Латинская Америка: путь к свободе

Для этого их сначала нужно было собрать. В 1570-х годах вице-король Франсиско де Толедо, тот самый, что перестроил миту, провёл в Андах великое переселение: сотни тысяч людей из разбросанных по горам посёлков переселили в новые, распланированные по испанскому образцу селения — «редукции» — с площадью, церковью и домом коррехидора. Вместе с ними перестраивалась и сама андская община. Старая единица родства и хозяйства, айлью, сохранилась, но оказалась вписана в колониальное селение, привязана к его земле и к его подати. Здесь мы узнаём то, что в «Коренной Сибири» назвали самым надёжным инструментом власти: собрать кочевых и рассеянных там, где их удобно контролировать, крестить и облагать. Имперская Россия делала это с ясачными волостями, советская — с укрупнением и «неперспективными» посёлками. Испанская монархия сделала это на четыре века раньше и в масштабе, которого Сибирь не знала.

Между двумя республиками стоял посредник. Корона не могла управлять миллионами индейцев напрямую и опиралась на местную знать — касиков, как их называли в Мексике, или курак, как их называли в Андах. Они собирали трибуто, выставляли людей на миту, отвечали за порядок и в награду сохраняли привилегии: освобождение от подати, право носить испанскую одежду и оружие, иногда немалое богатство. Коррехидор, испанский чиновник округа, сидел над ними и обогащался на принудительной продаже индейцам товаров по назначенным им же ценам. Положение касика было двойственным: он был одновременно защитником общины и сборщиком с неё, её голосом перед властью и рукой власти в общине. В Сибири ту же роль играли князцы, тойоны и шуленги, и вывод, к которому мы пришли во втором томе, подходит и здесь: неравенство внутри коренных обществ почти всегда росло там, где к общине пристраивалась внешняя власть. Не случайно самое мощное индейское восстание колониальной эпохи поднял именно кураке — человек, лучше всех знавший, как работает эта машина изнутри.

Советские историки описывали индейцев колонии как «совершенно бесправных» (с. 28), и в смысле распределения сил это верно. Но такая формула снова превращает народ в фон. Индейцы не только страдали, они пользовались той узкой щелью, которую оставляла им система. Они вели бесконечные тяжбы в королевских судах за землю, против злоупотреблений коррехидоров и священников. В Мексике для них существовал особый суд, и архивы заполнены их исками. Они уходили из своих селений, чтобы избежать миты, становились «пришлыми» в чужих общинах или наёмными работниками у испанцев. Они вписывали христианских святых в свои праздники и хранили старые обычаи под новыми именами. Защита короны была реальной ровно настолько, насколько индейцы умели ею пользоваться, и это тоже знакомо по Сибири, где ясачные люди писали челобитные царю на воевод.

Мы предполагаем, что именно эта схема, а не только грубое насилие завоевания, объясняет удивительную живучесть колониального порядка. Две республики давали индейцам немного защиты и много обязанностей, и главное — они закрепляли за ними особое место внизу, отдельное и неизменное. Империя, как мы писали в «Коренной Сибири», частично создавала тот порядок, который затем описывала как традиционный. Андская община, какой её увидят реформаторы XIX века и Мариатеги в XX, была наполовину доколумбовым айлью и наполовину колониальной редукцией. Но уже к XVIII веку чистая схема двух республик не описывала реальности. Между испанцами и индейцами выросли миллионы людей, которые не принадлежали ни к одной из республик, и колониальному порядку пришлось придумывать, как быть с ними.

1.2. Касты

В мексиканских музеях висят странные картины XVIII века. Обычно их шестнадцать, в одной раме или в серии. На каждой — семья: мужчина, женщина и ребёнок, иногда за работой, в лавке, на кухне, на улице. Под каждой подпись, похожая на арифметическое действие: «От испанца и индеанки — метис». «От испанца и метиски — кастисо». «От испанца и негритянки — мулат». Дальше формулы становятся всё изощрённее, а названия — всё страннее: «волк», «койот», «прыгни назад», «повисший в воздухе», «я тебя не понимаю». Эти картины называют «пинтурас де кастас», картинами каст. Их заказывали и в колониях, и в Испании, их дарили вице-королям и рассылали по европейским кабинетам редкостей. Они показывали мир, в котором каждый человек занимает своё место по тому, от кого он родился.

Две республики были придуманы для мира, где есть только испанцы и индейцы. Но уже через одно поколение после конкисты этот мир перестал существовать. Завоеватели приезжали почти без женщин, и первые метисы появились одновременно с первыми испанскими городами. Работорговля привезла в Америку миллионы африканцев, и в Бразилии, на Карибских островах, на побережье Перу и в Венесуэле их потомки составили огромную часть населения. От испанцев, индейцев и африканцев рождались люди, которые не принадлежали ни к одной из республик: не платили трибуто, но и не имели общинной земли, не были рабами, но и не были «испанцами». Колониальный порядок ответил на это тем, что начал измерять происхождение.

Наверху стояли люди, родившиеся в Испании, — «пенинсуларес», уроженцы полуострова. Их было немного, но они занимали почти все высшие должности в администрации, армии и церкви и держали в руках заморскую торговлю. Ниже — креолы, родившиеся в Америке потомки европейцев. По закону они были равны с испанцами, на деле их лишь в порядке исключения назначали на высшие посты. Именно из креолов выходили крупные землевладельцы, владельцы рудников и мануфактур, адвокаты, священники и учёные колонии. Альперович и Слёзкин справедливо замечают, что термин «креол» весьма условен: большинство из них имело ту или иную примесь индейской или африканской крови, и тем ревностнее они подчёркивали свою «чистоту» (Альперович, Слёзкин, с. 30). Ещё ниже шли касты в узком смысле слова — метисы, мулаты, самбо и множество промежуточных категорий. Им закрывали дорогу в чиновники и офицеры, в университеты и в высшее духовенство, в некоторые ремесленные цехи. Они были ремесленниками, мелкими торговцами, управляющими и надсмотрщиками в поместьях, мелкими землевладельцами, солдатами и той городской беднотой, которую колониальные власти называли просто «плебе». Индейцы в этой шкале стояли отдельно, в своей республике, а рабы-африканцы — в самом низу.

Идея, стоявшая за этой лестницей, пришла из Испании. Там с XV века действовали статуты о «чистоте крови», закрывавшие доступ к должностям и орденам потомкам крещёных евреев и мусульман. В Америке эта идея получила новое содержание: «нечистой» стала считаться кровь индейская и особенно африканская. Происхождение записывали в церковных книгах при крещении, и от того, в какую книгу тебя внесли, зависело, сможешь ли ты стать священником, учиться в университете или жениться на ком хочешь. Чилийский антрополог Алехандро Липшюц в середине XX века придумал для этого порядка точное слово — «пигментократия», власть, распределённая по цвету кожи.

Но картины каст лгут в одном важном отношении: они изображают порядок как точный, а на деле он был подвижным. Историки, изучавшие приходские книги и судебные дела, показали, что один и тот же человек в разных документах мог быть записан по-разному — метисом при крещении, испанцем при женитьбе, если разбогател, индейцем, если это было выгодно. Место в иерархии определяла не одна кровь, а целое «качество»: богатство, занятие, одежда, язык, репутация семьи. В 1795 году корона даже установила цену, по которой состоятельный мулат мог купить себе грамоту, снимавшую с него «пятно» происхождения. Креольские элиты возмущались этим куда громче, чем самой системой: для них подвижность каст была угрозой. Мы предполагаем, что именно эта смесь жёсткой идеологии и подвижной практики объясняет, почему кастовый порядок пережил колонию. Официальные категории отменили в первые же годы независимости, но связь между цветом кожи, бедностью и местом в обществе сохранилась в Латинской Америке до наших дней.

Сибирская история, которую мы рассказывали в двух прошлых томах, тоже знает смешение. Смешанная Сибирь родилась вместе с русской: карымы и гураны Забайкалья, камчадалы, русскоустьинцы и марковцы, долганы как целый народ, сложившийся из смешения тунгусов, якутов и русских крестьян. Сибирь знала и неравенство, и насилие, из которого нередко рождались эти общности. Но различие в устройстве здесь существенное. Российская империя делила людей на сословия, а не на касты крови. Граница между «инородцем» и русским проходила прежде всего по вере, образу жизни и податному состоянию. Крещёный и осевший на пашню ясачный человек мог со временем оказаться записан в крестьяне, и в XVII веке новокрещёные даже на время освобождались от ясака — настолько, что власти стали опасаться за сборы. Этот путь тоже вёл к растворению, против которого мы выступали в «Коренной Сибири», но он был открыт через смену образа жизни, а не заперт происхождением. Сибирь не рисовала картин каст, и старожилы, как мы писали, не знали расового презрения в той форме, в какой его знала Америка. Мы предполагаем, что это одно из тех мест, где сравнение не просто хромает, а указывает на действительное различие.

Сибирь XVII–XIX веков тоже знала общество из трёх частей, и на первый взгляд оно поразительно похоже на колониальную Америку. Наверху стояли присланные из Москвы, а затем из Петербурга воеводы и чиновники — сибирские «пенинсуларес», которые приезжали на службу, распоряжались краем и уезжали. Ниже жили старожилы, потомки переселенцев, родившиеся в Сибири и считавшие её своей землёй, — почти точный аналог креолов. Ещё ниже, в особом положении, находились «инородцы», сибирский аналог республики индейцев: со своим самоуправлением, своими родовыми управами и своими обязанностями перед казной. У старожилов тоже было самоуправление, свой крестьянский «мир», и тоже были повинности. Но в этой похожей схеме есть одно различие, которое меняет всё. Сибирский «креол» не был помещиком. В Сибири вообще не было помещиков, и старожилы почти все были крестьянами. Государство их эксплуатировало, но во много раз слабее, чем помещик эксплуатировал крепостного в Центральной России, и отсюда родилась поговорка о Сибири как о вольной земле. Латиноамериканский креол был хозяином гасиенды, рудника и индейцев, работавших на них. Сибирский старожил сам пахал свою землю, а над ним стояло только далёкое начальство.

Из этого различия вытекает и разное отношение к смешению и к расе. Метис, родившийся в старожильческой семье, считался русским, потому что был православным, и никакого отдельного статуса для него не придумали: в Сибири не было ни кастисо, ни «волков», ни «койотов». Расовые теории о «вымирающих» народах, которым по законам природы будто бы суждено исчезнуть, в Сибири тоже были, но приходили они из Петербурга, из учёных и чиновничьих кабинетов. Сибирские областники с ними спорили. Григорий Потанин писал о том, что сибиряки и инородцы живут рядом и работают вместе, и видел в коренных народах людей высокой нравственности, с живыми традициями взаимопомощи, у которых самим сибирякам есть чему учиться. В Латинской Америке всё было наоборот: самыми ревностными стражами «чистоты крови» были как раз креолы, а корона иногда оказывалась гибче их, продавая мулатам грамоты об «очищении». Мы предполагаем, что именно здесь лежит одно из глубоких различий между креольской независимостью и сибирским областничеством. Креолы требовали свободы для элиты землевладельцев, которая боялась тех, кто стоял ниже. Областники говорили от имени крестьянского общества, у которого не было своих господ, и потому могли хотя бы вообразить союз с коренными народами, пусть этот союз, как мы писали в «Коренной Сибири», так и не сложился.

Для латиноамериканской истории у кастового порядка было одно последствие, которое окажется решающим. Креолы, стоявшие между испанцами и всеми остальными, презирали тех, кто был ниже их, и завидовали тем, кто был выше. Пока метрополия оставляла им землю, рудники и местную власть, они терпели свою вторую роль. Но во второй половине XVIII века Мадрид решил, что колонии должны приносить больше, а управляться строже, и начал реформы, которые ударили именно по креолам.

.3.

Реформы Бурбонов: метрополия закручивает гайки.

В 1700 году на испанский престол взошла французская династия Бурбонов, и к середине века в Мадриде созрело убеждение, что колониями управляли слишком небрежно. Американское серебро по-прежнему текло за океан, но значительная его часть оседала в карманах местных чиновников, креольских купцов и контрабандистов, а торговлю колоний понемногу забирали англичане. Король Карл III (1759–1788) и его министры решили навести порядок. Главным исполнителем стал Хосе де Гальвес, который в 1765–1771 годах объехал Новую Испанию в качестве генерального инспектора — «визитадора» — с чрезвычайными полномочиями, а затем десять лет управлял всеми американскими владениями в должности министра Индий. Британский историк Джон Линч назвал то, что он сделал, «вторым завоеванием Америки». Первое завоевание подчинило индейцев, второе должно было подчинить самих колонистов.

Реформы шли сразу в нескольких направлениях. Административно колонии перекроили: появились новые вице-королевства — Новая Гранада и в 1776 году Рио-де-ла-Плата со столицей в Буэнос-Айресе, куда передали и серебряный Потоси. Старых коррехидоров и алькальдов заменили интенданты — профессиональные чиновники по французскому образцу, подотчётные непосредственно Мадриду: двенадцать интендантств в Новой Испании, по восемь в Перу и на Ла-Плате, два в Чили (Альперович, Слёзкин, с. 24). Экономически метрополия одновременно ослабила и затянула узду. Систему ежегодных флотилий отменили, колонии получили право торговать между собой и с разными портами Испании, королевскую долю от добычи серебра снизили с пятой до десятой части, чтобы оживить рудники (с. 25). Но торговать с иностранцами по-прежнему запрещалось, а налоги стали собирать куда тщательнее: повысили алькабалу — налог с продаж, ввели казённые монополии на табак и водку, за сбором следили новые чиновники, которых нельзя было подкупить так легко, как старых. Доходы короны от Америки за несколько десятилетий выросли в разы.

Ударили реформы прежде всего по креолам. Раньше богатые креольские семьи покупали должности в местных судах-аудиенсиях и городских советах и фактически правили своими провинциями. Теперь Мадрид сознательно назначал на ключевые посты уроженцев Испании, и доля креолов в аудиенсиях за несколько десятилетий резко упала. Новые интенданты и сборщики налогов тоже были по большей части «пенинсуларес». В 1767 году из всех испанских владений изгнали орден иезуитов. Среди изгнанных было много креолов, и в европейской эмиграции некоторые из них превратились в первых идеологов американской самобытности. Мексиканский иезуит Франсиско Хавьер Клавихеро написал в Италии историю древней Мексики, защищая её от европейских учёных, считавших Америку континентом вырождения. Перуанский иезуит Хуан Пабло Вискардо-и-Гусман оставил «Письмо к американским испанцам», прямо призывавшее к отделению. В 1804 году, когда испанской казне отчаянно понадобились деньги на войну, корона приказала изъять церковные капиталы, которые в Мексике служили главным источником кредита для землевладельцев. Многие креольские хозяева гасиенд оказались на грани разорения. Мы предполагаем, что именно это последнее, почти случайное распоряжение сделало для мексиканской независимости больше, чем все книги Просвещения.

Налоговый пресс ложился, однако, не только на креолов. Интенданты, монополии и новые сборы добрались до мелких торговцев, ремесленников, метисов и индейцев. В Андах коррехидоры, которым в середине века официально разрешили принудительно продавать индейцам товары, превратили эту продажу в самый ненавистный побор колонии. В 1765 году против новой водочной монополии восстали кварталы Кито. В 1781 году в Новой Гранаде поднялось движение «комунерос» — десятки тысяч крестьян, ремесленников и мелких торговцев, недовольных новыми налогами, дошли почти до Боготы и вынудили власти подписать уступки, от которых те отказались, как только опасность миновала. А за год до этого, в 1780 году, в Андах началось восстание, которое превзошло всё, что колония видела за два с половиной века.

Сибирский читатель узнает в этой истории знакомый сюжет, хотя и в другой тональности. Центр время от времени обнаруживал, что далёкий край управляется не так, как ему хочется, и присылал ревизора с чрезвычайными полномочиями. В 1721 году первого сибирского губернатора князя Матвея Гагарина повесили в Петербурге за казнокрадство. Ровно через сто лет, в 1819–1821 годах, Михаил Сперанский провёл свою ревизию Сибири, отдал под суд сотни чиновников и составил новые уставы, в том числе Устав об управлении инородцев, о котором мы подробно писали во втором томе. Но различие между Гальвесом и Сперанским поучительно. Гальвес приезжал, чтобы собрать больше, и ударил по местной элите, которая привыкла править сама. Сперанский приезжал, чтобы обуздать самих имперских чиновников, и в Сибири не было креольской элиты, которую можно было бы обидеть: были крестьяне-старожилы и инородцы, для которых ревизия означала скорее защиту от произвола, пусть и ограниченную. Поэтому сибирская реакция на реформы центра не превратилась в заговор землевладельцев. Сибирское самосознание созрело позже и другим путём — через университетский вопрос, печать и кружок молодых областников 1860-х годов. Американская реакция оказалась взрывной, и первыми взорвались не креолы, а те, кто стоял на самом дне колониального порядка.

.4.

Тупак Амару II и Тупак Катари (1780–1782): индейская альтернатива, проигравшая ещё до независимости.

Хосе Габриэль Кондорканки был курака трёх селений в провинции Тинта, к югу от Куско, и по всем меркам колониального общества — человек преуспевающий. Он учился в иезуитской коллегии для детей индейской знати в Куско, говорил и писал по-испански и на кечуа, держал караваны мулов, которые возили товары между Куско, Потоси и побережьем. Он считал себя прямым потомком Тупака Амару, последнего инки Вилькабамбы, которого испанцы казнили в 1572 году, и годами судился в Лиме, добиваясь признания этого родства. Он же ходатайствовал перед властями об освобождении своих людей от миты, которая опустошала его провинцию. Если кто-то в колониальных Андах и знал, как работает система двух республик изнутри, то это был именно он: посредник, которому полагалось собирать с общины подати и отправлять её мужчин в Потоси.

4 ноября 1780 года Кондорканки захватил коррехидора своей провинции Антонио де Арриагу, известного своими поборами, и через несколько дней казнил его на площади селения Тунгасука. Тогда же он принял имя Тупак Амару и объявил об отмене миты, принудительной продажи товаров, алькабалы и таможен. Вскоре он издал указ об освобождении рабов (Галеано, с. 77). Галеано пишет, что тысячи индейцев вливались в войско «отца всех бедных, униженных и беззащитных». 18 ноября восставшие разбили испанский отряд при Сангараре, и восстание за несколько недель охватило южные Анды от Куско до озера Титикака. Но взять Куско Тупак Амару не сумел. Город, где жили испанцы, креолы и значительная часть индейской знати, выстоял, а многие курака, соперники Кондорканки, привели своих людей на сторону короны. В апреле 1781 года его предал один из собственных офицеров. На допросе, если верить преданию, которое приводит Галеано, он ответил следователю, требовавшему назвать сообщников: «Здесь только два сообщника — ты да я; оба мы заслужили смерть: ты — за то, что угнетал, я — за то, что освобождал» (с. 77). 18 мая 1781 года на главной площади Куско ему отрезали язык и попытались разорвать его тело четырьмя лошадьми, а когда это не удалось, обезглавили. Перед этим у него на глазах казнили его жену Микаэлу Бастидас, одного из самых решительных руководителей восстания, и старшего сына.

С гибелью вождя восстание не кончилось, а перешло в новую фазу и сместилось на юг, к народу аймара. Там его возглавил человек совсем другого рода — Хулиан Апаса, простой общинник и мелкий торговец, не курака и не потомок инков. Он взял имя Тупак Катари, соединив имена двух героев сопротивления. В марте 1781 года армия аймара окружила Ла-Пас и держала город в осаде в общей сложности около полугода. Рядом с Катари воевали его жена Бартолина Сиса и сестра Грегория Апаса. Осаждённые умирали от голода тысячами. В ноябре 1781 года Тупака Катари тоже предали, и его, как и Тупака Амару, разорвали лошадьми. Родственники Тупака Амару продолжали борьбу до 1782 года, приняли амнистию и затем всё равно были казнены или сосланы. Общее число погибших за два года восстаний историки оценивают в десятки тысяч, а по некоторым подсчётам — до ста тысяч человек, и большинство из них были индейцами.

О характере этого восстания спорят до сих пор, и спор этот важен для нашей темы. Тупак Амару вначале говорил от имени короля — «да здравствует король, смерть дурному правительству!» — и звал к союзу креолов, метисов и индейцев против коррехидоров и испанских чиновников. Советский учебник утверждает, что он «объявил о восстановлении инкского государства» (Альперович, Слёзкин, с. 33), но историки спорят о том, насколько такие притязания принадлежали ему самому, а насколько были приписаны ему следствием. Движение Тупака Катари было радикальнее и откровеннее направлено против всех, кто не принадлежал к миру общины: креолов, метисов, говоривших по-испански. В его ходе было пролито немало крови мирных жителей. Мы не станем изображать восставших безупречными — это была война, и страшная. Но и уравнивать жестокость восставших с жестокостью подавления нельзя: одни мстили за два с половиной века миты, другие защищали порядок, который эту миту установил. Главное, что показали 1780–1782 годы, — это то, что индейская альтернатива колониальному порядку существовала. Она была разной, от реформистской монархии под властью «хорошего короля» до общинной войны против всех господ, но это была альтернатива, выросшая из самих Анд.

Последствия восстания определили весь следующий век. Корона сделала выводы: отменила принудительную продажу товаров, заменила коррехидоров интендантами и их помощниками, во многих местах упразднила наследственную власть курака, запретила носить инкскую одежду, ставить пьесы о прошлом инков и держать их портреты и даже «Подлинные комментарии инков» Гарсиласо де ла Веги. Но ещё более важные выводы сделали креолы. Они увидели, что может случиться, если индейское большинство поднимется само. Когда через тридцать лет по континенту пошли войны за независимость, Перу, где помнили осаду Куско и Ла-Паса, стало главной опорой испанской власти, и освобождать его пришлось армиям, пришедшим извне, из Аргентины и Колумбии. Страх перед индейцем оказался сильнее обиды на Мадрид. Мы предполагаем, что именно здесь лежит ключ к характеру креольской независимости: она была задумана как революция, которая не должна пустить индейца в дверь.

В то же самое десятилетие другая империя пережила восстание, похожее на андское больше, чем кажется. В 1773–1775 годах по Уралу и Поволжью прошла пугачёвщина: казак, выдававший себя за законного государя Петра III, поднял казаков, башкир, приписных крестьян уральских заводов и заводских работных людей, и восстание дошло до Зауралья. Как и Тупак Амару, Пугачёв говорил от имени «доброго царя» против дурных начальников, и его тоже казнили на площади так, чтобы запомнили все. Но в сибирской истории, которую мы рассказывали в двух прошлых томах, восстания коренных народов — ясачные бунты XVII века, Камчатские восстания, чукотская война, позднее Казымское восстание — всегда оставались восстаниями меньшинства на окраине, без надежды взять губернский город и без претендента на корону. Андские народы в 1780 году были большинством у себя дома, и память о собственном государстве у них была жива. Это различие, о котором мы писали во введении, здесь видно особенно ясно: сибирские народы могли отстоять себя, уйдя, договорившись или переждав, андские могли всерьёз надеяться перевернуть порядок. Через два столетия, в 1970-е годы, боливийские аймара назовут своё политическое движение катаризмом в честь Тупака Катари, а в 1969 году перуанский генерал Веласко, проводя аграрную реформу, повторит приписываемые Тупаку Амару слова: «Крестьянин! Хозяин не будет больше богатеть за счёт твоей бедности!» (Галеано, с. 78). Но прежде чем эти имена вернутся, произойдёт ещё одна революция, в которой восстали уже не индейцы, а рабы, и она напугает креолов ещё сильнее.

1.5. Гаити: революция рабов и страх креолов

В конце XVIII века самой богатой колонией мира была не Мексика и не Перу, а французская часть острова Эспаньола — Сан-Доминго. На территории меньше современной Бельгии полмиллиона рабов возделывали земли четырёх-пяти тысяч плантаторов (Альперович, Слёзкин, с. 35). Сан-Доминго давало огромную долю сахара и кофе, потреблявшихся в Европе, и на его доходах поднялись порты Бордо и Нанта. Общество колонии было устроено как ещё более жёсткая версия кастового порядка: наверху «большие белые» — плантаторы и купцы, ниже «маленькие белые» — надсмотрщики, лавочники, ремесленники, ещё ниже свободные мулаты и негры, которых было почти столько же, сколько белых, и которые владели изрядной частью земли и даже рабов, но не имели политических прав. А на самом дне — рабы, умиравшие на плантациях так быстро, что их число поддерживалось только новыми кораблями из Африки.