Латинская Америка: путь к свободе

Если посмотреть, кто воевал за какую партию, схема учебника перестаёт работать. Обе партии возглавляли семьи землевладельцев, адвокатов и генералов, и нередко братья оказывались по разные стороны. Беднота же делилась между партиями самым неожиданным образом. В Колумбии либеральное правительство Хосе Иларио Лопеса в 1849–1853 годах отменило рабство, фуэрос и десятину, изгнало иезуитов — и одновременно позволило индейцам продавать общинные земли, которые, как признаёт советский учебник, «скупали за бесценок латифундисты и спекулянты» (Альперович, Слёзкин, с. 192). Ремесленники Боготы, объединённые в «Демократические общества», сначала поддерживали либералов, но, когда радикальное крыло партии стало добиваться полной отмены ввозных пошлин, поняли, что свободная торговля английскими товарами разорит их мастерские, и потребовали защитных тарифов. В апреле 1854 года ремесленники и солдаты столичного гарнизона во главе с генералом Хосе Марией Мело взяли власть в Боготе. И тогда, пишут Альперович и Слёзкин, «обе традиционные политические партии на время объединились» и в декабре разгромили их (с. 193). Сотни пленных ремесленников отправили в ссылку в малярийные низины Панамы. Это одна из первых в Латинской Америке попыток городских низов взять власть самостоятельно, и её подавили либералы и консерваторы вместе.

С индейскими общинами картина была ещё сложнее. Мы видели, что в Гватемале общины пошли за консервативным каудильо Каррерой, потому что либералы несли им подушную подать и распродажу земли. В Мексике многие общины поддерживали консерваторов и даже императора Максимилиана, который, к ужасу своих консервативных союзников, учредил особый совет по защите «бедствующих классов» и издал законы, возвращавшие общинам часть прав на землю. Но были и обратные примеры. Сам Бенито Хуарес, вождь мексиканских либералов, был сапотеком из горной деревни Оахаки, а индейские деревни в горах Пуэблы воевали за либералов против французов, надеясь, что республика вознаградит их землёй и самоуправлением. Мы предполагаем, что общины выбирали не идеологию, а союзника: шли за тем, кто в данный момент обещал оставить им землю и не трогать их собственные порядки, и почти всегда оказывались обманутыми, кто бы ни победил. Консерваторы защищали не общину как таковую, а колониальный порядок, в котором община была нижней ступенью. Либералы освобождали индейца от сословных ограничений и тем самым оставляли его один на один с рынком.

Через полвека после того, как этот спор отгремел, Мариатеги подвёл ему итог для Перу. Вице-королевство было строем «средневековым и чужеземным», республика же «формально является строем перуанским и либеральным» и потому «должна была улучшить условия существования индейцев». Вместо этого «республика разорила индейцев» и означала для них «возвышение нового правящего класса, систематически захватывавшего принадлежащие им земли» (Мариатеги, с. 77). Мариатеги не стал защищать от либерализма колониальную опеку. Он сделал другой вывод: время «либерального метода решения аграрного вопроса, индивидуалистической формулы» в Перу прошло, потому что там сохранились «индейские общины и элементы практического социализма в земледелии и быте индейского населения» (с. 91). Иначе говоря, третьей стороной в споре либералов и консерваторов оказывалась сама община — не как пережиток, который надо либо сохранить под опекой, либо разрушить ради прогресса, а как возможная основа будущего.

Русскому и сибирскому читателю этот спор знаком очень хорошо, потому что в России он шёл одновременно с латиноамериканским и почти в тех же словах. Русские либералы и государственники, начиная с Бориса Чичерина, видели в крестьянской общине не древнюю народную форму, а порождение фискального государства и препятствие для частной собственности. Народники, Герцен, а затем Кропоткин видели в ней зародыш свободного самоуправления. Сибирские областники стояли на той же стороне, что и народники. Потанин писал, что всю историю Сибири можно рассматривать как «постепенный переход от древнего общинного самоуправления к постепенному ограничению его» (Потанин, с. 37), а в «Нуждах Сибири» с восхищением описывал уральскую казачью общину, где земли и угодья находились «в нераздельном пользовании» ста тысяч человек и общинное управление «мешает появлению капиталистических парвеню» (с. 122). В 1906 году русские либералы-государственники получили своего Лердо: указ Столыпина позволил крестьянам выходить из общины и закреплять наделы в личную собственность. Дальнейшее мы знаем: через двадцать с небольшим лет общину добила уже не либеральная, а большевистская модернизация, для которой коллективное хозяйство было делом государства, а не самих крестьян. Мы предполагаем, что именно здесь лежит одно из главных совпадений латиноамериканской и сибирской истории: и либеральный, и государственно-социалистический прогресс видели в общине препятствие, а защищали её либо консерваторы, которым она была нужна как нижняя ступень старого порядка, либо народники и анархисты, видевшие в ней ступень будущего.

Самым последовательным и самым знаменитым наступлением либералов на корпорации стала мексиканская Реформа. Закон, который ударил одновременно по церкви и по индейским общинам, написал либеральный министр финансов, а проводил в жизнь президент-сапотек.

4.2. Закон Лердо и Хуарес

Бенито Хуарес родился в 1806 году в сапотекской деревне Гелатао в горах Оахаки. Он рано осиротел, пас овец и до двенадцати лет почти не говорил по-испански. Двенадцатилетним мальчиком он ушёл в город Оахаку, нанялся в ученики к переплётчику, который выучил его грамоте и помог поступить в семинарию, затем окончил основанный либералами Институт наук и искусств, стал адвокатом, губернатором штата, министром юстиции и председателем Верховного суда (Альперович, Слёзкин, с. 238). Ни один мексиканец XIX века не поднялся так высоко с самого низа колониальной лестницы, и мало кто сделал больше для того, чтобы та община, из которой он вышел, перестала существовать. Хуарес — национальный герой Мексики, его имя носят улицы, города и аэропорт столицы, и он заслужил это, возглавив сопротивление французской интервенции. Но в этой книге нас интересует другая его роль — роль президента, проводившего в жизнь закон, который в истории индейской Мексики значит не меньше, чем завоевание.

Закон, изданный 25 июня 1856 года, назывался длинно: «О лишении права владения сельскими и городскими имениями, принадлежащими гражданским и церковным корпорациям». По имени автора, министра финансов Мигеля Лердо де Техады, его называют законом Лердо. Он запрещал корпорациям владеть недвижимостью. Земли и дома, которые церковь или другая корпорация сдавала в аренду, переходили в собственность арендаторов за выкуп, а если арендатор не выкупал их в течение трёх месяцев, их продавали с торгов любому покупателю. Против церкви закон был задуман прямо: её поместья и городские дома составляли огромную часть недвижимости страны, и либералы рассчитывали, что, разделённые между множеством мелких хозяев, они создадут в Мексике класс независимых собственников, подобный американским фермерам. Но, как признаёт советский учебник, «под действие „закона Лердо“ были подведены индейские общины, которые рассматривались как „гражданские корпорации“» (Альперович, Слёзкин, с. 238). Закон оставлял общинам лишь здания, служившие общим нуждам, и выгоны-эхидо, а пахотные земли общего пользования подлежали разделу на частные участки. Через полгода, 5 февраля 1857 года, запрет на владение недвижимостью «духовным и светским корпорациям» вошёл в 27-ю статью новой конституции. Конституция провозглашала свободу слова, печати и совести, отменяла сословные суды и наследственные титулы — и гарантировала неприкосновенность частной собственности (с. 238).

Церковь ответила отлучением всех, кто присягнёт конституции или купит церковные земли, консерваторы — мятежом, и в 1858 году началась Война за реформу. Хуарес, ставший по конституции президентом, два года руководил страной из Веракруса и в июле 1859 года издал «Законы о реформе»: церковные имущества национализировались без выкупа, монашеские ордена распускались, вводились гражданский брак и свобода вероисповедания (с. 239). В 1861 году либералы победили. Каков был итог? Здесь советские авторы, при всей любви к Хуаресу, говорят правду: «Революция не покончила с крупным землевладением. Напротив, оно ещё более окрепло за счёт церковных и общинных земель» (с. 239). Церковные поместья продавали не мелкими участками, а целиком, и они перешли к светским латифундистам; секуляризация, пишут Альперович и Слёзкин, «по существу привела лишь к перераспределению земли между различными категориями латифундистов» (с. 245–246). Фермеров не появилось. Появились новые гасиенды.

С индейскими общинами процесс шёл медленнее и разнообразнее, чем с церковью. Многие общины сопротивлялись: подавали прошения и иски, оформляли свои земли как совместную собственность нескольких десятков «совладельцев», чтобы формально выполнить закон и сохранить землю нераздельной, а где это не помогало — восставали. Местами раздел проходил без больших потерь, а местами частные наделы за несколько лет скупали у новых собственников соседние гасиендадос, торговцы и ростовщики. Историки, изучавшие отдельные деревни, показывают, что раздел разрушал общину и изнутри: самые богатые и грамотные её члены — сельские старшины, торговцы, те, кто умел обращаться с бумагами, — получали лучшие участки и скупали наделы соседей, и внутри вчерашней общины вырастали свои собственники и свои батраки. Это та самая иерархия по богатству, о которой писал Кропоткин, только возникающая не извне, а изнутри, как только общий земельный порядок объявлен вне закона. Сам Хуарес, будучи губернатором Оахаки, уже в 1850 году отправлял войска против сапотеков Хучитана, отстаивавших общинное право на соляные озёра.

Полностью закон Лердо заработал уже после Хуареса, при Порфирио Диасе. Декрет 1883 года о колонизации позволил частным компаниям размежёвывать «пустующие» земли и получать за это треть размежёванного, а остальное покупать за бесценок, причём «пустующими объявлялись все земли, владельцы которых не располагали документами, подтверждавшими их права». В 1890 году правительство предписало окончательно разделить общинные земли между общинниками, и «вскоре и эти участки попали в руки крупных землевладельцев или иностранных компаний» (Альперович, Слёзкин, с. 246). К 1910 году, по распространённым оценкам, подавляющее большинство сельских семей Мексики не владело никакой землёй. Мы ещё вернёмся к этой истории, когда будем говорить о мексиканской революции. Пока заметим одну вещь. В 1911 году Эмилиано Сапата в «Плане Аялы» потребовал вернуть деревням земли, отнятые у них «под сенью продажного правосудия», и конституция 1917 года восстановила эхидо — в своей 27-й статье, той же самой, которая в конституции 1857 года запрещала общинам владеть землёй. А в 1992 году, когда правительство Салинаса переписало эту статью снова, чтобы позволить продажу эхидальных земель, это стало одним из поводов для восстания сапатистов в Чьяпасе. Спор, начатый законом Лердо, не закончен до сих пор.

Сибирский читатель, знающий областников, увидит в судьбе Хуареса знакомую развилку. Потанин писал в «Областнической тенденции», что «туземная интеллигенция, вышедшая из местного крестьянства, должна ставить себе за священный долг служение своему родному крестьянству» (Потанин, с. 130), и мыслил это служение как защиту крестьянского мира, его земли и самоуправления от центра. Хуарес тоже вышел из общины и тоже считал, что служит своему народу, — но служил ему так, как понимало служение либеральное государство: выводя индейца из общины в граждане-собственники. Мы предполагаем, что это одна из главных ловушек всякой модернизации на окраине. Человек, поднявшийся снизу по лестнице образования, слишком часто усваивает взгляд тех, кто эту лестницу построил, и начинает видеть в мире, из которого вышел, только отсталость. Советская история Сибири знает много таких биографий: национальные кадры, выученные в Ленинграде и Москве, возвращались в свои стойбища и улусы, чтобы проводить коллективизацию, оседание и борьбу с «пережитками». Вопрос не в том, откуда родом реформатор, а в том, чей взгляд он принёс с собой и спросил ли он тех, кого реформирует.

Мексиканская Реформа была самой последовательной, но не самой жестокой. В Андах, где индейские общины составляли большинство сельского населения, а государство жило за счёт их подати, наступление на общину шло без либерального пафоса и без великих конституций — откровенным грабежом, под началом каудильо, который продавал общинные земли целыми провинциями.

4.3. Боливия и Перу: распродажа общинных земель при Мельгарехо и после

Галеано пересказывает историю, которую в Боливии рассказывают уже полтора века. Диктатор Мариано Мельгарехо будто бы заставил британского посланника, отказавшегося выпить местной чичи, выпить целую бочку шоколада, а потом провёз его по улицам Ла-Паса задом наперёд на осле. Королева Виктория, узнав об этом, велела принести карту, перечеркнула Боливию и объявила: «Боливии больше не существует» (Галеано, с. 211). Историки считают этот рассказ легендой, но его живучесть понятна. В ней Мельгарехо — грубый, пьяный, непредсказуемый солдат, но всё-таки защитник национального достоинства от надменной империи. Для индейцев Боливии он остался в памяти другим. Именно при нём республика впервые попыталась одним ударом отнять у андских общин их землю. Чтобы понять, почему это случилось при Мельгарехо и почему его наследники довели дело до конца уже без него, нужно сначала понять, на чём держались андские республики после независимости.

Они держались на индейской подати. Боливар, как мы видели, отменил трибуто, но вскоре его пришлось восстановить под новым именем — «индейского взноса» (contribución indigenal), и в Боливии он десятилетиями давал государству, по оценкам историков, около трети всех доходов, больше, чем таможня или рудники. Андские общины, айлью, понимали эту подать по-своему. Британский историк Тристан Платт назвал это отношение «пактом взаимности»: община платит государству, а государство признаёт её право на землю. Пока казна жила за счёт индейцев, она не могла позволить себе их разорить. Указы о разделе общинных земель издавались и откладывались, раздел начинался и прекращался, потому что разорённая община перестала бы платить. Москва, как мы писали во втором томе, запрещала «разорять ясачных людей» по той же причине: мёртвый или убежавший данник следующей зимой соболя не принесёт. Защита общины держалась не на правах человека, а на интересах казны, и, как только у казны появлялся другой источник дохода, защита кончалась.

В Перу другой источник появился раньше. В 1840-е годы страна начала продавать в Европу гуано — птичий помёт с прибрежных островов, ценнейшее удобрение эпохи, — и доходы от него быстро превысили всё, что давали индейцы. В 1854 году генерал Рамон Кастилья, возглавив восстание против президента Эченике, отменил индейскую подать вместе с рабством, и народ прозвал его «Освободителем» (Альперович, Слёзкин, с. 173). Мариатеги тоже числит эту меру среди либеральных заслуг Кастильи (Мариатеги, с. 111). Но у освобождения была оборотная сторона. Ещё раньше, в 1852 году, Перу приняло гражданский кодекс, который, по словам цитируемого Мариатеги историка, «подтвердил упразднение индейской общины» и признал захват бесхозной земли законным способом её приобрести (с. 111). Община перестала существовать для закона как собственник, а с отменой подати перестала быть нужна и казне. С этого времени ничто, кроме собственного упорства, не мешало соседним гасиендадос — тем, кого в Перу называли гамоналами, — расширять свои владения за её счёт. Когда в 1866 году правительство попыталось ввести новый подушный налог, в Уанкане на берегу Титикаки поднялось восстание, которое возглавил метис Хуан Бустаманте, и его подавили. Перуанская община потеряла землю не за один год, а за десятилетия — тихо, через суды, долги и вооружённые наезды гамоналов.

В Боливии гуано не было, и пакт держался дольше. Его разорвал Мельгарехо. Бывший сержант, захвативший власть в 1864 году, нуждался в деньгах для армии и для своих сторонников. В 1866 году его правительство объявило общинные земли собственностью государства, а индейцам предложили в короткий срок выкупить у государства право на собственные поля. Тем, кто не успевал или не мог заплатить, земли продавали с торгов. Покупателями становились офицеры, чиновники, родня и приятели диктатора, торговцы Ла-Паса. За несколько лет с молотка пошли земли сотен общин на Альтиплано вокруг озера Титикака. Общины ответили восстаниями, и в 1869 году войска Мельгарехо устроили бойню у Уайчо на берегу Титикаки. Когда в начале 1871 года против диктатора поднялся Ла-Пас, на помощь восставшим пришли тысячи индейцев, и именно они громили отступавшие части Мельгарехо. Новое Учредительное собрание отменило его распродажи. Казалось, община победила.

Но через три года, в 1874 году, уже при законном гражданском правительстве, был принят закон, который называли «законом о разъединении» (Ley de Exvinculación). Он делал то же самое, что и Мельгарехо, только без бочек шоколада и без торгов в пользу родни диктатора. Закон отменял общину как юридическое лицо: отныне каждый индеец становился частным собственником своего надела, а значит, мог его продать, заложить или потерять за долги. С 1881 года по деревням поехали комиссии землемеров, чтобы составить новые описи земли и выдать индивидуальные титулы. К этому времени у боливийской казны тоже появился новый источник дохода. В 1870–1890-е годы на юге страны пережили новый бум серебряные рудники, их владельцы стали президентами, к рудникам протянули железную дорогу с тихоокеанского побережья, и индейская подать утратила прежнее значение. На Альтиплано начался настоящий захват земли. Новые гасиенды росли на бывших общинных полях, а вчерашние общинники становились на них колонами, отрабатывавшими право жить на своей земле. То, что не удалось грабителю, удалось закону.

У этой истории было продолжение, которое прямо связывает её с нашей прошлой главой о федерализме. В 1898 году в Боливии началась гражданская война между консерваторами Сукре и либералами Ла-Паса, которые выступали под знаменем федерализма и требовали перенести столицу в свой город. Либералы позвали на помощь индейцев Альтиплано. Их вождь Пабло Сарате, принявший имя Вилька, поднял десятки тысяч аймара, и они рассчитывали, что победа либералов вернёт им землю и самоуправление. Индейцы сражались и за себя: в деревне Мохоса они перебили целый отряд солдат, хотя те были из союзной им армии, а в других местах создавали собственные органы власти. Весной 1899 года либералы победили. Их вождь Хосе Мануэль Пандо сразу же арестовал Вильку и его командиров, против участников событий в Мохосе устроили показательный процесс, а самого Вильку, по общепринятой версии, несколько лет спустя убили «при попытке к бегству». Федерализм тоже был забыт: столица фактически переехала в Ла-Пас, и победители больше не вспоминали об автономии департаментов. Это ещё один пример того, о чём мы писали применительно к Ла-Плате и Центральной Америке. Регионализм местной элиты охотно опирался на общины, пока шла война, и отказывал им во всём, как только побеждал. Революцию начинают снизу, а заканчивают сверху.

Мы предполагаем, что андская история XIX века позволяет уточнить закон, который мы вывели во втором томе. Судьба народа зависит не только от того, насколько другим нужна его земля, но и от того, насколько государству нужен его труд или его подать. Пока андская община платила, её грабили, но не уничтожали, как Москва грабила, но не уничтожала ясачных. Как только казна нашла себе другую ренту — гуано в Перу, серебро в Боливии, — община стала не источником дохода, а помехой, и её земля превратилась в товар. Сибирь знает этот переход: пушная рента кончилась, и земля коренных народов, которую прежде оставляли им ради ясака, стала резервом для переселенцев. К этому мы вернёмся в конце главы. Мариатеги, видевший последствия своими глазами, ответил на либеральную историю общины твёрдо: «Мы защищаем индейскую общину отнюдь не во имя какой-то абстрактной справедливости или из-за сентиментальных соображений приверженности к традициям». Общинная собственность в Перу, писал он, «не является примитивной экономической формой, которую постепенно заменила прогрессивная экономическая форма», — общины просто «были лишены своих земель» латифундиями. А там, куда пришла железная дорога, община «стихийно превратилась в кооператив» (Мариатеги, с. 123).

Андские республики разрушали общину откровенно, иногда руками каудильо, иногда руками землемеров. В Колумбии, где индейцы были меньшинством, а их общинные земли — ресгуардо — лежали в основном на юге страны, тот же процесс растянулся почти на столетие и шёл через десятки законов, отменявших друг друга, — и именно там индейцы нашли способ не только сопротивляться, но и выиграть.

4.4. Колумбийские ресгуардо

Слово «ресгуардо» по-испански значит «защита», «охрана». Так в колониальной Новой Гранаде называли земли, которые корона в XVI–XVII веках закрепила за индейскими общинами, чтобы отгородить их от захвата испанскими поселенцами. Ресгуардо принадлежало общине целиком, его нельзя было продать, а управлял им выборный индейский совет — кабильдо — во главе с губернадором. За это индейцы платили подать и отрабатывали повинности. Это был тот же колониальный порядок «двух республик», о котором мы писали в начале книги, со всеми его противоречиями: защита и опека, право на землю и подчинённое положение. Но ресгуардо оказались необычайно живучими. Сегодня, через двести лет после независимости, ресгуардо по закону занимают около трети территории Колумбии, и колумбийское индейское движение считается одним из самых сильных и организованных на континенте. Чтобы понять, как это получилось, нужно проследить столетний спор о ресгуардо, в котором либералы, консерваторы и сами индейцы много раз меняли позиции.

Республика начала с того же, что и Боливар в Перу. Уже конгресс в Кукуте в 1821 году постановил разделить земли ресгуардо между семьями общинников в течение пяти лет и сделать индейцев полноправными гражданами — с отменой подати, но и с отменой защиты. Пять лет растянулись на десятилетия, и закон о разделе переиздавали снова и снова — в 1830-е, 1840-е, 1850-е годы. В 1850 году либеральное правительство Хосе Иларио Лопеса передало решение провинциальным властям и разрешило индейцам свободно продавать свои доли. Советский учебник признаёт, что в большинстве случаев участки «скупали за бесценок латифундисты и спекулянты», а индейцы превращались в издольщиков, арендаторов и батраков (Альперович, Слёзкин, с. 192). Сильнее всего удар пришёлся по центру страны, по высокогорным плато вокруг Боготы и Тунхи, где жили потомки муисков — народа, создавшего до испанцев одно из самых развитых обществ Южной Америки. Здесь ресгуардо были в основном ликвидированы к концу XIX века, земли перешли к гасиендам, а сами общинники растворились среди безземельных крестьян-метисов. Официальная статистика перестала их видеть: в центральной Колумбии исчезли не люди, а индейцы как категория, у которой есть права на землю. Лишь в наши дни некоторые общины муисков снова добиваются признания.

На юго-западе, в горах Каука и Нариньо, история пошла иначе. Здесь индейцев было больше, их общины — наса (паэсы), мисак (гуамбиано), пасто — были крепче, а сама провинция Каука в середине XIX века стала одним из центров гражданских войн. Американский историк Джеймс Сандерс показал, как в Кауке бедняки торговались с обеими партиями: бывшие рабы и чёрные крестьяне в основном поддерживали либералов, которые отменили рабство, а индейские общины чаще шли с консерваторами, обещавшими сохранить ресгуардо, — но и те и другие ставили своим союзникам условия и требовали за участие в войнах конкретных уступок. Когда в 1863 году колумбийские радикалы провели конституцию Рионегро, превратившую страну в Соединённые Штаты Колумбии, каждый штат получил право сам решать земельный вопрос, и законодательство Кауки оставило ресгуардо в силе. Мы уже не раз видели, как федерализм служил местным хозяевам. Здесь он неожиданно дал шанс общинам — потому что в Кауке общины были силой, с которой местной элите приходилось считаться.

В 1886 году радикальный федерализм кончился. Рафаэль Нуньес провёл «Возрождение» (Регенерасьон): новая конституция превратила штаты в департаменты с назначаемыми губернаторами, католицизм снова стал государственной религией, а конкордат 1887 года вернул церкви право на образование и церковный брак и обязал государство выплатить ей компенсацию за экспроприированное имущество (Альперович, Слёзкин, с. 197). Победили консерваторы. И именно этот консервативный режим в 1890 году принял закон № 89, который по сей день остаётся одним из самых странных документов в истории индейского права. Уже его название говорит само за себя: «О способе, которым должны управляться дикари, постепенно приводимые к цивилизованной жизни». Закон отдавал «диких» индейцев лесов под власть католических миссий, а индейцев гор приравнивал к несовершеннолетним, которые не могут сами распоряжаться землёй. Но тот же закон признавал выборные кабильдо, их власть над внутренними делами общины и общинную собственность на ресгуардо, а продажу земель ресгуардо без особого разрешения объявлял незаконной. Перед нами та же картина, что в Гватемале при Каррере: консервативная опека, унизительная по форме, защищала общину лучше, чем либеральное равенство.