Коренная Сибирь

Смерть в этом мире была дорогой. У человека было несколько душ: кут — жизненная сила, тын — дыхание, сюне — душа, уходящая после смерти, и узут — дух умершего, который мог остаться рядом с живыми. До прихода миссионеров шорцы хоронили умерших «по-воздушному», на деревьях или помостах. У детей этот обычай сохранялся ещё в начале XX века. Кладбища с крестами появились только вместе с миссией. Через год после смерти шаман провожал душу в последний путь. Он усаживал её на воображаемый плот и отправлял по «чёрной дороге смерти», кара-чол, в нижний мир. Только после этого живые могли быть спокойны.

Шамана, по шорскому поверью, отмечала «лишняя кость». Человек, у которого она была, не мог отказаться от своего дара. Шаманы сохраняли влияние у шорцев до самой коллективизации: к ним шли лечиться, просить удачи на охоте, провожать мёртвых. Православная миссия, пришедшая в эти края в 1830-е годы, так и не смогла вытеснить их окончательно. О том, как миссия и купцы изменили жизнь шорской тайги, — в одном из следующих параграфов. А сначала расскажем о соседях шорцев, которые в XVII веке были в этих краях силой, с которой считалась даже Москва, — о телеутах.

4.3. Телеутская орда

В начале XVII века, когда русские только ставили первые остроги на Оби и Томи, в степях между Обью и Алтаем кочевал народ, которого побаивались и соседи, и сама Москва. Русские называли их «белыми калмыками», а историк XVIII века Иоганн Фишер — «знатнейшим народом Сибири». Сами они называли себя телеҥет — телеуты.

Телеутская орда была одним из самых сильных государств на юге Западной Сибири. Во главе её стоял князь Абак — фигура, которая в русских документах появляется то как союзник, то как противник. Телеуты кочевали по степям Верхней Оби и Бии, водили табуны, собирали дань с таёжных соседей, в том числе с предков шорцев, и вели свою большую политику. Они торговали и заключали союзы с джунгарами, воевали с кыргызами, вступали в переговоры с русскими воеводами, приезжали в Томск и Кузнецк и то принимали государево жалованье, то нападали на остроги. Для Москвы телеуты были не «ясачными инородцами», а державой, с которой приходилось договариваться.

После смерти Абака, в 1635 году, орда разделилась на два улуса — Абаковичей и Мачиковичей. С этого времени её сила пошла на убыль. Ещё с 1620-х годов отдельные группы телеутов, «выезжие», переходили в русское подданство и селились у Томска и Кузнецка. Большинство же в начале XVIII века, около двадцати тысяч человек, кочевало под властью джунгар. Когда Цинский Китай уничтожил Джунгарию, погибла и телеутская орда. К 1760-м годам, как пишут историки, улусное объединение телеутов «окончательно распалось». Часть телеутов погибла, часть бежала на русскую сторону, часть джунгары ещё раньше угнали вглубь своих земель.

Из осколков некогда сильного народа сложились несколько групп. Томские телеуты приняли ислам и влились в состав сибирских татар — их потомков мы уже встречали под именем «калмаков». Алтайские телеуты осели в долинах Катуни и основали в XIX веке поселение Улала, будущий Горно-Алтайск. Столица Республики Алтай стоит на телеутской земле. А на Бачате, в нынешней Кемеровской области, к рубежу XVIII–XIX веков сложилась группа, которая и сохранила имя телеутов до наших дней. Бачатских телеутов составили переселенцы, в том числе вернувшиеся с Иртыша и даже с Волги, и местные таёжные группы — тюльберы, ач-кыштымы, тогулы. Эти группы раньше были «троеданцами» и платили дань сразу России, телеутам и кыргызам. Сегодня бачатских телеутов около двух с половиной тысяч.

Телеутское общество держалось на сеоке. Названия сеоков звучат как перекличка степных народов: меркит, мундус, найман, чорос, тодош, тумат, тоҥул, очу. У каждого сеока был свой предок, свой дух-покровитель и свои обряды. Телеуты говорили: «Каждый сеок своим камлал по-своему». Сеоки строго соблюдали экзогамию. Когда этнографы проверили 78 телеутских браков 1893 года, они не нашли ни одного нарушения. Сохранилась и история 1918 года. Старик захотел выдать внучку замуж внутри своего сеока и оправдывался: «Русские так же женятся, отчего же нам нельзя?!» Родня в ответ «даже за бороду таскала» его. Обычай был сильнее русского примера.

Но главное в телеутском обществе — не запреты, а взаимопомощь. У телеутов есть слово одушке, «помощь в долг». Так называют помощь, которую оказывают друг другу соседи и родственники, не ожидая немедленной платы: сегодня помог ты, завтра помогут тебе. Одушке и общие работы, помочи, живы у телеутов до сих пор. Сход в телеутском селе решал всё, что касалось общей жизни. Этнографы записали, как старики вспоминали его работу: собирались, решали, «если голодовка, кому помочь надо», «обиды разбирали — следили, чтобы в мире жили». Это и есть самоуправление в самом прямом смысле — без чиновников, без полиции, без начальников, присланных извне.

Обычное право у телеутов было простым и действенным. Вор возвращал украденное вдвое. Того, кто постоянно нарушал мир, могли изгнать из общины. Пойманного вора водили по улусу с украденным на шее — и позор ложился на всю его родню. Наказывала не власть, а общественное мнение, и это наказание было, пожалуй, страшнее любого острога.

Во главе телеутских общин стояли паштыки — потомки старых князцов. Они хранили жалованные грамоты, полученные предками от русских царей, где были записаны права телеутов на землю. Этнографы подчёркивают, что паштыков контролировал сход. Когда паштыки шандинских телеутов продали часть земли заводскому ведомству, люди подали жалобу: земли проданы «без согласия населения». С 1860-х годов паштыков стали выбирать.

Жалованные грамоты стали главным оружием телеутов на весь XIX век. Телеутские общины долго и упорно добивались соблюдения своих сословных прав, записанных в этих бумагах. Интересно, как они их понимали. Для телеутов грамота была не милостью царя, а договором. Их предки когда-то согласились на «верное подданство», а царь в обмен обещал им землю и защиту. «Равноправный договор» — так телеуты видели свои отношения с империей. Империя видела их иначе. Но то, что народ, потерявший свою державу, продолжал считать себя стороной договора, а не покорённым данником, говорит о нём больше любых этнографических описаний.

С русскими соседями у телеутов отношения складывались, по оценкам этнографов, «в целом добрососедские». Смешанных браков было много, земельные споры решались через суд. Но в XX веке на телеутов обрушилось всё то же, что и на их соседей. В Гражданскую войну и годы репрессий погибла телеутская элита. В 1930-е годы в просьбе о национальном районе телеутам отказали. Как отдельный народ они были учтены только в переписи 1926 года, а потом на десятилетия исчезли из статистики: их записывали то алтайцами, то шорцами. А на телеутских землях начали открытую добычу угля, которая, как пишут этнографы, нанесла «особо ощутимый ущерб» их хозяйству.

В 1990 году телеуты создали ассоциацию «Эне Байат». В 1992 году их съезд принял декларацию «О праве телеутского народа на самоопределение», включая право на землю. Телеуты предъявили претензии промышленным предприятиям, разрушавшим их угодья, и представители народа выступали на международных форумах в Женеве. Этнографы, наблюдавшие это, писали: «Никогда раньше… телеуты не выступали столь организованно». В 1993 году они получили статус коренного малочисленного народа.

Народ, который три с половиной века назад был державой, а потом почти исчез, снова заговорил о своих правах, — и заговорил языком договора, на котором когда-то общались его князья с московскими воеводами.

4.4. Ростовщики и миссионеры

В XIX веке в шорскую тайгу пришли два новых вида пришельцев. Одни несли крест, другие — товар в долг. Первых было меньше, чем вторых, но и те и другие изменили жизнь черневых людей сильнее, чем два предыдущих столетия ясака.

Алтайская духовная миссия появилась в Кузнецком крае в 1831 году. Её методы этнограф Василий Кимеев описывает одной фразой: «от прямого принуждения до введения тех или иных льгот». Закон 1832 года освобождал новокрещёных от ясака на три года. Крещёному давали хлеб, крещёного могли сделать паштыком. Некрещёные старосты, как писали миссионеры, «чинили притеснения» новообращённым, и миссия добивалась их замены. Для охотника, задолжавшего ясак, крещение становилось способом выжить. Для рода — способом сохранить своего человека во главе волости. Вера здесь была не столько делом души, сколько делом хозяйства и власти.

Результат оказался предсказуемым. Василий Радлов, объехавший эти места в 1860-е годы, писал о шорцах как о христианах по названию. Бог-творец у них стал Муколой — Николаем Чудотворцем. От священника они получали причастие, которое называли кызыл аракы, «красная водка». Кресты на могилах соседствовали с шаманскими проводами души по «чёрной дороге смерти». Шаманы сохраняли влияние до самой коллективизации: к ним шли, когда нужно было вылечить болезнь или вернуть удачу на охоте. К попу — когда нужно было записать ребёнка или получить льготу.

У миссии была и другая сторона, о которой нельзя не сказать. Миссионеры составили для шорцев первые алфавиты и буквари, открыли школы, где учили грамоте. Шорец Иван Оттыгашев составил букварь на родном языке. Из миссионерских школ вышли первые шорские учителя, писатели и общественные деятели. Братья Тельгерековы, выпускники этих школ, в 1920-е годы возглавили Горно-Шорский национальный район, а Фёдор Тельгереков написал первый учебник шорского языка. Люди, которых учили, чтобы сделать их православными и русскими, использовали грамоту, чтобы защищать свой народ. Миссия, сама того не желая, вырастила шорскую интеллигенцию.

Купцы и скупщики действовали без всяких букварей. К концу XIX века в шорской тайге сложилась система, которую Форсайт описывает для всего Алтая и Кузнецкого края. Купец давал охотнику в долг муку, порох, ткани, водку. Долг возвращался пушниной и кедровым орехом, по цене, которую назначал сам купец. Проценты доходили до трёхсот. Топор, взятый в долг, через четыре года обходился в лошадь, а потом и в целый табун. Кедровники и медоносные угодья переходили к кредиторам в уплату долга. К 1900 году ростовщический кредит, по словам Кимеева, сделал таёжные промыслы товарными: орех сдавали уже не на продажу, а «как расплата за долги». Больше трети шорских хозяйств, 33,7%, не имели посевов и жили только промыслом, то есть только долгом.

Советские историки позже написали, что торговля «способствовала развитию» орехового промысла шорцев. Форсайт цитирует эту фразу с явной иронией. Развитие действительно было — развитие долговой кабалы, в которую купец за несколько лет загонял целые деревни. Ещё за полвека до этого Николай Ядринцев сравнивал сибирских торговцев с английскими колонизаторами. Тем, писал он, достаточно было бросить в дебри Азии кусок красного сукна, чтобы судьба местного жителя была решена. На Кондоме и Мрас-Су этим красным сукном были порох и водка.

Внутри самих шорских общин тоже появились свои скупщики. Жителей низовий Мрас-Су соседи прозвали садыгчылар — «торгаши». Они перекупали пушнину и орех у сородичей и перепродавали русским купцам. Колониальная экономика, как это бывает везде, рождала местных посредников. Они жили лучше соседей, но выросли из той же системы долгов.

Последний удар по старой шорской жизни нанесла реформа 1912–1914 годов. В рамках столыпинского землеустройства шорцам нарезали по пятнадцать десятин на душу, а всё остальное объявили свободным для переселенцев. Шорцы лишились сенокосов и пастбищ, которыми пользовались веками. Им, как пишет Кимеев, оставались «средние и худшие участки по опушкам леса». Тогда же упразднили ясачные волости: сеок перестал быть административной единицей, а паштык — законным старшиной. Родовая организация, на которой держалось общество, в одночасье потеряла официальную силу. Реформа, как везде в Сибири, ускорила раскол общины на богатых и бедных.

К 1917 году шорцы подошли народом без земли, в долгах, с чужой верой на поверхности и своей в глубине, но уже с первой собственной интеллигенцией. Именно она и попыталась в годы революции сделать то, чего не удавалось сделать веками: дать шорцам собственную власть на своей земле.

4.5. Шория и Кузбасс

Революция застала шорцев народом без земли и в долгах, но с первой собственной интеллигенцией. И эта интеллигенция сразу попыталась сделать то, о чём до неё никто не решался думать: дать шорцам собственное самоуправление на собственной земле.

Летом 1917 года, когда на Алтае собралась Горно-Алтайская дума, в ней появился Кузнецкий отдел во главе с шорцем Степаном Конзычаковым. Этнографы называют его «первым национально-государственным органом шорцев». Одним из первых его решений стал запрет селить русских в шорских волостях. После ста лет, в течение которых переселенцы брали шорскую землю «захватом», народ впервые сам сказал: хватит.

Гражданская война превратила Горную Шорию в пространство голода и бандитизма. Но как только она закончилась, новая власть сделала то, что шорцы запомнили надолго. В 1921 году были «отменены все долги скупщикам» и национализированы промысловые угодья. Охотникам вернули ружья, открыли десять школ. Для людей, которые десятилетиями жили в долговой кабале у купцов, это было настоящим освобождением. Неудивительно, что многие шорцы в те годы поверили новой власти.

Но у самой власти были свои планы. Конзычаков предлагал объединить шорцев с алтайцами в одной автономии, Ойротской. Сибирское бюро большевиков назвало этот проект «совершенно нежизненным и политически опасным». Главный довод был откровенным: нельзя нарушать «хозяйственную целостность… Кузнецкого бассейна». Уже тогда, в начале 1920-х, руда и уголь Шории значили для государства больше, чем люди, которые на ней жили.

Шорцы добивались своего сами. В 1924 году в Кузедееве собрался съезд, где выступали Фёдор Тельгереков и Фёдор Токмашев. Делегаты говорили то, что копилось годами: «русские нас давят», «мы по-русски плохо понимаем». Съезд потребовал отдельного национального района. В 1925 году ВЦИК принял решение, и в 1926 году был создан Горно-Шорский национальный район — тридцать тысяч квадратных километров тайги, где из двадцати трёх тысяч жителей шестнадцать тысяч были шорцами. Тогда же шорцы добились, чтобы их отнесли к «северным туземцам», находящимся под опекой Комитета Севера. Решение приняли, но местного комитета так и не создали.

Первые годы национального района показали, как трудно было превратить обещание в реальность. Председателями сельсоветов долго оставались русские: власть ссылалась на «малограмотность шорцев» и не доверяла выпускникам миссионерских школ. Уже в 1926 году Тельгерекову вменили «националистический уклон». К 1928 году районный исполком сам признал, что название «национальный» не соответствует действительности. Только с 1930 года началась настоящая коренизация: делопроизводство перевели на шорский язык, шорцев в сельсоветах стало вдвое больше. В 1929 году появилась письменность на латинской основе и газета «Кызыл Шор». Но банк, суд и НКВД по-прежнему оставались в руках русских и украинцев. Власть на местах получили шорцы, настоящая власть осталась у других.

Одновременно шла коллективизация. К 1931 году три четверти шорских хозяйств загнали в колхозы, а «кулацкие» разграбили и выслали. Колхозный труд, пишет Кимеев, шорцы воспринимали «как своеобразную форму каторги». Для охотника, привыкшего к свободе тайги и равному делёжу в артели, работа по нарядам под началом присланного председателя действительно мало чем отличалась от принуждения.

А главное — в Шорию пришла промышленность. Рудники Горной Шории стали сырьевой базой Кузнецкого металлургического комбината и давали ему девяносто процентов железной руды. На стройки и шахты хлынули тысячи людей со всей страны, многие не по своей воле. К 1938 году, как подсчитал Форсайт, на одного шорца в родных краях приходилось семь приезжих. Земля кузнецов снова стала землёй железа, только теперь это железо шорцам не принадлежало.

Конец наступил в 1936–1937 годах. Органы госбезопасности «раскрыли» шорский «националистический заговор». По словам Кимеева, были «уничтожены почти все» видные представители шорской интеллигенции — те самые учителя, писатели и организаторы, которые вышли из миссионерских школ и создали национальный район. В 1938–1939 годах район ликвидировали. Закрыли педагогический техникум, перевели школы на русский язык, прекратили печать на шорском. Письменный шорский язык, переведённый в 1938 году на кириллицу, почти перестал существовать. Литература, едва родившись, была, как пишет Форсайт, «практически проиграна».

Послевоенные десятилетия добили то, что уцелело. В 1960 году колхозы в шорской тайге ликвидировали «как нерентабельные», не дав ничего взамен. Две трети трудоспособных шорцев уехали в города и рабочие посёлки. Тайгу вырубали лесозаготовители, в опустевших сёлах не было ни электричества, ни школ, ни дорог. В 1989 году почти сорок процентов шорцев назвали родным языком русский.

Когда в конце 1980-х годов стало можно говорить, шорцы заговорили. В марте 1990 года собрался I съезд шорского народа и создал Ассоциацию шорского народа. Есть в этой истории деталь, достойная отдельного рассказа. С главным докладом на съезде выступал человек, который с 1982 года работал в КГБ «по вопросам национализма». Государство, двадцать лет назад уничтожавшее шорскую интеллигенцию за «национализм», теперь присылало своего специалиста возглавить национальное движение. Но президентом ассоциации съезд избрал другого человека.

II съезд шорцев в 1992 году обратился к властям России с требованием, которое трудно было представить ещё несколькими годами раньше. Он говорил о России, «завоевавшей Горную Шорию, как и всю Сибирь в XVII в.», и требовал компенсации и восстановления автономии. Автономию не вернули. Но в 1993 году шорцы вместе с телеутами и кумандинцами получили статус коренного малочисленного народа. В 1990 году, после пятидесятилетнего перерыва, шорский язык вернулся в школы.

По переписи 2002 года шорцев было около четырнадцати тысяч, шорским языком владели меньше половины. В отдалённых посёлках безработица доходила до девяноста пяти процентов. А на шорскую землю пришли уже не рудники, а угольные разрезы. В 2010-е годы правозащитники сообщали о том, как угольные компании сносили шорские посёлки и вытесняли жителей с земли, где похоронены их предки. Горная Шория, которая когда-то снабжала железом всю Южную Сибирь, снова оказалась сырьевой колонией, только теперь не соболя и не руды, а угля.

Шорцы — пожалуй, самый наглядный пример того, что происходит с малым народом, когда его земля оказывается нужна большому государству. Но это и пример того, как малый народ, которого, казалось бы, уже нет, раз за разом возвращается и требует права быть собой. Пока жива Ассоциация шорского народа, пока в школах учат шорский язык, пока хоть кто-то помнит, чья была эта речка и этот кедровник, история кузнецких татар не закончена.

Глава 5. Хакасы: народ, получивший имя в 1923 году

5.1. Хонгорай

О великой державе енисейских кыргызов, разгромившей в 840 году Уйгурский каганат, мы рассказали в первой главе. Но история кыргызов на Енисее не закончилась ни их поражением от киданей, ни монгольским завоеванием 1207 года. Минусинская котловина осталась их домом, и в XIV–XVII веках здесь сложилась новая общность. Её соседи называли Хыргыс Хоорай, а в русских документах эта земля известна как «Киргизская землица». Хакасский историк Виктор Бутанаев предлагает называть её по старому самоназванию — Хонгорай.

Хонгорай уже не был империей. К XVII веку он состоял из четырёх улусов-княжеств: Алтысарского, Исарского, Алтырского и Тубинского. Каждым правили свои князья, а все вместе они признавали верховенство то западномонгольских Алтын-ханов, то ойратов. Во главе общества стояли чайзаны, «лучшие люди», за ними шли харачы, рядовые улусные люди. Кыргызская знать называла себя «белой костью», а зависимые роды — «серой». Ниже всех стояли кыштымы — таёжные роды самодийцев, кетов и тюрок, платившие кыргызам пушниной и железом.

У кыргызских князей была своя дипломатия и своя переписка. Русские воеводы с изумлением сообщали в Москву, что получили от кыргызов «одиннадцать писем», которые «перевесть на русское письмо в Красноярске некому». Знаменитый князь Иренек, самый упорный противник русских на Енисее, писал «по-калмыцки», то есть монгольским письмом. Это было не лесное племя, а маленькое степное государство со своими законами, союзами и историей.

Когда в 1620-е годы русские вышли на верхний Енисей, они вторглись в земли, которые кыргызы считали своими. В 1628 году был поставлен Красноярск — прямо в местах, где кочевали кыргызские кыштымы. Русские начали брать с этих кыштымов ясак, а кыргызы считали это кражей своих данников. Форсайт подчёркивает, что граница здесь никогда не была «открытой». Весь XVII век шла почти непрерывная война. Кыргызы нападали на Красноярск, Кузнецк и Томск, уводили у русских ясачных людей, сжигали деревни. Русские ходили походами на кыргызские улусы. Иренек десятилетиями то воевал с русскими, то вступал с ними в переговоры, то призывал на помощь ойратов. Красноярск, основанный как пограничная крепость, почти целый век жил в осаде.

Советская история называла это «присоединением Хакасии к России» и отводила кыргызам роль «феодальных князьков», угнетавших своих подданных. Кыргызы действительно брали дань с кыштымов. Но в войне XVII века они были не угнетателями, а народом, защищавшим свою землю от пришельцев. Эта война длилась дольше, чем любое другое сопротивление в Южной Сибири. Кыргызов не удалось ни покорить, ни заставить платить ясак. В 1690-е годы, в последних больших походах, русские почти истребили один из кыргызских родов, туба. Голову их князя Шандычки на копье привезли в Томск.

Конец Хонгораю положили не русские, а ойраты. В 1703 году джунгарский хан Цэван-Рабдан, собиравший силы для войны с Китаем, приказал увести кыргызов в свои владения. Русские документы сообщают, что ойраты угнали «тысячи с три дымов», около пятнадцати тысяч человек. Это было больше семидесяти процентов населения Хонгорая. Кыргызская знать, воины, их семьи и скот ушли на Или, в далёкую Джунгарию. Часть из них позже растворилась среди джунгар, часть спустя десятилетия пыталась вернуться. Как политическая сила кыргызы исчезли. Бутанаев называет угон событием, которое «коренным образом изменило» всю ситуацию в регионе.

Для Москвы это стало подарком. Земля, за которую она безуспешно воевала восемьдесят лет, вдруг опустела. Уже в 1707 году в устье Абакана поставили Абаканский острог. Оставшиеся на Енисее роды один за другим приносили присягу. Есаулы Тубинского улуса обещали «Белому хану» «быть в вечном подданстве и платить… ясаку… по шести соболей на год». В 1727 году Буринский трактат между Россией и Китаем провёл границу по Саянам, и Минусинская котловина окончательно отошла России. Её разделили между Кузнецким, Томским и Красноярским уездами.

Опустевшую землю заполнили те, кто остался или пришёл. На освободившиеся кочевья, как пишут историки, «без отпуску» — то есть не спрашивая разрешения властей — переселялись качинцы, ястынцы, аринцы. Вернулись некоторые уведённые в Джунгарию кыргызы. Пришли группы с Алтая, из Тувы, с Чулыма и Иртыша. Бутанаев описывает, как все эти люди в XVIII веке «консолидировались вокруг незначительного числа оставшихся и вернувшихся из угона кыргызов». Так на месте разрушенного Хонгорая начал складываться новый народ.

У этого народа ещё не было общего имени. Русские называли его жителей «минусинскими», «абаканскими» или «ачинскими татарами». Сами они называли себя по родам и группам: качинцы, сагайцы, кызыльцы, койбалы, бельтиры. Но память о кыргызах сохранилась в названиях сеоков, в эпосе, в преданиях. Именно эта память через двести лет подскажет хакасской интеллигенции, как назвать свой народ. Об этом — в следующем параграфе.

5.2. Пять народов под одним именем

До 1923 года никаких хакасов не существовало. Были качинцы, сагайцы, кызыльцы, койбалы и бельтиры. Русские чиновники называли их всех «минусинскими», «абаканскими» и «ачинскими татарами», а сами они называли себя тадар. В тот год на свет появилось новое имя, которое сегодня носят больше восьмидесяти тысяч человек. История этого имени — одна из самых интересных в нашей книге, потому что в ней сталкиваются два вопроса: кто создаёт народ и кто вправе говорить от его имени.

Качинцы, хааш, жили в степях по левому берегу Енисея, вокруг нынешнего Абакана и Минусинска. Своё имя они получили от сеока кашка, а в их среде сохранились потомки кыргызской знати — сеок хыргыс. Сагайцы, сагай, занимали предгорья и долины по Аскизу, Таштыпу и Абакану. Среди них было много выходцев с Алтая, из Тувы, из шорской тайги. Кызыльцы, хызыл, жили севернее, по Белому и Чёрному Июсу, на границе степи и тайги, и в их сеоках помнили предков-телеутов и даже шаманов. Койбалы — самые древние жители края, потомки саянских самодийцев, перешедших на тюркский язык, как мы рассказывали в первой главе. Бельтиры, чьё самоназвание пилтір означает «смешанные», сложились на слиянии рек из людей самого разного происхождения.