пограничных районов. О возможности широкого административного самоуправления. О необходимости учитывать не только немецкое большинство в отдельных районах, но и чешское население, евреев, немецких социал-демократов, людей, которые вовсе не хотели становиться частью национал-социалистической Германии. Рансимен слушал. Иногда задавал вопросы.

— Насколько далеко может зайти местное самоуправление?

— Достаточно далеко, чтобы немецкое население управляло большей частью своих местных дел.

— Полиция?

Бенеш сделал небольшую паузу.

— Вот здесь начинаются трудности.

— Почему?

— Потому что граница между местной администрацией и безопасностью государства сейчас проходит не там, где проходила бы в спокойное время.

Рансимен понял.

— Вы боитесь, что полиция окажется под контролем людей, ориентирующихся на Берлин?

— Я не только боюсь. Часть руководства Судетской немецкой партии открыто рассматривает Германию как политический ориентир.

— Но не все судетские немцы являются национал-социалистами.

— Разумеется.

Бенеш наклонился вперёд.

— Именно это я хотел бы, чтобы вы увидели.

— Увижу.

— Не только Генлейна.

— Разумеется.

— Не только партийные митинги.

Рансимен чуть поднял брови.

— Вы сомневаетесь в моей объективности ещё до начала работы?

— Я сомневаюсь в возможности любого иностранца за несколько недель понять страну, которую ему показывают люди с заранее выбранным маршрутом.

Ответ был прямым. Рансимен не обиделся.

— Тогда предложите другой маршрут.

Бенеш несколько секунд смотрел на него.

— Хорошо.

Этот ответ ему понравился. Президент подошёл к карте.

— Здесь проблема выглядит просто.

Он провёл рукой вдоль пограничных районов.

— Немецкое большинство. Чехословацкое государство. Германия рядом.

Рансимен встал тоже.

— А в действительности?

— В одном городе семьдесят процентов немцев, но железнодорожный узел имеет значение для всей страны. В другом — немецкие деревни окружают чешский промышленный район. Здесь находятся укрепления. Здесь — предприятие, работающее на оборону. Здесь немецкие социал-демократы, которые боятся Генлейна больше, чем Праги. Здесь еврейские семьи, для которых присоединение к Германии вообще не является вопросом национального самоопределения.

Он повернулся.

— Проведите здесь красивую этническую линию, милорд.

Рансимен долго смотрел на карту.

— Я не приехал проводить границы.

— Надеюсь.

Бенеш вернулся к креслу.

— Потому что если речь действительно об автономии, мы можем обсуждать очень многое.

— А если об отделении?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Ни при каких условиях?

— Если Чехословакия добровольно отдаст пограничные территории, она отдаст не только население. Она отдаст оборонительную систему.

Рансимен сказал:

— Я понимаю.

Бенеш внимательно посмотрел на него.

— Простите, милорд. Нет.

Тот удивился.

— Что именно?

— Вы понимаете логически.

Президент говорил без раздражения.

— А мы понимаем физически. Если эти районы исчезают из государства, германская армия оказывается там, где сегодня стоят наши укрепления. Тогда вопрос уже не в трёх миллионах немцев. Вопрос в существовании остальной страны.

Рансимен кивнул.

— Именно поэтому я здесь.

— Тогда у нас общая проблема.

— Какая?

Бенеш едва заметно улыбнулся.

— Определить, действительно ли господин Генлейн хочет автономии.

* * *

После встречи Рансимен долго не говорил. В автомобиле рядом сидел один из его сотрудников. Прага проплывала за окнами.

— Впечатление? — спросил помощник.

Рансимен ответил не сразу.

— Умный человек.

— Это усложняет дело?

— Всегда.

Помощник усмехнулся.

— Он убедил вас?

— В чём?

— Что проблема создана Берлином.

— Нет.

Рансимен посмотрел в окно.

— Проблема существовала до Берлина.

— А теперь?

— Теперь Берлин решает, станет ли она разрешимой.

Он помолчал.

— Вот это мне нравится меньше всего.

— Почему?

— Потому что посредничество возможно только между людьми, которые имеют право согласиться.

Помощник понял.

— Вы сомневаетесь, что Генлейн имеет?

— Пока я сомневаюсь почти во всём. Для этого меня и прислали.

* * *

В Берлине прибытие Рансимена встретили без восторга. Гитлер не любил посредников. Посредник по самой своей природе предполагал, что существует компромисс, одинаково допустимый для двух сторон. А он всё меньше рассматривал Чехословакию как сторону, интересы которой вообще следует сохранять в будущем решении. Риббентроп был раздражён ещё сильнее.

— Англичане снова лезут туда, где их никто не просил.

Гитлер посмотрел на него.

— Чехи попросили.

— После давления Лондона.

— Тем лучше.

Риббентроп не понял.

— Почему?

Гитлер поднялся.

— Если Рансимен скажет, что положение немцев невыносимо, это будет английское мнение, а не наше.

— А если скажет, что предложения Праги достаточны?

Гитлер остановился. Вот в чём состояла опасность.

— Тогда Генлейн не согласится.

Риббентроп помолчал.

— Даже если предложения будут соответствовать Карлсбаду?

Гитлер посмотрел на него.

— Они не будут.

— А если?

Гитлер раздражённо произнёс:

— Почему все в последнее время спрашивают меня «а если»?

Риббентроп замолчал. Гитлер подошёл к карте.

— Чехи не могут выполнить Карлсбадскую программу полностью и сохранить своё государство таким, как сейчас.

— Поэтому?

— Поэтому либо откажут, либо дадут недостаточно.

— А если Рансимен будет давить на них?

— Пусть.

Гитлер усмехнулся.

— Чем больше уступок англичане выжмут из Праги, тем яснее будет, что проблема не решается половинчатыми мерами.

Риббентроп задумался.

— То есть миссия может быть нам полезна.

— Пока не решила вопрос.

Вот и здесь появилось это слово. Пока.

* * *

Генлейн воспринимал британскую миссию сложнее. Карл Герман Франк — проще. Они встретились вскоре после прибытия Рансимена. Франк был раздражён.

— Ничего хорошего.

Генлейн поднял голову.

— Что именно?

— Англичанин.

— Он не армия.

— Иногда хуже.

Генлейн отложил бумаги.

— Объясни.

— Если он убедит Прагу предложить то, что можно принять?

Генлейн несколько секунд молчал.

— Мы будем оценивать предложение.

Франк усмехнулся.

— Очень дипломатично.

— А ты хочешь, чтобы я заранее объявил посреднику, что никакого соглашения не будет?

— Я хочу, чтобы мы помнили цель.

— Я помню.

— Не уверен.

Генлейн резко посмотрел на него.

— Осторожнее.

— Почему? Мы вдвоём.

Франк сел.

— В Карлсбаде мы выдвинули восемь пунктов.

— Да.

— Теперь Прага будет дробить их на юридические формулировки. Англичане будут убеждать нас, что получили почти всё.

— Возможно.

— А потом?

Генлейн не ответил. Франк наклонился ближе.

— Если мы согласимся на широкую автономию внутри Чехословакии, что дальше?

— Мы получим власть в немецких районах.

— Внутри Чехословакии.

— Пока.

Франк улыбнулся.

— Наконец правильное слово.

Генлейн встал.

— Не разговаривай со мной как с подчинённым.

— Тогда не ведите себя так, будто забыли, кто определяет направление.

Генлейн замер. Так далеко Франк обычно не заходил.

— Берлин?

— Вы сами знаете.

— Я разговаривал с Гитлером не для того, чтобы ты потом объяснял мне его волю.

Франк поднялся тоже.

— Тогда почему мы вообще боимся Рансимена?

Генлейн молчал. Вопрос был точным. Если Судетская немецкая партия действительно хотела лишь автономии, британский посредник мог оказаться полезен. Если целью было разрушение Чехословакии, успешное посредничество становилось угрозой.

— Мы не боимся, — сказал Генлейн.

— Хорошо.

Франк взял фуражку.

— Тогда посмотрим, насколько вы будете рады, когда Бенеш предложит семь с половиной пунктов из восьми.

Он вышел. Генлейн остался один. Рансимен действительно поставил его в неприятное положение. Пока Прага просто отказывала, всё было понятно. Немецкое население требовало прав. Чешское государство сопротивлялось. Но если Бенеш начнёт уступать всерьёз, нужно будет либо принять успех, либо показать, что целью было не то, о чём говорили публично. Генлейн подошёл к окну. Ему всё меньше нравилось, что два этих пути начинали расходиться.

В Париже прибытие Рансимена встретили осторожным облегчением. Бонне считал, что британский посредник способен сделать то, чего Франция сама делать не могла без политического ущерба. Давить на Прагу. Не выглядя при этом союзником, который хочет избавиться от обязательств. Даладье видел проблему.

— Вы слишком довольны.

Бонне посмотрел на него.

— Разве?

— Да.

— Потому что наконец появился человек, который сможет сказать обеим сторонам, что разумно.

— Обеим?

— Конечно.

Даладье усмехнулся.

— Посмотрим.

Они сидели в кабинете премьера. Перед ними лежали первые сообщения о прибытии миссии.

— Англичане сами предупреждали, — сказал Даладье, — что мы должны быть осторожны. Если создастся впечатление, будто Франция использует Рансимена для давления на союзника, в Праге решат, что мы ищем предлог отказаться от договора.

— Мы не ищем.

— Знаю.

— Тогда в чём проблема?

— Во впечатлении.

Бонне пожал плечами.

— Бенеш всё равно должен понимать положение.

— Какое?

— Франция не может идти в войну, если независимый посредник скажет, что Прага отвергла справедливый компромисс.

Даладье внимательно посмотрел на него.

— Вот.

— Что?

— Вы уже знаете, что скажет Рансимен.

— Я ничего подобного не сказал.

— Сказали.

Он взял одну из телеграмм.

— Миссия только приехала.

— И?

— А вы уже построили политику на её заключении.

Бонне раздражённо ответил:

— Потому что нам необходимо объективное основание.

— Для чего?

— Для решения.

— Какого?

Бонне помолчал. Даладье продолжил:

— Если Рансимен скажет, что Прага предложила разумный компромисс, а Генлейн отказался?