Латинская Америка: путь к свободе

Французская революция, провозгласившая свободу и равенство, взорвала этот мир с нескольких сторон сразу. Плантаторы требовали самоуправления, чтобы Париж не вмешивался в их дела. Свободные мулаты требовали равных прав. А в ночь на 22 августа 1791 года в Северной провинции поднялись рабы. Восстание, которому предшествовала, по преданию, ночная церемония вуду в лесу Буа-Кайман, за несколько дней охватило сотни плантаций. Его вожди сменяли друг друга, пока во главе не встал Туссен Лувертюр, бывший раб с плантации Бреда, выучившийся грамоте и читавший, говорят, аббата Рейналя. Дальше последовало десятилетие, которое трудно пересказать коротко: войны с испанцами и англичанами, союз с революционной Францией, которая в 1794 году отменила рабство во всех своих колониях, гражданская война с мулатами Юга. К 1801 году Туссен управлял всем островом, включая бывшую испанскую часть, где он тоже отменил рабство, и дал колонии конституцию, объявившую его пожизненным правителем.

Здесь история Гаити впервые ставит перед нами вопрос, который будет преследовать всю книгу. Бывшие рабы хотели земли — своего клочка, своего огорода, своего хозяйства, где никто не стоит над ними с кнутом. Но государству, которое они построили, нужны были деньги на армию, способную защитить их свободу, а деньги давали только сахар и кофе, то есть плантации. И Туссен выбрал плантации. Регламент 1800 года запретил земледельцам покидать свои плантации, конституция 1801 года подтвердила этот запрет и запретила продавать государственную землю участками меньше пятидесяти акров, чтобы бывшие рабы не превратились в мелких крестьян (Альперович, Слёзкин, с. 40). Кнут отменили, телесные наказания запретили, за управляющими следили комиссары, но работник снова оказался привязан к плантации. Советский учебник оправдывает эту политику тем, что «во имя окончательного упрочения добытой свободы необходимо было поддерживать плантационное хозяйство, несколько ограничивая свободу деятельности бывших рабов» (с. 41). Эта формула нам хорошо знакома. Ею же в XX веке объясняли, почему крестьянину нельзя уйти из колхоза, а оленеводу — из совхоза. Первое государство, созданное восставшими рабами Америки, решило проблему ренты тем, что снова прикрепило людей к источнику ренты. Мы не судим Туссена за это слишком легко: он действительно был окружён врагами, и через год на остров высадилась армия Наполеона. Но мы отмечаем, что противоречие между свободой людей и доходом государства возникло здесь в самой чистой форме и в самом начале.

Наполеон, ознакомившись с конституцией Туссена, будто бы воскликнул: «Негры должны быть подчинены!» (с. 41). В 1802 году на остров высадилась экспедиция генерала Леклерка с задачей восстановить прежний порядок. Туссена заманили на переговоры, арестовали и отправили во Францию, где он умер в холодной горной крепости Жу весной 1803 года. Но когда стало известно, что на соседних французских островах рабство уже восстановлено, остров поднялся снова. Жёлтая лихорадка и партизанская война уничтожили французскую армию. «Они не отступают, и когда они идут на смерть, они поют», — писал Леклерк Наполеону (с. 42). 1 января 1804 года генерал Жан-Жак Дессалин провозгласил независимость и вернул острову индейское имя — Гаити. Первыми месяцами новой республики стали расправы над оставшимися французами, и об этом тоже нужно сказать прямо, не отводя глаз, хотя и помня, после чего они случились.

Независимость Гаити дорого стоила ей самой. Ни одна держава не признавала новое государство. В 1825 году Франция под угрозой флота заставила Гаити заплатить за признание огромную компенсацию бывшим плантаторам — за утраченную землю и утраченных рабов, то есть, по сути, за собственную свободу. Этот долг Гаити выплачивала больше ста лет. Соединённые Штаты признали Гаити только в 1862 году, в разгар собственной гражданской войны. Нам важно и другое. В 1815–1816 годах гаитянский президент Александр Петион дал Симону Боливару, бежавшему после поражения, корабли, оружие и людей, попросив взамен лишь одного — освободить рабов в тех землях, которые Боливар освободит. Через десять лет, созывая в Панаме конгресс новых американских республик, Боливар Гаити не пригласил.

Для креолов всего континента Гаити стало кошмаром. Слово «гаитянщина» вошло в политический язык как обозначение того, что будет, если чёрные и цветные поднимутся сами. Куба, где сахарные плантации заняли освободившееся на мировом рынке место Сан-Доминго, осталась испанской почти до конца XIX века: её плантаторы предпочитали власть Мадрида риску повторить судьбу соседей. Бразилия отменила рабство последней в Америке, в 1888 году. Вместе с восстанием Тупака Амару гаитянская революция очертила для креолов границы допустимого: независимость — да, если она останется делом белых и богатых. Сибирь не знала ни плантаций, ни плантационного рабства, и прямой параллели здесь нет. Но вопрос, который Туссен решил в пользу плантации, в Сибири решался много раз и почти всегда одинаково — в пользу рудника, завода и казны, а не в пользу людей, которые хотели бы жить на своей земле по-своему. Колониальный порядок в Америке к 1808 году держался на трёх страхах: страхе метрополии перед креолами, страхе креолов перед индейцами и страхе всех белых перед рабами. В 1808 году армия Наполеона вошла в Испанию, король был низложен, и порядок, державшийся на этих страхах, лишился своей вершины.

Глава 2. Креольская революция (1810–1826)

2.1. Идальго и Морелос: восстание снизу, которое креолы испугались и задавили

В 1808 году Наполеон вынудил испанских королей Карла IV и Фердинанда VII отречься от престола и посадил в Мадриде своего брата Жозефа. Для Америки это означало вопрос, на который никто не был готов ответить: кому теперь принадлежит власть, если законного короля нет? В Испании против французов поднялись провинциальные хунты, правившие от имени пленного Фердинанда. В Америке креолы рассудили так же: раз король в плену, власть возвращается к народу, а народом в колониях были, разумеется, они сами, городские советы богатых креольских семей. В Мехико городской совет в 1808 году предложил создать собственную хунту, и вице-король Итурригарай был готов согласиться. Тогда испанские купцы столицы, опасаясь потерять власть, той же осенью устроили переворот, арестовали вице-короля и отправили в тюрьму креольских советников. Креолы Новой Испании убедились, что законным путём автономии им не получить. Часть из них ушла в заговоры.

Один из таких заговоров сложился в городе Керетаро. Среди его участников были креольские офицеры местной милиции Игнасио Альенде и Хуан Альдама, жена коррехидора Хосефа Ортис де Домингес и приходский священник городка Долорес Мигель Идальго — креол пятидесяти семи лет, бывший ректор коллегии в Вальядолиде, читатель французских книг, которого уже однажды разбирала инквизиция. В своём приходе он учил индейцев гончарному делу, выделке кож, разведению шелковичных червей и виноградарству, хотя последние два занятия были для колонии запрещены. В сентябре 1810 года заговор раскрыли, и Идальго решил не ждать. Ранним утром 16 сентября он ударил в церковный колокол, собрал прихожан и призвал их к восстанию. Что именно он сказал, точно не известно. По одной версии, его клич был «Да здравствует Дева Гуадалупская! Смерть дурному правительству! Смерть гачупинам!» — так презрительно называли уроженцев Испании. Галеано приводит другие слова: «Поднимайтесь и отберите у ненавистных испанцев земли, украденные у ваших предков триста лет назад!» (Галеано, с. 78). Вместо знамени Идальго поднял образ Девы Марии Гуадалупской — тёмнокожей Богоматери, явившейся, по преданию, индейцу.

Дальше произошло то, чего заговорщики не планировали. За полтора месяца за Идальго пошли около восьмидесяти тысяч человек, вооружённых мачете, пиками, пращами и луками (с. 79; Альперович, Слёзкин, с. 61). Это были не креольские офицеры, а индейцы общин, метисы-батраки с гасиенд, рудокопы Гуанахуато. 28 сентября 1810 года восставшие взяли Гуанахуато, где испанцы и богатые креолы укрылись в огромном каменном зернохранилище — Алондиге-де-Гранадитас. Их перебили почти всех, а город разграбили. Для креолов Новой Испании этот день стал тем же, чем осада Ла-Паса для креолов Перу: доказательством того, что поднявшаяся масса не будет разбирать, где испанец, а где креол. Идальго между тем делал то, о чём индейские общины просили три века. В Гуадалахаре в конце 1810 года он объявил отмену рабства и индейской подати и распорядился вернуть общинам их земли, запретив сдавать их в аренду. В конце октября его армия разбила королевские войска у Монте-де-лас-Крусес, и дорога на Мехико была открыта. Но Идальго не пошёл на столицу, а повернул назад. Почему — спорят до сих пор: то ли он не был уверен в своих силах, то ли боялся повторения Гуанахуато в огромном городе. В январе 1811 года у моста Кальдерон королевская армия генерала Кальехи разгромила восставших. В марте Идальго и Альенде предали и схватили, в июле расстреляли, а их головы десять лет висели в железных клетках на углах той самой Алондиги.

Королевская армия, разбившая Идальго, состояла не из испанцев. Её офицеры были по большей части креолами, а солдаты — метисами и индейцами. Креольская Новая Испания, которая два года назад мечтала об автономии, увидела, кто на самом деле может прийти к власти, и выбрала корону. Этот выбор и есть то, о чём мы говорили, описывая касты: элита землевладельцев, стоявшая между испанцами и всеми остальными, при первой же угрозе снизу встала на сторону тех, кто был выше.

После гибели Идальго восстание возглавил другой священник, Хосе Мария Морелос — сын плотника, в юности погонщик мулов, метис, среди предков которого, как полагают, были и африканцы (Альперович, Слёзкин, с. 61). Морелос был не проповедником, а военным организатором: вместо огромной толпы он создал небольшую дисциплинированную армию и несколько лет контролировал значительную часть юга страны. В 1813 году в городке Чильпансинго он собрал конгресс и представил ему документ под названием «Чувства нации». В нём говорилось, что Америка свободна и независима, что рабство и кастовые различия отменяются навсегда, «так что все будут равны, и одного американца от другого будет отличать только порок и добродетель», что законы должны умерять богатство и бедность, а подати с индейцев отменяются. Галеано приводит ещё более резкие слова, приписываемые Морелосу: «Считать врагами всех богачей, всю знать и высших чиновников...» (Галеано, с. 79). Советские историки пишут, что Морелос ставил вопрос о ликвидации латифундий и конфискации имущества богачей и церкви (Альперович, Слёзкин, с. 62). В 1814 году конгресс принял в Апацингане первую мексиканскую конституцию — республиканскую, с равенством граждан, свободой слова и печати. Но в ноябре 1815 года Морелоса взяли в плен, и в декабре его расстреляли. Восстание распалось на отряды партизан, которые продолжали воевать в горах юга под командованием Висенте Герреро.

Независимость Мексике принесли не они. В 1820 году в самой Испании восстали войска, и король был вынужден восстановить либеральную конституцию 1812 года. Мексиканская церковь и креольская верхушка испугались, что испанские либералы отнимут у них привилегии, и решили, что безопаснее отделиться от Испании. Их орудием стал Агустин де Итурбиде, креольский офицер, прославившийся жестокостью в войне против Идальго и Морелоса. В феврале 1821 года он провозгласил «план Игуалы» — независимость, католичество как единственная религия и «союз» всех жителей, — договорился с Герреро и через несколько месяцев без серьёзных боёв вошёл в Мехико. Независимость была провозглашена 28 сентября 1821 года, а в мае 1822 года Итурбиде короновался императором Агустином I (Альперович, Слёзкин, с. 71). Галеано, ссылаясь на американского журналиста Эрнеста Грюнинга, называет её точно: независимость Мексики «имела, по существу, характер сделки между испанцами-европейцами и теми, что родились в Америке... она стала результатом политической борьбы внутри правящего класса» (Галеано, с. 79). Мексика стала независимой, но не тем путём, которым её хотели освободить Идальго и Морелос, а тем, которым её освободили их палачи. Так впервые сложился сюжет, который мы увидим ещё много раз: революцию начинают снизу, а заканчивают сверху. На юге континента война за независимость шла иначе, и вели её другие люди, но и там вопрос о том, чья это будет свобода, встал сразу.

2.2. Боливар и Сан-Мартин: освободители и их Америка

В Южной Америке война за независимость началась так же, как в Мексике: в 1810 году креольские городские советы Каракаса, Буэнос-Айреса, Боготы и Сантьяго создали хунты, правившие поначалу от имени пленного короля. Но дальше история пошла иначе. Здесь не было своего Идальго, который поднял бы индейские общины, и войну с самого начала вели креольские офицеры, юристы и купцы. Двое из них стали символами всего движения. Симон Боливар, сын одной из богатейших семей Каракаса, владевшей плантациями какао, рудниками и сотнями рабов, получил образование в Европе и, по легенде, в 1805 году поклялся на римском холме Монте-Сакро освободить свою родину. Хосе де Сан-Мартин, сын испанского чиновника, родившийся на границе Аргентины и Парагвая, двадцать лет прослужил в испанской армии, воевал против Наполеона и в 1812 году вернулся в Буэнос-Айрес, чтобы воевать против Испании. Оба были креолами, оба — людьми Просвещения, оба искренне хотели освободить Америку. Вопрос в том, какую Америку и для кого.

Первые годы показали, что креольская республика может проиграть не только испанцам, но и собственному народу. Первая и вторая Венесуэльские республики пали, и вторую в 1814 году уничтожили не столько королевские войска, сколько армия Хосе Томаса Бовеса — бывшего испанского моряка и торговца скотом, который поднял против креолов пастухов-льянеро из степей Ориноко, мулатов и рабов. Бовес обещал им землю и скот креольских помещиков и свободу рабам, и они пошли за королём против республики своих господ. Война стала расовой и беспощадной с обеих сторон: ещё в 1813 году Боливар издал декрет о «войне насмерть», обещавший смерть всякому испанцу, не перешедшему на сторону республики. Показательно, как описывает эти события советский учебник: войско Бовеса — это «банды» и «орды», а льянеро — «полудикие пастухи», «обманутые демагогическими обещаниями роялистов» (Альперович, Слёзкин, с. 54). Даже марксистские историки, когда речь шла о простых людях, поднявшихся против креолов, смотрели на них глазами креолов.

Боливар извлёк из поражения урок. Он понял, что без льянеро, рабов и цветных войну не выиграть, и в 1816–1817 годах издал декреты об освобождении рабов, вступающих в армию, и о наделении солдат землёй из конфискованных имений испанцев и роялистов (с. 63). Помог ему и гаитянский президент Петион, о котором шла речь в предыдущей главе. Льянеро во главе с Хосе Антонио Паэсом перешли на сторону республики, и с этого момента война пошла к победе: переход через Анды и битва при Бояке в 1819 году, Карабобо в 1821-м, Пичинча в 1822-м. Но обещание земли солдатам обернулось характерным образом. Солдатам выдавали не землю, а бумаги на право получить её, а бедные солдаты продавали эти бумаги за бесценок своим командирам. Паэс, неграмотный пастух, стал одним из крупнейших землевладельцев Венесуэлы, а затем и её президентом. Земля, отнятая у испанских помещиков, досталась новым, креольским и военным.

Сан-Мартин тем временем совершил поход, который до сих пор считается одной из самых смелых военных операций в истории: в начале 1817 года его армия перешла Анды, разбила испанцев при Чакабуко и освободила Чили, а в 1821 году на кораблях высадилась в Перу и вошла в Лиму. Там, став «протектором» Перу, Сан-Мартин издал декреты, которые мы должны запомнить: дети рабов, рождённые после провозглашения независимости, объявлялись свободными, принудительная трудовая повинность индейцев отменялась, а сами индейцы впредь должны были называться не индейцами, а перуанцами (с. 68). На бумаге это была отмена колониального порядка. На деле перуанская креольская элита, хорошо помнившая Тупака Амару, отнеслась к освобождению без энтузиазма, а индейская подать под новым названием вскоре вернулась и продержалась в Перу и Боливии ещё десятилетия. Сам Сан-Мартин считал, что освобождённым странам лучше всего подойдёт конституционная монархия с европейским принцем во главе. В июле 1822 года он встретился с Боливаром в Гуаякиле. О чём они говорили наедине, не знает никто. После встречи Сан-Мартин сложил полномочия, уехал в Европу и умер во Франции почти через тридцать лет, ни разу больше не вмешавшись в американскую политику. Добивал испанцев в Перу Боливар со своим генералом Антонио Хосе де Сукре, и 9 декабря 1824 года при Аякучо последняя большая королевская армия капитулировала.

Боливар мечтал о большем, чем независимость отдельных республик. В «Письме с Ямайки» 1815 года он писал, что жители испанской Америки — «ни индейцы, ни европейцы, а нечто среднее между законными владельцами страны и испанскими узурпаторами». Эта формула точна и тревожна: «законными владельцами» он называл индейцев, а себя и своих товарищей ставил между ними и испанцами, то есть фактически признавал, что креолы — наследники узурпации. Он мечтал о союзе освобождённых республик, о Великой Колумбии от Венесуэлы до Эквадора и о конфедерации всего континента. Но государство он представлял себе сильным и централизованным: пожизненный президент, наследственный сенат, мудрые законодатели, которые будут воспитывать неподготовленный народ. Больше всего он боялся «пардократии» — власти цветных. В 1817 году по его приказу расстреляли генерала Мануэля Пиара, мулата и одного из лучших командиров республики, обвинённого в том, что он разжигает войну цветных против белых. В 1828 году та же участь постигла адмирала Хосе Падилью, тоже пардо. Республики, которые Боливар освободил, отказывались жить так, как он задумал. Великая Колумбия распалась ещё при его жизни, а на Панамский конгресс 1826 года, призванный объединить континент, приехали делегаты лишь нескольких стран. Незадолго до смерти, в 1830 году, Боливар написал горькие слова: «Тот, кто служит революции, пашет море».

Сибирский читатель может увидеть в Боливаре областника, выигравшего войну, но точнее здесь не сходство, а противоположность. Областники тоже были образованным меньшинством, говорившим от имени края. Однако Потанин настаивал, что сибирская интеллигенция вышла из сибирского крестьянства и должна ему служить. Поэтому областники добивались сибирского университета и стипендий для крестьянских детей: круг образованных старожилов должен был расширяться снизу, и на этой основе предполагалось строить современную Сибирь. Боливар смотрел на народ иначе — как на неподготовленную массу, которую должны воспитывать сверху пожизненный президент и наследственный сенат, а цветных генералов, претендовавших на свою долю власти, он отдавал под расстрел. Мы предполагаем, что разница объясняется тем же, о чём шла речь в параграфе о кастах: за областниками стояло крестьянское общество без господ, из которого вышли они сами, за Боливаром — элита плантаторов, боявшаяся тех, кто ниже. Армии Боливара и Сан-Мартина состояли из льянеро, рабов, метисов и индейцев, а государство, которое они построили, принадлежало креолам. Главный вопрос, который остался после них, стоит задать прямо: на чьей стороне в этой войне были сами индейцы, во имя которых Боливар называл испанцев узурпаторами?

2.3. Индейцы в войне за независимость: на чьей стороне и почему

В школьных учебниках многих латиноамериканских стран война за независимость выглядит как восстание народов Америки против испанского гнёта. Индейцы в этой картине стоят на стороне освободителей — ведь именно их, «законных владельцев страны», по словам Боливара, ограбили испанцы. Действительность была сложнее и для нашей темы гораздо интереснее. Индейцы воевали на обеих сторонах, и во многих местах — с удивительным упорством на стороне короля. Город Пасто на юге нынешней Колумбии, населённый индейцами и метисами, стал самым непримиримым оплотом роялистов на всём севере континента. Его ополчение под командованием Агустина Агуалонго, метиса индейского происхождения, воевало против Боливара и после того, как испанская армия капитулировала, и Агуалонго был расстрелян только в 1824 году. В Перу индейцы и погонщики мулов провинции Уанта, так называемые икичанос, подняли восстание за короля в 1825 году, уже после Аякучо, и продержались до 1828 года. В Чили многие группы мапуче, которые за три века так и не покорились испанцам, в войне за независимость воевали против республики, и на юге страны «война насмерть» с участием роялистских отрядов и мапуче тянулась до начала 1830-х годов.

Почему люди, которых корона триста лет облагала трибуто и гнала на миту, защищали её против креолов? Ответ становится понятен, если вспомнить, как была устроена республика индейцев. Корона была далеко, а её законы, при всей их лицемерности, давали общине хоть какую-то защиту: общинная земля, свои алькальды, право судиться, отдельный суд. Креолы же были близко. Это были те самые хозяева гасиенд, которые зарились на общинные земли, торговцы, ростовщики и местные чиновники, с которыми индейцы вели тяжбы поколениями. Победа креолов означала не освобождение от далёкого короля, а власть ближайших соседей-господ, уже ничем не сдерживаемую. Британский историк Тристан Платт, изучавший андские общины Боливии, назвал отношения между общиной и колониальным государством «пактом взаимности»: община платила подать и выставляла людей на работы, а государство в ответ гарантировало ей землю. Индейцы защищали не испанского короля как такового, а этот пакт, который, как они хорошо понимали, республика собиралась разорвать.

Была и другая причина, о которой редко помнят. В 1810–1814 годах, пока шла война, в самой Испании действовали кортесы, заседавшие в Кадисе, — парламент, в котором были и депутаты от Америки. Они приняли либеральную конституцию 1812 года (Альперович, Слёзкин, с. 62), которая провозгласила индейцев полноправными гражданами монархии, а ещё раньше отменили индейскую подать, а затем и миту. Получилось так, что первые законы, отменявшие трибуто, пришли к индейцам не от креольских хунт, а из Испании. В некоторых областях Перу и Мексики индейские общины в 1812–1814 годах впервые выбирали собственные городские советы по кадисской конституции. Когда в 1814 году вернувшийся на трон Фердинанд VII отменил конституцию и восстановил подать, это обернулось новыми восстаниями — и в 1814 году в Куско восстал старый курака Матео Пумакагуа, который в 1781 году воевал против Тупака Амару, а теперь поднял индейцев уже против испанских властей. Его разбили и казнили в 1815 году. Сам выбор Пумакагуа — против Тупака Амару в 1781-м, против испанцев в 1814-м — лучше любой схемы показывает, что индейцы выбирали не «короля» или «независимость», а то, что в данный момент сулило общине больше.

Индейцы воевали и на стороне независимости. В Верхнем Перу, нынешней Боливии, в 1810–1825 годах существовали так называемые «республикетас» — маленькие партизанские республики в горах и долинах, которые годами держались против испанских армий. Одной из самых известных командовала Хуана Асурдуй, метиска, говорившая на кечуа и аймара, вместе с мужем Мануэлем Асенсио Падильей. Их отряды в значительной мере состояли из индейцев. Падилья погиб, Асурдуй потеряла четверых из пятерых детей, и после войны республика, которую она защищала, о ней забыла: она умерла в нищете в 1862 году, и только в XXI веке ей посмертно присвоили генеральские звания в Аргентине и Боливии. Судьба «республикетас» показательна: они вынесли на себе основную тяжесть войны в Андах, но новая Боливия, созданная в 1825 году, была построена не ими, а армией Сукре и креольскими юристами Чукисаки.

Итог войны для индейцев был двойственным. Формально их объявили гражданами, отменили миту и подать, запретили называть их индейцами. На деле, как мы уже видели на примере Перу, подать под новым названием «контрибусьон индихеналь» вернулась уже через несколько лет и в Боливии ещё долго оставалась главной статьёй доходов государства. Республика нуждалась в деньгах не меньше, чем корона, а взять их, кроме как с индейцев, было не у кого. Иными словами, пакт взаимности на время сохранился — но только та его половина, где индейцы платили. Вторую половину, гарантию общинной земли, республиканские либералы скоро начнут разрушать во имя равенства и свободы собственности.

Сибирский читатель найдёт здесь знакомую логику. В «Коренной Сибири» мы писали, как ясачные люди слали челобитные царю на воевод и купцов, и как далёкая власть порой оказывалась защитой от близкой. Потанин высоко ставил Сперанского — петербургского сановника, — потому что тот обуздывал сибирский произвол. Для тех, кто стоит внизу, далёкий центр нередко выглядит меньшим злом, чем местные господа, и это наблюдение неудобно для любой теории деколонизации, которая сводит дело к борьбе «колонии» против «метрополии». Колониальный порядок в Америке держался не только на далёком короле, но и на местных хозяевах, и, когда король ушёл, хозяева остались. Боливар понял это раньше многих и попытался что-то изменить своими указами об индейской земле, но благие намерения освободителя обернулись для общин тем, чего они больше всего боялись.