Коренная Сибирь

У тубаларов этнограф Дмитрий Маслов записал обычай, который называется уча — «обычай равной доли». Если охотник, возвращаясь с добычей, встречал человека, даже не участвовавшего в охоте, он должен был отдать ему часть. Маслов связывает этот обычай с верой в духов-хозяев тайги, от которых зависит удача: удача дана не тебе одному, и если не поделишься, она уйдёт. Но за религиозным объяснением стоит простой общественный смысл. Добыча принадлежит не одному человеку, а всем, кто живёт рядом. Жадный охотник остаётся без удачи — и без соседей.

Слово аил у алтайцев значит и жилище, и поселение. В южных долинах это была войлочная юрта или конический шалаш, крытый корой лиственницы. На севере — берестяной или бревенчатый шалаш. Внутреннее пространство аила было устроено как модель мира. Мужская половина и женская, почётное место напротив входа, очаг в центре, дымовое отверстие, через которое видно небо. Теленгиты до сих пор говорят о «стороне отца» и «стороне матери» не только в доме, но и в окружающей земле. Где кому поставить новый дом, советует «знающий человек».

Рождение, свадьба и похороны — три тоя, три праздника жизни. На рождение ребёнка родственники и соседи несли в аил еду и шкурки ягнят. Этнографы называют это «этической нормой кочевого коллектива». Первые два тоя можно пропустить. На похороны прийти обязаны все.

Сегодня почти все алтайцы живут в домах. Но даже в Горно-Алтайске во дворах можно увидеть аилы, поставленные рядом с кирпичным домом. В них готовят, празднуют, принимают гостей. Этнографы называют такой аил «символическим средством сохранения этнической идентичности». Горожанин, который ставит у себя во дворе аил, говорит соседям и самому себе: я отсюда.

Память народа хранили кайчи — сказители, исполнявшие героический эпос горловым пением под аккомпанемент топшура, двухструнного инструмента. Сказание могло длиться всю ночь, а иногда несколько ночей подряд. Главные алтайские эпосы — «Маадай-Кара», «Очи-Бала», «Алтай-Буучай» — рассказывают о богатырях, которые защищают свой народ, свой скот и свою землю от чужих захватчиков.

Кайчи не были просто развлечением. Их приглашали на праздники и на охоту. Считалось, что горные духи любят слушать эпос и за хорошую песню дают охотникам зверя. Кайчи хранили родословные, память о сеоках, о войнах и переселениях. Этнографы включают их в число тех, кого алтайцы считали «послами от народа», обязанными служить ему своим даром.

В XX веке кайчи стали знамениты далеко за пределами Алтая. Николай Улагашев, один из величайших сказителей первой половины века, помнил десятки эпосов. Алексей Калкин исполнил «Маадай-Кару», которую записали и издали как одно из крупнейших эпических произведений тюркских народов. Сегодня горловое пение алтайских кайчи слушают на фестивалях по всему миру. А на Алтае его снова учат дети.

Эпос о богатырях, защищающих свою землю, пережил и ойратских ханов, и русских купцов, и советских чиновников. Может быть, потому, что его главная тема так и не утратила смысла.

3.5. Белая вера

К началу XX века обещание Устава 1822 года, запрещавшего русским самовольно селиться на алтайских землях, давно превратилось в пустой звук. С 1865 года власти разрешили переселение крестьян на Алтай. С 1879 года указ позволил селиться прямо на землях кочевников. Переселенцы брали землю, как тогда говорили, «захватом»: приходили, распахивали луг, ставили изгородь. Форсайт описывает, как это выглядело на практике. Крестьяне распахивали землю вплотную к юрте, и семье алтайца оставалось только сняться и уйти. К 1912 году в Алтайском горном округе было около двух миллионов переселенцев. Алтайцам остались горы.

Рядом с переселенцами шла миссия. Алтайская духовная миссия с 1830 года крестила алтайцев. Она открыла школы — к 1913 году их было 74, и в некоторых учили на родном языке. Но для большинства алтайцев православие было связано не со школой, а с изгнанием. Крещёный алтаец терял место в своём сеоке и становился чужим своим. Некрещёный терял землю, потому что миссия и власти поддерживали новокрещёных. Вместе с крестом и переселенцем в горы пришли водка, долги, кражи, обман.

Алтайский народ в эти годы был в отчаянии. И из этого отчаяния родилось движение, которое изменило его историю.

Весной 1904 года в урочище Теренг, в долине реки Урсул, пастуху Чету Челпанову и его семье явилось видение. К ним пришёл всадник на белом коне и возвестил: скоро вернётся Ойрот-хан, великий правитель Джунгарии, и освободит алтайцев. Чтобы дождаться его, нужно очиститься: отказаться от шаманских камланий с их кровавыми жертвами, не пользоваться вещами пришельцев, молиться Алтаю, небу и огню чистыми дарами — молоком, можжевельником, белыми лентами.

Весть разошлась по горам за несколько недель. В Теренг потянулись люди со всего Южного Алтая. Богатые раздавали деньги бедным. Люди пели гимны, сжигали можжевельник, выбрасывали бубны. Отказывались от керосина, спичек, картофеля, русской бани — от всего, что пришло вместе с чужаками. Песня, которую записали в те месяцы, звучала почти как манифест:

«Нет ничего хуже рыжебородых русских…

Русские спички — дурной огонь.

Косматый русский поп — дурной человек…

Придёт Золотой Ойрот — России больше не будет».

Сами участники называли своё движение ак jаҥ, «белая вера». Русские — бурханизмом, по имени божества Бурхана, которому молились новообращённые. Один из них объяснял суть так: «Солнце белое, месяц белый, царь белый, и вера должна быть белой».

Шла Русско-японская война. Миссионерская печать быстро распустила слух, что алтайцы ждут не Ойрот-хана, а японского императора: «Япон-кана», который придёт и прогонит русских. Среди переселенцев поднялась паника.

21 июня 1904 года в Теренг, где молились несколько тысяч человек, явились полиция и крестьянское ополчение из соседних деревень. Молебен разогнали. Людей били, одного убили, скот угнали. Челпанова и его семью арестовали вместе с тридцатью с лишним участниками.

Суд, состоявшийся на следующий год, стал для властей конфузом. Никакой политической подоплёки, никакого японского заговора суд не нашёл. Все обвиняемые были оправданы. Но слух о «японских шпионах» оказался живучее судебного решения.

Бурханизм был не только религией, и именно это делает его важным для нашей книги. Этнографы сегодня называют его «национальным самосознанием, выраженным в конфессиональной форме». Это был первый случай, когда жители разных долин Южного Алтая, члены разных сеоков, бедные и богатые, увидели себя одним народом. У этого народа было общее прошлое (Джунгария), общий враг (колонизация, отнимающая землю) и общая надежда (возвращение Ойрот-хана). Поддержку движению давали и богатые скотоводы, например знаменитая семья Кульджиных. Но главной его силой были простые пастухи, у которых отнимали пастбища.

Бурханизм был и формой отказа. Отказа от чужих вещей, чужой веры, чужой власти. Алтайцы не могли выгнать переселенцев с оружием в руках. Но они могли перестать пользоваться их спичками, ходить в их церкви и признавать их правоту. Это было сопротивление без насилия, и именно поэтому власти так его испугались.

Была у движения и своя жёсткость. Бурханисты отвергли шаманизм. Шаманов вытесняли, браки с «чёрными» шаманистами запрещали, и в некоторых долинах между сторонниками старой и новой веры возникла настоящая вражда. Движение, объединявшее людей против колонизации, одновременно проводило новые границы внутри самого народа.

Бурханизм не исчез после разгона 1904 года. Он ушёл в долины и прожил ещё три десятилетия. В годы революции и Гражданской войны образ Ойрот-хана использовали и алтайские националисты, и белые атаманы. Не случайно новая автономия 1922 года получила имя Ойротской.

Советская власть сначала терпела бурханизм, потом начала давить. «Белых» жрецов, ярлыкчи, принуждали к отречению. Комсомольцы уговаривали стариков срезать косу — символ верности Ойроту. В 1933 году бурханизм официально запретили, объявив его «китайским изобретением». С 1930-х по 1980-е годы советские историки писали о нём как об «искусственно инспирированном движении прояпонской окраски». Это была та самая версия миссионерской печати 1904 года, которую когда-то опроверг царский суд.

В 1990-е годы «белая вера» вернулась. Возникли общины, называющие себя наследниками ак jаҥ. Они спорят между собой, с православной миссией, с буддистами и с властями республики. Для одних это возрождение веры предков, для других — политический символ, для третьих — часть культурной памяти, как эпос или горловое пение.

Для нашей книги важно не то, во что верили бурханисты, а то, что они сделали. В 1904 году, в самый тяжёлый момент своей истории, алтайцы не исчезли и не смирились. Они придумали себе будущее, в котором их земля снова принадлежала им, и собрались вместе, чтобы его дождаться. Первый голос алтайцев как народа прозвучал не в кабинете и не на съезде, а на горном лугу в Теренге.

3.6. От Каракорума до Катуни

В 1916 году, в разгар Первой мировой войны, империя объявила мобилизацию «инородцев» на тыловые работы. Для алтайцев это стало последней каплей. Они никогда не служили в русской армии, и война на далёком западе была для них войной чужаков, отнявших у них землю. Многие бежали в горы. Кое-где дошло до стычек, в которых алтайцы, по словам очевидцев, отбивались «косами и камнями». Снова вспыхнул бурханизм. Народ, у которого отняли пастбища, отказывался умирать за тех, кто их отнял.

Революция 1917 года открыла возможность, о которой алтайцы не могли и мечтать. В июле 1917 года в Бийске собрался съезд, создавший Горно-Алтайскую думу. Во главе движения встал Григорий Гуркин — художник, ученик Шишкина, друг Потанина, первый алтаец, ставший известным живописцем. Он писал горы Алтая так, как их не писал никто, и теперь хотел, чтобы у этих гор были свои хозяева.

Дума не признала большевиков. В феврале 1918 года съезд в Улале провозгласил создание Каракорумской управы — органа самоуправления алтайского народа. Название отсылало к древней столице Монгольской империи, а сам проект был шире Алтая. Гуркин и его соратники мечтали о тюркском государстве Каракорум, которое объединило бы Горный Алтай, Хакасию и Туву. Это была мечта о свободе, выросшая из областнических идей Потанина и памяти о Джунгарии.

Мечте не дали сбыться. В Гражданскую войну Алтай переходил из рук в руки. Белые создали «туземную дивизию» и проводили карательные рейды. Красные, придя в мае 1920 года, видели в любом национальном движении «буржуазный национализм». Алтайские сёла жгли и те, и другие. Гуркин эмигрировал в Монголию, потом в Туву, в 1925 году вернулся — и в 1937 году был расстрелян.

Война опустошила горы. Алтайцы потеряли половину лошадей и коров, треть овец. Численность народа упала с 54,6 тысячи в 1911 году до 34,6 тысячи в 1923-м. Женщин стало на треть больше, чем мужчин: мужчины погибли в войне, ушли в Монголию, Туву, Китай.

В июне 1922 года была создана Ойротская автономная область с центром в Улале. Идея объединённой тюркской республики, которую предлагали Гуркин и его последователи, Москва отвергла. Область назвали в честь Ойрот-хана — героя бурханистов. Но, как пишет Форсайт, в её руководстве не было «ни одного алтайца на административном посту». Автономия, созданная для алтайцев, управлялась без них.

В 1929–1932 годах на Алтай пришла коллективизация. Для кочевников-скотоводов она означала не только потерю скота, но и конец образа жизни. Скот загоняли в колхозы, пастбища делили заново, самых уважаемых людей объявляли «баями» и «кулаками». Многие резали скот, чтобы не отдавать его. За три года Алтай потерял больше половины поголовья — около 56%. Часть алтайцев ушла вместе с казахами в китайский Синьцзян. Высланных в таёжные районы у Чулыма, по словам Форсайта, травили за незнание русского языка.

В 1933 году запретили бурханизм. В 1936 году сняли руководителей ойротской партийной организации. В 1935–1936 годах органы госбезопасности «раскрыли» заговор о создании тюркской республики, объединяющей алтайцев, хакасов и казахов. Проект, который двадцать лет назад открыто обсуждали на съездах, теперь стал доказательством «националистического заговора». Первое поколение алтайской интеллигенции, выросшее в 1920-е, было почти полностью уничтожено.

Люди, пережившие эти годы, до сих пор оценивают их по-разному. Этнографы записали мнения стариков: коллективизацию многие называют «единственной возможностью выжить» в голодные годы, но расстрелы «баев» оценивают «однозначно негативно». В 1948 году, как мы уже писали, у народа отняли и само имя «ойроты».

Перелом наступил в конце 1980-х, и начался он с реки.

В 1980-е годы власти готовили строительство Катунской ГЭС. Плотина должна была затопить долину Катуни, священной реки Алтая, вместе с пастбищами, сёлами и древними курганами. Для алтайцев это было то же, чем для эвенков стала Туруханская ГЭС: угроза, как они писали, «последнему уголку исторической родины». Против стройки поднялось небывалое движение, в котором соединились алтайская интеллигенция, экологи, учёные, местные жители. И оно победило: проект остановили.

В те же годы в селе Ело жители, протестуя против вырубки лиственничного леса, прострелили шины лесовозам. Маленький, почти анекдотичный эпизод. Но за ним стоит то, чего власть не видела десятилетиями: люди, которые готовы сами защищать свою землю.

В 1989 году было основано общество «Эне тил» («Родной язык»), тогда же прошли первые праздники сеоков. В 1991 году Горно-Алтайская автономная область стала республикой, с 1992 года — Республикой Алтай. В 1997 году возник совет зайсанов, в 1998 году — Курултай алтайского народа.

И здесь история алтайцев сделала поворот, о котором мы говорили в начале главы. Народ, веками добивавшийся права на своё имя, землю и самоуправление, получил республику. И вскоре сам столкнулся с той же проблемой, но с другой стороны.

В 1993 году кумандинцы, а в 2000 году теленгиты, тубалары и челканцы получили статус коренных малочисленных народов. Этот статус давал права, которых не было у «просто алтайцев»: льготы, территории традиционного природопользования, право на родовые общины. Для малых народов это была возможность сохранить себя. Для республиканской элиты — угроза.

Перед переписью 2002 года развернулась кампания «за единый алтайский народ». Республиканские газеты, как пишет Агнешка Халемба, «отговаривали или даже упрекали» тех, кто собирался записаться теленгитом. Страх был простым: если алтайцев окажется меньше пятидесяти тысяч, республика может потерять статус, а в Москве уже тогда поговаривали об объединении с Алтайским краем. Выбор между «теленгит» и «алтаец» превратился в «вопрос алтайского патриотизма».

Результат оказался предсказуемым. По переписи 2002 года в республике насчитали 62 тысячи алтайцев и всего 2368 теленгитов. Сами теленгиты оценивали свою численность в 8–18 тысяч. Многие из них, конечно, искренне считают себя одновременно и теленгитами, и алтайцами. Но многих убедили выбрать «правильный» ответ.

Мы понимаем страх алтайцев за свою республику. Он родился из вековой истории, в которой их землю отнимали, а их самих переименовывали, переселяли и не спрашивали. Но от этого не легче тем, кого теперь не спрашивают сами алтайцы. Логика «единого народа», требующего от малых раствориться ради большой цели, одинакова в Москве и в Горно-Алтайске. И ответ на неё тоже один: народ сам решает, кто он.

Теленгиты ответили по-своему. В 2004 году они создали организацию «Развитие теленгитского народа», в 2005-м зарегистрировали в Кош-Агаче первые родовые общины и начали добиваться территорий традиционного природопользования. Горы остались теми же. Но у каждого сеока, каждой долины, каждого малого народа в них по-прежнему есть свой голос.

Глава 4. Шорцы и телеуты: кузнецы Кузнецкой земли

4.1. Кузнецкие татары

Город Новокузнецк, один из центров российской металлургии, носит имя, которое мало кто из его жителей связывает с коренными народами. А между тем это имя им и принадлежит. Когда в 1618 году русские поставили на Томи острог, они назвали его Кузнецким, потому что жившие вокруг люди были кузнецами. Академик Иоганн Георги, побывавший здесь в XVIII веке, писал об этом прямо: местные жители «в кузнечном деле… издревле славны; да и оный город Кузнецк… по тому так и назван».

Русские называли этих людей «кузнецкими татарами». Сегодня мы знаем их как шорцев.

Сами шорцы долго не называли себя шорцами. Их общее самоназвание — тадар-кижи, «татарские люди»: то самое имя, которое русские дали всем тюркам Южной Сибири и которое местные жители со временем приняли. Но в жизни люди называли себя по рекам и по родам. Мрасцы жили по Мрас-Су, кондомцы — по Кондоме, верхотомцы — по верхней Томи. Абинцы, каларцы, шорцы были названиями отдельных родов-сеоков. Русские, кроме «кузнецких», называли их ещё «черневыми татарами» — жителями черни, густой горной тайги.

Слово «шорцы» было именем одного сеока, Шор, с верхней Кондомы. В 1865 году тюрколог Василий Радлов предложил называть этим словом весь народ. Идея прижилась в науке, а в 1920-е годы, когда появился Горно-Шорский национальный район, стала официальной. Как пишет этнограф Василий Кимеев, именно в рамках этого района «окончательно завершилось сложение единого шорского этноса». Народ получил общее имя уже в XX веке, но люди, которые его носят, жили на этой земле задолго до русских и задолго до самого слова.

Шорцы — один из тех народов, в которых тюркский язык лёг на более древние слои. Этнографы называют их прошлое «причудливой смесью тюркоязычных родов-сеоков с разной степенью этничности». В их сеоках — кетские, самодийские, угорские, телеутские корни. Шорский язык — два диалекта, мрасский и кондомский, — ближе всего к хакасскому и языкам северных алтайцев.

Главное, что отличало шорцев от соседей, — железо. В горах Кузнецкого Алатау и Горной Шории есть богатые железные руды, и местные жители научились добывать и плавить их задолго до прихода русских. Руду плавили в небольших глиняных горнах, выковывали наконечники стрел и копий, ножи, топоры, котлы, доспехи.

Русский наказ 1622 года описывает мастерство кузнецких людей с явным уважением. Они делают «пансыри, бехтерцы, шеломы, копьи», а «иные есак дают Колмацким людям железом же». Железо было не только ремеслом, но и валютой степной политики. Шорцы платили им дань кыргызам, телеутам, ойратам. Кумандинцы, их соседи, тоже отдавали джунгарам часть кузнечных изделий. Кузнецкая земля была оружейной мастерской всей Южной Сибири.

Георги отмечал и другое: шорцы «продают невыделанного железа Российским кузнецам». Русские крестьяне и казаки первых десятилетий покупали у них железо и изделия, потому что своего металла в Сибири почти не было.

Эта мастерская продержалась недолго после прихода русских. Причин было несколько, и все они связаны с колонизацией.

Первая — запрет. Русская власть боялась, что кузнецкое железо и оружие попадут к её врагам — кыргызам, телеутам, джунгарам, — и запретила продавать их. Для народа, который веками жил обменом железа на скот и зерно, это означало потерю главного рынка.

Вторая — ясак. Власть требовала дани не железом, а пушниной. Соболь был нужен казне для торговли с Европой и Китаем, железо — нет. Шорцы должны были всё больше времени тратить на охоту и всё меньше — на ремесло.

Третья — заводы. В XVIII веке в Сибири появились казённые и частные металлургические заводы, работавшие на уральской и алтайской руде. Их дешёвое железо вытеснило шорский металл с рынка.

К началу XIX века шорская металлургия пришла в «полный упадок». Народ кузнецов стал народом охотников, собирателей кедровых орехов и мелких земледельцев. Исследователи колониальной экономики знают этот сюжет по другим странам: колония, которая умела производить сама, превращается в поставщика сырья для метрополии. На берегах Томи это случилось раньше и тише, чем во многих местах мира.

Для шорцев присоединение к России в XVII веке, как пишет Кимеев, было «лишь сменой одной правящей иноэтничной верхушки другой при сохранении содержания даннических отношений». Никаких договоров о правах и угодьях с ними никто не заключал. Раньше они платили кыргызам и телеутам, теперь — русскому воеводе.

А некоторые платили и тем, и другим. Бирюсинцы, одна из групп, в XVIII веке жаловались, что платят дань и России, и «соонгарцам, киргизцам или китайцам», «от чего пришли они в бедность». Двойная дань, которую потом назовут «двоеданчеством», для таёжного охотника означала одно: вдвое больше соболей и вдвое меньше жизни.

Ирония истории в том, что там, где когда-то стояли маленькие горны шорских кузнецов, в XX веке вырос Кузбасс — один из крупнейших угольных и металлургических центров страны. Кузнецкая земля снова стала землёй железа. Только теперь это железо принадлежало не шорцам, и к 1938 году их было в родном краю один к семи. О том, как это случилось, — в последнем параграфе главы.

4.2. Род и тайга

Шорская тайга только кажется пустой. Для человека, который вырос в ней, каждая долина, каждый ручей и каждый кедровник имели хозяина. Хозяином этим был не отдельный человек и не князь, а род — сеок. Как и у алтайцев, сеок у шорцев передавался по отцу и означал «кость», а главным его признаком, по словам Кимеева, была экзогамия: жениться внутри своего сеока было нельзя. Члены одного сеока называли друг друга карындаш, «единоутробные», — братьями и сёстрами, рождёнными от одной матери, даже если общего предка не помнил уже никто.

Земля принадлежала сеоку. Охотничьи угодья, кедровники, рыбные места, покосы делились между родами, а внутри рода — между большими семьями. Как и у северных алтайцев (к 3.4), в тайгу ходили небольшими родственными артелями, и добычу делили поровну. Кто охотится на чужих угодьях, кто и когда начинает бить орех, как делить общий улов — всё это решали не начальники, а старики. Шорцы так и говорили: «Старики закон держали». Власть стариков держалась не на силе и не на богатстве, а на опыте и доверии. Обычное право передавалось изустно, и никакой суд в Кузнецке не знал тайгу лучше, чем старики, которые прожили в ней всю жизнь.

К XX веку родовое землепользование постепенно сменилось соседским: в одной деревне жили люди разных сеоков, и угодья делились уже между соседями, а не между родами. Но память о «родовой тайге» сохранялась долго. Даже сегодня шорцы знают, какая речка принадлежала какому сеоку.

Русская власть встроилась в эту систему по-своему. Ясачные волости, на которые она разделила шорцев, были не территориями, а сеоками. Волость — это род, где бы ни жили его члены. Во главе волости стоял паштык, выборный или наследственный старшина. Он собирал ясак со своих сородичей «где бы они ни проживали» и судил их по обычному праву. Для казны это было удобно: не нужно знать тайгу, достаточно знать паштыка. Для шорцев это означало, что их собственный род стал инструментом сбора дани. Паштык, представлявший сородичей перед властью, одновременно представлял власть перед сородичами. Так бывало со всеми «родовыми управлениями» Сибири, и шорские не были исключением.

Брак у шорцев заключался двумя путями. Первый — сватовство, с договором о калыме. Второй — умыкание, которое чаще всего происходило по согласию невесты: молодые сговаривались, парень увозил девушку, а потом родители мирились. Обряд примирения был полон театральности. Отец невесты торговался о выкупе, бил зятя плёткой — и целовал дочь. Затем устраивались скачки и состязания, байга, и свадьба становилась праздником двух родов.

Брачный возраст был ранним, от четырнадцати до семнадцати лет. Одна из особенностей шорского брака удивляла путешественников: мальчиков-сирот нередко женили в шесть-десять лет на женщинах двадцати-тридцати лет. До совершеннолетия жена была для мальчика, по словам этнографов, «матерью». Этот обычай, который со стороны кажется странным, решал простую задачу: сирота получал дом, хозяйство и заботу, а род — работницу и продолжение семьи. Вдова с ребёнком считалась «большой удачей» для жениха: она уже доказала, что может рожать детей. В таёжной жизни, где каждый человек был на счету, брак прежде всего был способом выжить вместе.

Мир шорцев был населён духами. У гор, рек и лесов были хозяева, у очага — свой дух. На промысле нельзя было называть зверей и многие вещи их настоящими именами: говорили иносказаниями, чтобы не спугнуть удачу. Домашние духи-покровители переходили вместе с невестой в дом мужа. Роженицу и младенца охраняла Умай. Но у неё был и тёмный двойник — Кара-Умай, похищающая детские души. Шорцы говорили, что тело человека принадлежит небесному Ульгеню, а душа — подземному Эрлику. Жизнь проходит между небом и нижним миром, и обоим надо отдать своё.