Латинская Америка: путь к свободе

Этой фразой Марти открывается, по существу, вся латиноамериканская левая мысль XX века. Её исходный пункт — не борьба за независимость, которая давно завоёвана, а вопрос о том, почему независимость ничего не изменила. Ответы на него менялись, но набор задач, которые из них вытекали, оставался удивительно постоянным. Первая задача — вернуть себе недра. Серебро, селитра, медь, олово, нефть уходили за границу, и доход от них получали иностранные компании, а внутри страны — узкий круг людей, связанных с ними. Отсюда цепь национализаций, которая пройдёт через весь век: мексиканская нефть в 1938 году, боливийское олово в 1952-м, чилийская медь в 1971-м, венесуэльская нефть в 1976-м, боливийский газ в 2006-м. Вторая задача — земля. Латифундия, огромное поместье, где работали безземельные пеоны, была прямой наследницей колониальной энкомьенды, и почти каждая латиноамериканская революция начиналась с требования её разделить. Перуанец Хосе Карлос Мариатеги сформулировал это для андского мира с предельной ясностью: решение индейской проблемы надо искать в проблеме земли (Мариатеги, с. 88).

Третья задача — промышленность. Страны, которые вывозят сырьё и ввозят готовые товары, беднеют, потому что цены на сырьё в долгосрочной перспективе падают относительно цен на фабричную продукцию. Этот вывод Рауля Пребиша стал основой целой экономической политики — индустриализации, замещающей импорт. Четвёртая задача — коренные народы. Независимые республики объявили индейцев равноправными гражданами и тем самым отняли у них те немногие особые права, в том числе на общинную землю, которые оставляли им испанские законы. В XX веке государства попытались исправить это, но сначала сверху, через политику «индихенизма»: просвещённые специалисты решали, как индейцам стать полноценными членами нации. Только в конце века сами коренные движения потребовали не включения, а признания, не ассимиляции, а автономии. Пятая задача, вытекающая из всех предыдущих, — выйти из сырьевой модели вообще, перестать быть рудником и плантацией для чужих рынков.

Читатель двух наших предыдущих томов узнает в этом списке почти всё. Ядринцев в «Сибири как колонии» описывал тот же механизм, что и Пребиш: Сибирь вывозит сырьё и ввозит мануфактуру, московские купцы держат её в долгу и монополии, а своей промышленности и своего университета у неё нет. Областники требовали сибирского университета, сибирской печати, местной переработки и права сибиряков распоряжаться своей землёй. В «Коренной Сибири» мы видели и сибирский вариант «индихенизма» — Комитет Севера 1920-х годов, где искренние люди решали за народы Севера, как им жить, — и сибирский вариант спора о недрах и поверхности, в котором священное озеро становится кварталом месторождения. Разница в том, что в Латинской Америке эти задачи не остались программой в статьях и прокламациях. Их пытались выполнить правительства, партии, армии и массовые движения, на протяжении целого века и в двух десятках стран.

И почти везде они упирались в одни и те же стены. Первая стена — сама рента. Национализация меди или нефти давала государству огромные деньги, но привязывала его к тем же мировым ценам. Когда цены росли, левые правительства строили школы и больницы, раздавали пособия и выигрывали выборы. Когда цены падали, бюджет рушился, и расплачиваться приходилось тем же, кому раньше помогали. Вторая стена — внешнее давление: бойкоты, займы с условиями, перевороты при участии Соединённых Штатов. Третья — собственные олигархии и армии, которые не собирались уступать землю и власть. Четвёртая стена оказалась самой неожиданной и для нас самой важной: это само государство, в том числе левое. Забрав ренту у иностранцев, оно становилось новым её хозяином и распоряжалось ею из столицы, часто не спрашивая тех, на чьей земле шла добыча. Боливийские и эквадорские индейские общины, которые приводили к власти левых президентов, через несколько лет оказывались в конфликте с этими же президентами — из-за дороги через заповедник, из-за нового рудника, из-за нефтяной скважины на их земле. Уругвайский исследователь Эдуардо Гудинас назвал эту политику «неоэкстрактивизмом»: левые перераспределяют доход от добычи иначе, чем правые, но саму добывающую модель не трогают, а часто и расширяют.

В этом и состоит главный вопрос книги. Он звучит не «правы ли были левые?», а иначе: почему лучшие проекты освобождения, начатые с правильного диагноза, так часто воспроизводили колониальную схему, против которой были направлены? Где проходит граница между государством, которое забирает ренту у иностранцев, чтобы вернуть её народу, и государством, которое просто становится новым хозяином горы? И существуют ли другие пути, где решения принимают не столицы, а сами общины? Вопрос этот задаётся не со стороны, а изнутри, и поэтому надо сразу сказать, откуда мы смотрим.

0.6. Как мы смотрим

В «Коренной Сибири» мы прямо сказали, что пишем не «объективный» обзор мнений, а книгу с позицией, и что не собираемся искать середину между тем, кто грабил, и тем, кого грабили. Та же позиция остаётся и здесь. Мы смотрим на Латинскую Америку изнутри левого движения, но с его либертарной, анархистской стороны. Это значит, что нам близки децентрализация, самоуправление, солидарность общин и недоверие к любой власти, которая решает за людей, как им жить. Это значит также, что нас интересует не столько, кто победил на выборах или в войне, сколько то, что стало с людьми на земле: с шахтёрами, крестьянами, индейскими общинами, жителями окраин. Как и в двух прошлых томах, мы стараемся видеть в народах субъектов, а не фон, и помнить, что ни «левые», ни «индейцы», ни «креолы» никогда не были монолитом.

Но в этой книге у нашей позиции появляется трудность, которой не было раньше. В сибирских томах власть всегда была чужой: воевода, губернатор, Кабинет, наркомат, министерство. Обличать её было больно, но просто, потому что это была не наша власть. В Латинской Америке «наш лагерь» не раз сам становился государством. Левые президенты национализировали недра, министры-социалисты проводили аграрную реформу, революционные армии брали столицы. Мы не можем судить их по одной мерке, а правых по другой. Если мы называем колониальным порядок, при котором решения о земле общины принимаются в столице, мы должны называть его так и тогда, когда столица говорит языком социализма. Поэтому эта книга — во многом разговор с собственным лагерем, а не только с его противниками.

Для такого разговора есть традиция, и она старше, чем кажется. Первым, кто всерьёз поставил вопрос о латиноамериканском социализме, был перуанец Хосе Карлос Мариатеги, и его главная мысль была направлена именно против готовых образцов: социализм в Америке должен быть «не калькой, не копией, а героическим творчеством». Характерно, что советское предисловие к русскому изданию «Семи очерков» приводит эти слова в суженном виде — «социализм в Перу» — и тут же называет их автора «последовательным ленинцем» (Мариатеги, с. 34). Мысль о том, что освобождение нельзя импортировать, легко превращается в свою противоположность, стоит только решить, что правильный образец у нас уже есть. Мы будем помнить об этом, в том числе когда речь пойдёт о нашем собственном образце.

Внутри латиноамериканского левого движения всегда существовала линия, которая спорила не только с капиталом, но и с государством, в том числе с революционным. Анархисты были в числе первых организаторов рабочих в Буэнос-Айресе, Монтевидео, Гаване и Мехико. Рикардо Флорес Магон и его газета «Регенерасьон» подготовили Мексиканскую революцию и дали ей лозунг «Земля и свобода», который подхватил Эмилиано Сапата. Аргентинская рабочая федерация ФОРА в начале XX века была одной из крупнейших анархо-синдикалистских организаций мира, а забастовки батраков в Патагонии в 1921 году закончились расстрелом сотен людей. После 1959 года кубинские анархисты, которые сражались против Батисты, оказались в тюрьмах и эмиграции. Франк Фернандес, историк кубинского анархизма, подчёркивает важное различие: его товарищи не возражали против экспроприации сахарных централей и банков, они возражали против того, что вся собственность страны перешла не к работникам, а в руки Кастро и компартии. Это различие между обобществлением и огосударствлением проходит через всю нашу книгу.

Та же книга Фернандеса содержит и урок для нас самих. Большая часть мирового анархистского движения в 1960-е годы долго поддерживала кубинский режим и отказывала в солидарности кубинским товарищам, которых этот режим преследовал. Один из испанских анархистов позже подвёл итог горькой фразой: в кубинском случае «острое чутьё свободы, которое составляет суть анархизма, прискорбно изменило». Мы не хотим повторять эту ошибку ни в одну, ни в другую сторону. Мы не хотим закрывать глаза на то, что делает левое правительство, из солидарности с ним против империализма. И мы не хотим списывать его реальные достижения из недоверия к государству как таковому.

Поэтому среди наших собеседников в этой книге будут не только теоретики и правительства, но и те, кто спорил с ними снизу. Ноам Хомский десятилетиями разоблачал политику Соединённых Штатов в Латинской Америке и поддерживал правительство Уго Чавеса, но в 2011 году публично выступил против его обращения с судьёй Марией Лурдес Афиуни и против того, что вся власть сосредоточилась в руках президента. Уругвайский журналист Рауль Сибечи, проживший годы рядом с боливийскими и другими движениями, показал, как общины Эль-Альто в 2003 году свергли президента без партий и вождей, а потом наблюдали, как их восстание превращают в государственную политику, уже без них. Сапатисты мексиканского штата Чьяпас с 1994 года строят автономное самоуправление и сознательно отказываются брать государственную власть. Их принцип «управлять, подчиняясь» кажется нам одним из самых важных политических открытий континента.

Правые проекты мы тоже не будем изображать карикатурой. Диктатура Пиночета в Чили была режимом террора, пыток и исчезновений, и никакие экономические показатели этого не оправдывают. Но по ряду показателей чилийская модель, созданная «чикагскими мальчиками» и затем унаследованная демократическими правительствами, действительно «сработала»: экономика росла, бедность сократилась. Одновременно Чили осталась одной из самых неравных стран континента, а медь и вода оказались в руках немногих. Понять, почему правые рецепты иногда дают рост, а левые иногда кончаются разорением, нужно не для того, чтобы примирить их, а чтобы не проигрывать снова. Честный разбор поражений собственного лагеря полезнее, чем ещё одна книга о том, какие плохие враги.

Из этого вытекают правила, которые мы переносим из двух прошлых томов. Называть вещи своими именами: переворот — переворотом, завоевание — завоеванием, репрессии — репрессиями, какой бы лагерь их ни проводил. Не идеализировать жертв и не обвинять их. Там, где факты спорны, говорить об этом прямо, а свои предположения отмечать как предположения. И помнить, что взгляд изнутри — это тоже определённый взгляд, со своими слепыми пятнами. Наш взгляд сложился по книгам, и книги эти тоже смотрят на Латинскую Америку с определённых мест.

0.7. Источники и их оптики

Главные наши собеседники — сами латиноамериканцы, и мы стараемся читать их в оригинале, по-испански, а там, где удобнее для русского читателя, по опубликованным переводам. Первый из них — Мариатеги, чьи «Семь очерков истолкования перуанской действительности» (1928) остаются, пожалуй, самой важной книгой латиноамериканской левой мысли: в ней впервые соединены марксизм, индейский вопрос, проблема земли и, что для нас особенно ценно, отдельный очерк о регионализме и централизме. Второй круг — экономисты Экономической комиссии ООН для Латинской Америки во главе с Раулем Пребишем и выросшая из спора с ними «теория зависимости» 1960–1970-х годов: Андре Гундер Франк, Теотониу дус Сантус, Руй Мауру Марини, Фернанду Энрики Кардозу и Энсо Фалетто. Третий — так называемая деколониальная школа конца XX — начала XXI века: перуанец Анибаль Кихано с его понятием «колониальности власти», Вальтер Миньоло, Энрике Дуссель, а также их боливийская оппонентка Сильвия Ривера Кусиканки, которая упрекает деколониальных профессоров в том, что они сделали из деколонизации академическую моду, не спросив самих индейцев. Четвёртый круг — голоса движений: сапатистские коммюнике, книги Рауля Сибечи, история кубинского анархизма Франка Фернандеса.

У каждой из этих оптик есть своё слепое пятно, и честнее сказать о них сразу. Теоретики зависимости блестяще объяснили, почему периферия остаётся периферией, но судьба одного из них выглядит как притча: Фернанду Энрики Кардозу, соавтор классической книги «Зависимость и развитие в Латинской Америке», в 1990-е годы стал президентом Бразилии и провёл одну из самых последовательных в регионе программ приватизации. Деколониальная школа тонко описывает, как колониальный порядок живёт в языке, знании и расовых иерархиях, но часто говорит на языке, недоступном тем, о ком пишет, и мало интересуется экономикой. Голоса движений правдивы в том, что они видят снизу, но пристрастны, как любая сторона в споре. Мы не считаем пристрастность пороком — мы и сами пристрастны, — но держим её в уме.

Отдельное место занимает Эдуардо Галеано. Его «Вскрытые вены Латинской Америки» (1971) — не научная монография, а публицистика в лучшем смысле слова: страстная, документированная, написанная для тех, кто никогда не откроет учёный трактат. Для нас это образец жанра, в котором написана и наша серия. Но у страсти есть цена. Галеано иногда берёт самые большие цифры из тех, что может найти, — вспомним восемь миллионов погибших в Потоси, — и почти не видит внутренних противоречий в лагере угнетённых. Сам он в конце жизни признавался, что не смог бы перечитать эту книгу, написанную в молодости, когда он ещё плохо знал экономику. Мы цитируем Галеано с благодарностью, но проверяем.

Ноам Хомский смотрит на Латинскую Америку из Соединённых Штатов, и это одновременно его сила и его граница. Никто лучше него не показал, как Вашингтон десятилетиями разрушал латиноамериканские попытки жить по-своему: от Гватемалы 1954 года до Никарагуа 1980-х, от «доктрины Монро» до Вашингтонского консенсуса. Его книги «501-й год: завоевание продолжается» и «Прибыль на людях» мы будем использовать постоянно. Но Хомского интересует прежде всего то, что мешало латиноамериканцам извне, а не то, как их проекты были устроены изнутри. Поэтому о внешних ограничениях мы будем спрашивать его, а о внутренней логике — самих латиноамериканцев.

И наконец, советская латиноамериканистика. Для русского читателя именно она долгое время была главным окном на континент, и мы тоже во многом смотрим через это окно: базовую фактическую канву XIX века нам даёт учебник Моисея Альперовича и Льва Слёзкина «История Латинской Америки», Мариатеги мы цитируем по русскому изданию 1963 года под редакцией Анатолия Шульговского, Галеано — по переводу издательства «Прогресс» 1986 года. Фактическая сторона этих книг, как правило, надёжна, и мы ею пользуемся. Но их оптика требует разговора. Учебник Альперовича и Слёзкина, вышедший в 1991 году, последнем году Советского Союза, начинает с того, что раскладывает историю континента по ступеням формационной лестницы: доколумбовы цивилизации находились «на различных ступенях первобытнообщинного строя» или раннеклассового общества, колониальный период — это «феодализм» с зачатками капитализма, война за независимость — «буржуазная революция в широком смысле» (Альперович, Слёзкин, с. 3–4). В «Коренной Сибири» мы уже спорили с этой лестницей, по которой советская наука раскладывала народы Севера, объявляя одних «отсталыми», а других «передовыми». Здесь та же лестница приложена к инкам и ацтекам.

В этой оптике есть и более глубокий парадокс. Советская наука охотно и подробно описывала отношения «центра» и «периферии», когда речь шла об империализме Соединённых Штатов, о вывозе ренты из Боливии или Чили, о латифундии и индейском вопросе. Но те же самые понятия никогда не применялись к собственной периферии: к Сибири, Средней Азии или Северу. Колонией могла быть Латинская Америка, но не Сибирь. Мы предполагаем, что именно поэтому советская латиноамериканистика была по-своему смелой наукой: говоря о чужих колониях, её авторы нередко говорили то, чего нельзя было сказать о своих. Есть здесь и деталь, мимо которой трудно пройти. Соавтор учебника Лев Слёзкин, насколько нам известно, был отцом Юрия Слёзкина, автора «Арктических зеркал» — книги о России и малых народах Севера, на которую мы опирались во втором томе. Одна семья, два поколения, и оба предмета нашей серии: Латинская Америка у отца, сибирский Север у сына, написанный уже в эмиграции и уже без формационной лестницы.

Сибирскую сторону сравнения мы строим по двум предыдущим томам серии и по литературе, на которую они опирались: от Ядринцева и Потанина до современных этнографов. Там, где мы переводим сами, это отмечено. Там, где источники спорят, мы говорим, кто и о чём. Там, где данных мало, мы предупреждаем, что предполагаем. Остаётся сказать, как из всех этих голосов сложена сама книга.

0.8. Как устроена книга

Книгу можно было бы построить по странам: глава о Мексике, глава о Боливии, глава о Чили. Но тогда потерялось бы главное — то, как опыт одной страны становился уроком для другой. Сальвадор Альенде смотрел на Кубу и хотел сделать то же самое без войны. Уго Чавес смотрел на Альенде и помнил, чем кончился мирный путь. Эво Моралес учился на всех сразу. Левые континента жили в общем пространстве, спорили друг с другом и повторяли одни и те же ошибки с разницей в одно поколение. Поэтому книга построена по хронологическим циклам, а внутри каждого цикла мы подробно разбираем один-два ключевых эксперимента, не стараясь пересказать историю всех двадцати стран.

Первая часть описывает исходную ситуацию: век независимости без деколонизации, от войн за независимость до 1930 года. Это время креольских республик, либеральных законов, отнимавших землю у индейских общин, экспортных бумов гуано, селитры и кофе, и первых ответов на всё это — от Мексиканской революции 1910–1917 годов до Мариатеги. Вторая часть посвящена национально-популярному циклу 1930–1960-х годов, когда государство впервые попыталось забрать ренту у иностранцев и направить её на развитие. Здесь Мексика Ласаро Карденаса с её национализацией нефти и крупнейшей аграрной реформой континента, Боливийская революция 1952 года, Гватемала Хакобо Арбенса и её свержение, а также неудобные для левых случаи Хуана Перона и Жетулиу Варгаса, и рядом с ними — экономическая теория Пребиша. Третья часть — революционный цикл 1959–1990 годов: Куба, Чили Альенде как попытка мирного пути к социализму, Перу генерала Веласко, где аграрную реформу провели левые военные, никарагуанские сандинисты, а в теории — школа зависимости.

Четвёртая часть отдана правому ответу: военным диктатурам Бразилии, Чили и Аргентины, «чикагским мальчикам», долговому кризису 1980-х и неолиберальным реформам 1990-х. Мы разбираем их коротко, но всерьёз, потому что без них не понять, против чего поднялась следующая волна. Пятая часть — «розовый прилив» 1998–2015 годов: Венесуэла Чавеса, Боливия Моралеса с её плюринациональным государством, Эквадор Рафаэля Корреа с правами природы в конституции, Бразилия Лулы, Аргентина Киршнеров. Именно здесь центральной становится проблема неоэкстрактивизма, а вместе с ней и конфликт левых правительств с движениями, которые привели их к власти. Шестая часть рассказывает о сегодняшнем дне: о второй левой волне в Мексике, Колумбии, Чили и Бразилии, о правом контрприливе, символами которого стали Хавьер Милей в Аргентине и Найиб Букеле в Сальвадоре, и о литии, который всё чаще называют новой нефтью, а андский «литиевый треугольник» — новым Потоси.

Между частями стоят сквозные главы, где мы собираем материал всех циклов вокруг одного вопроса. Их четыре. Первая — о ренте: кто и как получал доход от недр, что меняла национализация и почему рента так часто развращала тех, кто её отбирал. Вторая — о земле: от латифундии и общины через аграрные реформы к нынешним захватам земли под сою и рудники. Третья — о коренных народах: от индихенизма к движениям конца XX века, к конвенции МОТ № 169, которую ратифицировало большинство латиноамериканских стран, и к плюринациональным конституциям. Четвёртая — о регионах и центре. Для Сибири она, вероятно, самая важная. Рядом с этими главами проходит ещё одна линия, которую обычно выпускают из истории латиноамериканских левых: линия тех, кто искал освобождения не через государство, а снизу, от анархистов начала века до сапатистов.

Сибирские параллели появляются там, где они содержательны, а не в каждом параграфе. Чаще всего это будет в сквозных главах, где механизмы видны лучше, чем в хронике событий. Мы заранее не знаем, какие из них окажутся сильнее, а какие рассыплются при проверке, и это одна из причин, ради которых книга пишется.

Чтобы читателю было легче держать нить, назовём вопросы, к которым мы будем возвращаться. Кому достаётся рента — и что меняется, когда её забирает не иностранная компания, а своё государство? Кто действует в каждом из проектов — государство, партия, армия, движение, община — и кому в итоге принадлежат решения? Почему в Латинской Америке регионализм так часто оказывается правым: богатые провинции Санта-Крус в Боливии, Гуаякиль в Эквадоре, нефтяная Сулия в Венесуэле требовали автономии именно против левых правительств, которые хотели перераспределять их доходы в пользу бедных районов? Для Сибири это, пожалуй, самый острый урок, и мы подходим к нему без готового ответа. И наконец, становятся ли коренные народы в этих проектах объектом модернизации или её авторами?

С этими вопросами мы и отправляемся в путь. Начнём с того места, где закончили первый параграф: с континента, который двести лет назад освободился от Испании и Португалии, но остался в тени своих серебряных гор.

Раздел I. Независимость без деколонизации (1780–1930)

Глава 1. Колониальный порядок и его последствия (до 1810)

.1.

Две республики: испанцы и индейцы — сословная сегрегация, трибуто, мита, касики-посредники.

Чтобы понять, что именно не изменила независимость, нужно сначала увидеть, как был устроен порядок, который она унаследовала. Испанская монархия не считала свои американские владения колониями в позднейшем смысле слова. Юридически это были королевства короны Кастилии, такие же, как Толедо или Гранада, а их коренные жители — свободные вассалы короля. Но свобода эта была особого рода. Уже в XVI веке юристы и богословы, спорившие о правах индейцев, пришли к решению, которое определило жизнь континента на три столетия: общество Индий должно состоять из двух отдельных «республик» — республики испанцев и республики индейцев. Слово «республика» означало здесь не форму правления, а сообщество со своими законами, обязанностями и правами. Испанцы жили в городах и владели землёй как завоеватели и их потомки. Индейцы жили в своих селениях и платили за покровительство короны.

Эта схема родилась из спора, который принёс Испании славу и позор одновременно. Бартоломе де Лас Касас и его единомышленники описали истребление индейцев на Антильских островах, и в 1542 году император Карл V издал Новые законы, запретившие обращать индейцев в рабство и ограничившие энкомьенду — право конкистадора получать дань и труд с «порученных» ему индейцев. Поселенцы Перу в ответ подняли восстание и убили вице-короля, и законы пришлось смягчить, но принцип остался: индеец — подданный короля, а не собственность колониста (Альперович, Слёзкин, с. 26–28). Защищать его должна была сама корона, через своих чиновников, суды и священников. Именно так родилась фигура, знакомая нам по сибирской истории: народ, которого государство одновременно защищает и эксплуатирует и в этой двойной роли не видит противоречия.

Жизнь республики индейцев держалась на трёх опорах. Первая — трибуто, подушная подать, которую платили взрослые мужчины. Для казны вице-королевства Перу она была одним из главных доходов, а для индейца — главным знаком его положения: платить трибуто значило быть индейцем. Вторая опора — принудительный труд. В Андах он назывался митой и отправлял людей на рудники Потоси и Уанкавелики, в Мексике — репартимьенто, но смысл был один: определённая доля мужчин общины обязана была по очереди работать там, куда её направят власти (с. 28). Третья опора — земля. Селения индейцев получали общинные земли и собственную кассу, и корона запрещала испанцам селиться среди индейцев, а индейцам — без разрешения покидать свои селения. Это разделение нарушалось постоянно, но само его существование показывает логику системы: индейцев следовало держать на месте, чтобы их можно было сосчитать, обложить и позвать на работу.