Коренная Сибирь

Ярослав Золотарёв

Коренная Сибирь

Введение

0.1. История, которая теперь будет

В первой книге, «Старой Сибири», был раздел с необычным названием: «История, которой здесь не будет». Мы перечислили множество народов Сибири, сказали почти о каждом по несколько абзацев и честно признали, что такая пропорция несправедлива. История любого из них несравнимо богаче. Там же прозвучало обещание: эта история заслуживает отдельной книги, где русские появятся не в первой главе в роли главных действующих лиц, а лишь тогда, когда войдут в уже существовавшую историю этих народов.

Эта книга и есть попытка выполнить обещание.

В «Старой Сибири» нас интересовало общество, возникшее в результате русского движения за Урал. Поэтому ханты, татары, эвенки, якуты, буряты и чукчи появлялись на её страницах в тот момент, когда их история пересекалась с историей казаков, воевод и крестьян. Они были ясачными плательщиками и противниками в войнах, союзниками и проводниками, соседями старожильческих деревень, иногда родственниками их жителей. Всё это правда. Но это правда, увиденная с одной стороны.

Теперь мы посмотрим с другой.

Стоит сменить точку обзора, и привычная картина переворачивается. Для русской истории 1582 год, когда Ермак взял Кашлык, — начало большой эпохи. Для хантыйского рода на Оби это лишь один эпизод среди многих: прежде были новгородские походы за данью, власть сибирских ханов, войны и союзы с соседями. Для кета на Енисее или нивха на Амуре русский казак — очередной пришелец в истории, которая тянется тысячелетиями. А для чукчей долгая череда войн с Российским государством закончилась тем, что в 1760-х годах государство само упразднило Анадырский острог и ушло. Тогда стало ясно, что силой ничего не добиться.

Одни и те же события выглядят по-разному в зависимости от того, откуда смотреть. Для воеводы ясак был статьёй дохода и строкой в отчёте для Москвы. Для рода он становился обязанностью, которая перестраивала всю жизнь: охотиться теперь нужно было не только ради пропитания, но и ради соболя, а старейшина превращался в посредника между своими людьми и чужой властью. Аманат для приказной избы — обычная мера предосторожности. Для семьи это заложник, чья жизнь зависит от исправной уплаты дани.

Поэтому в этой книге русские не исчезнут, но займут другое место. Они будут приходить в истории народов тогда, когда пришли на самом деле, — иногда рано, иногда очень поздно. Соседство, торговля, войны, крещение, законы империи, советские преобразования — всё это войдёт в рассказ. Но центром повествования станут сами народы Сибири.

И даже это не главное.

Главное, что история народа не сводится к истории его отношений с государством, даже самым могущественным. Как был устроен род и почему нельзя было жениться внутри него. Кто и как делил добычу после охоты. Кто решал споры и чем заканчивалась кровная месть. Как жили оленеводы в тундре, рыболовы на великих реках и скотоводы в степи. Во что верили, кого почитали и чего боялись. На каких языках говорили и как эти языки связывали народы, разделённые тысячами километров. Именно этому будет посвящена большая часть книги.

Две книги вместе образуют две половины одной истории. «Старая Сибирь» рассказывала о том, как в Сибири появились сибиряки. «Коренная Сибирь» рассказывает о тех, кто был здесь до них, жил рядом с ними и живёт до сих пор. В последнем разделе эти половины снова встретятся. Мы поговорим о том, как складывались отношения коренных народов с русскими, почему многие языки и культуры оказались на грани исчезновения, и о вопросе, который неожиданно связывает обе книги: кого вообще можно считать коренным жителем Сибири.

Но прежде нужно объяснить, почему этот разговор нужен именно сейчас.

0.2. Почему эта книга нужна сейчас

Джеймс Форсайт закончил свою «Историю народов Сибири» в 1991 году, когда Советский Союз доживал последние месяцы. Последний его вывод звучит неожиданно. После всех перемен XX века, после коллективизации, интернатов, нефтепромыслов и перестройки, вопрос о том, как коренным народам Сибири жить в современном государстве и остаться собой, «сделал полный круг» и вернулся к тому месту, где стоял в 1920-е годы. Тогда тоже спорили: охранять ли земли северных народов от пришельцев или «втягивать» эти народы в общую жизнь страны. Тогда тоже звучали слова «автономия», «самоуправление», даже «резервация».

С тех пор прошло больше тридцати лет. Круг, кажется, совершил ещё один оборот. Поэтому начать стоит с простого вопроса: зачем писать эту книгу сейчас, а не когда-нибудь потом?

Первая причина самая измеримая. По переписи 2021 года к сорока коренным малочисленным народам Севера, Сибири и Дальнего Востока отнесли себя около 262 тысяч человек. Самые крупные из них — ненцы (около 49,6 тысячи), эвенки (около 39 тысяч), ханты (около 31 тысячи). Самые маленькие исчисляются сотнями и десятками: нганасан меньше семисот, алеутов около ста двадцати, кереков два десятка.

Эти числа сами по себе не говорят о вымирании. Большинство народов за последние десятилетия не уменьшились, а выросли. Советские и дореволюционные пророчества о «естественном исчезновении инородцев» не сбылись, и об этом ещё будет сказано. Но за численностью скрывается другая, более тревожная цифра — число тех, кто говорит на языке своих предков. По той же переписи кетским языком владел 61 человек, а пользовался в быту 33. Керекским владели четверо, и никто не говорил на нём каждый день. Даже у ненцев, чьё положение считается относительно благополучным, язык знает примерно половина.

Народ не равен своему языку. Люди, которые говорят по-русски, не перестают от этого быть хантами или эвенками, и этой теме в книге будет уделено отдельное место. Но язык — это не просто средство сообщения. В нём хранятся названия рек и урочищ, которые помнят, кто здесь жил, система родства, по которой человек знает, на ком можно жениться и кому он обязан помочь, песни, заговоры, шутки, способ думать об оленях, о рыбе, о мёртвых. Когда уходит последний носитель, вместе с ним уходит целая библиотека, у которой нет копии.

Многие сибирские языки перестанут звучать в живой речи при жизни людей, которые сегодня читают эту книгу. Это не метафора, а простая арифметика возрастов. Рассказывать о культурах, пока их носители живы и могут возразить автору, — лучше, чем писать о них потом по архивам.

Вторая причина связана с самим счётом. Перепись 2021 года дала неожиданный результат: около 17 миллионов человек, почти каждый восьмой житель страны, не указали национальность вовсе. Причин много, от небрежности переписчиков до того, что человек не видел смысла отвечать. Но главный вывод прост: мы гораздо хуже, чем кажется, знаем, кто и как себя называет.

Это важно, потому что численность в России — не только статистика, но и право. Статус «коренного малочисленного народа» закон даёт народам численностью меньше пятидесяти тысяч, и от него зависят льготы, право на традиционное природопользование, квоты на рыбу и зверя. Ненцев сегодня 49,6 тысячи. Самому многочисленному из малочисленных народов в буквальном смысле осталось четыреста человек до черты, за которой он юридически перестанет быть малочисленным. Проблема не выдуманная: она показывает, насколько условны границы, которые государство проводит между «коренными» и «некоренными», между «малыми» и «большими». Об этих границах подробнее пойдёт речь в следующем пункте.

Для нашей книги это не частный вопрос. В «Старой Сибири» мы писали о старожилах, которые в XIX веке называли себя «коренными» в отличие от «расейских» переселенцев. Мы писали о камчадалах, марковцах, русскоустьинцах, гуранах — небольших общностях, выросших из браков пришлых мужчин и местных женщин. Форсайт напоминает эпизод 1926 года. Советская власть решила, что отдельной камчадальской национальности не существует, и всех жителей Камчатки, не говоривших по-ительменски, записала русскими. Ительменами остались восемьсот с небольшим человек в долине Тигиля. Народ сократили росчерком пера.

Многие сибиряки знают о своих хантыйских, якутских, бурятских или тунгусских прабабушках только по семейным преданиям, по фотографии в альбоме, по «азиатским» скулам у половины родни. Бумаги говорят «русский», а память говорит что-то другое. Книга о коренных народах Сибири — это отчасти и книга о них, о тех, кто оказался между графами переписного листа.

Третья причина — земля. На протяжении четырёх веков русской истории Сибири главный конфликт между пришельцами и коренными жителями шёл не о вере и не о языке, а о том, кому принадлежат реки, пастбища, охотничьи и рыболовные угодья. Воеводы XVII века называли землю «пустой», хотя она кормила десятки народов. Устав Сперанского 1822 года исходил из того, что вся земля принадлежит государству, а «инородцы» лишь пользуются ею с его позволения. Советские планировщики переносили посёлки, объявляли сёла «неперспективными» и затопляли долины водохранилищами, не спрашивая тех, кто там жил.

Этот конфликт не закончился. В 1989 году ханты и манси составляли меньше полутора процентов населения собственного автономного округа: он стал главной нефтяной провинцией страны. В мае 2020 года под Норильском из хранилища ТЭЦ вытекло около двадцати одной тысячи тонн дизельного топлива. Оно ушло в реки Далдыкан и Амбарную и дальше, к озеру Пясино, — на земли долган, нганасан, ненцев и эвенков. Это была одна из крупнейших подобных аварий в Арктике. А с каждым годом всё заметнее другой, медленный процесс: потепление, таяние мерзлоты, изменение путей миграции оленей и рыбы. Первыми его на себе чувствуют как раз те, чьё хозяйство держится на знании природы, а не на её преодолении.

История здесь не отвлечённое знание. Чтобы понять, почему спор о трубопроводе через оленьи пастбища так болезненен, нужно знать, как эти пастбища уже теряли — в XVII, XIX и XX веках.

Четвёртая причина связана с тем, что о коренных народах Сибири в последние годы говорят много и громко, но редко — их собственными голосами. В публичных спорах слово «деколонизация» одни произносят как требование, другие — как обвинение. Одни видят в истории Сибири сплошную колониальную историю, которую нужно наконец признать. Другие настаивают, что Россия не была колониальной империей, что народы Сибири вошли в неё мирно и получили от неё больше, чем потеряли, а разговоры о колониализме — привозной сюжет, нужный её противникам. Обе стороны охотно ссылаются на хантов, бурят или саха, но гораздо реже спрашивают, что думают сами ханты, буряты и саха. А они, разумеется, думают по-разному.

Эта книга не политический манифест. Она не предлагает готового ответа на вопрос о будущем устройстве страны. Но у неё есть позиция, и её честнее назвать сразу. Мы считаем, что народы Сибири были и остаются субъектами своей истории, а не фоном для чужой. Они воевали и договаривались, уходили и возвращались, заимствовали и сопротивлялись, спорили друг с другом и меняли друг друга задолго до прихода русских и после него. Насилие, которое сопровождало завоевание Сибири и её советскую перестройку, нужно называть насилием. Но нельзя превращать коренные общества в безмолвных жертв, у которых нет собственной воли. Уважение, как мы говорили в первой книге, не требует идеализации.

Пятая причина — простая нехватка книг. О коренных народах Сибири написано очень много, но почти всё это либо академическая этнография, которую трудно читать неспециалисту, либо советская популярная литература с её обязательной «дружбой народов» и счастливым финалом, либо зарубежные исследования, которые доходят до русского читателя поздно и не всегда. Работы Юрия Слёзкина и Андрея Головнёва, книга Форсайта показывают, как можно рассказывать эту историю по-другому. Но книги, которая соединяла бы очерк культур с историей отношений с русскими и была бы написана для обычного читателя, по-прежнему не хватает.

При этом интерес к этой теме растёт, и растёт снизу. Якутское кино стало заметным явлением. Горловое пение и сибирские орнаменты давно вышли за пределы этнографических музеев. Молодые горожане учат языки, которые их родители стеснялись передавать детям. Генетики, изучая древнюю ДНК, показывают, что люди жили в Сибири десятки тысяч лет и что от сибирских популяций ведут своё происхождение и коренные народы Америки. У этого интереса должна быть хорошая опора, а не только красивые картинки и мифы — как героические, так и обличительные.

Наконец, последняя причина — личная для этой серии. «Старая Сибирь» рассказывала, как русские пришли за Урал и как из них выросли сибиряки. Мы старались не забывать, что пришли они в населённую землю. Но сама логика книги заставляла смотреть на Сибирь из острога, из крестьянской заимки, из губернского города. Коренные народы появлялись на её страницах тогда, когда их история пересекалась с русской: платили ясак, поднимали восстания, торговали, выходили замуж за казаков.

Эта книга пытается развернуть взгляд. Мы будем смотреть на Сибирь из чума, из юрты, из балагана, из берестяной лодки. Сначала — какими были эти общества, как они устраивали семью, род, власть, собственность, отношения с соседями и с миром духов. И только потом — что с ними сделали пришельцы и что они сами сделали с пришельцами. Без второй половины первая книга оставалась бы неполной. Без первой половины вторая книга стала бы просто ещё одной историей завоевания.

Но прежде чем говорить о народах, нужно договориться о словах. Как их называли, как они называют себя сами и что вообще значит слово «коренной» — об этом следующий пункт.

0.3. Как их называли и как называть

У каждого народа Сибири есть по меньшей мере два имени: то, которым он называет себя сам, и то, которым его называли другие. Почти три века русские документы знали остяков, вогулов, самоедов, тунгусов, ламутов, гольдов, гиляков. Ни одно из этих слов не было самоназванием. Русские обычно узнавали о новом народе не от него самого, а от соседей, через переводчиков, толмачей, проводников. Поэтому в бумаги попадало то, как народ называли соседи, а не он сам.

Так якуты получили своё имя от тунгусов (сами себя они называют саха). «Остяк», вероятно, пришло из тюркских языков, где похожим словом называли чужих, не мусульман. Иногда одно имя растягивали на совершенно разные народы. Остяками русские звали и хантов на Оби, и кетов на Енисее, и селькупов между ними, хотя языки этих трёх народов отличаются друг от друга не меньше, чем русский от арабского. Отсюда «енисейские остяки», «остяко-самоеды» и прочая путаница, которую историкам до сих пор приходится распутывать по архивам.

Самое известное из таких имён — «самоеды». Происхождение слова спорно. Скорее всего, оно пришло из какого-то финно-угорского языка и к еде никакого отношения не имело. Но для русского уха оно звучало как «самих себя едят», и народная этимология сделала своё дело. Имя, которое изначально ничего не значило, стало восприниматься как обвинение в людоедстве. Только в советское время его окончательно заменили самоназваниями: ненцы, энцы, нганасаны, селькупы. Само слово «самодийские» лингвисты сохранили как название языковой группы.

Самоназвания устроены иначе. Удивительно много из них означают просто «человек» или «люди». «Ненэць» — человек. «Нивх» — человек. «Нганасан» в своей основе тоже означает человека. Эвенки, ханты, манси, эвены называют себя словами того же смысла, как и многие народы мира. Чукчи называют себя луораветлан — «настоящие люди». А русское «чукчи» пришло от чукотского чаучу — «богатый оленями», то есть кочевник-оленевод. Одна часть народа оказалась названием для целого. Так же и слово «коряк», по-видимому, связано со словом «олень». Юкагиры называют себя одул, ительмены — ительмен, «здешний житель».

В этой книге мы следуем принятому сегодня правилу: называем народы так, как они называют себя сами, если это имя прижилось в русском языке. Мы пишем «ханты», а не «остяки», «нанайцы», а не «гольды», «нивхи», а не «гиляки». Старые имена остаются там, где мы цитируем документы или говорим о том, как видели эти народы пришельцы. Слова «остяк» или «самоед» в устах воеводы XVII века — такой же исторический факт, как сам воевода.

Кроме имён отдельных народов, у государства всегда было и общее слово для всех, кто жил в Сибири до русских. Эти слова меняли смысл вместе с политикой.

В XVII веке главным было «ясачные люди». Государство определяло человека через то, что он платит. Ясачный — это данник, и неважно, какому богу он молится и на каком языке говорит. Крещёный ясачный переставал быть ясачным и становился русским: так человек выходил из одной категории в другую.

С Уставом Сперанского 1822 года утвердилось слово «инородцы», то есть люди иного рода. Устав делил их на три разряда: оседлые, кочевые и «бродячие». Разряд определял и права, и повинности. Как мы видели в «Старой Сибири», распределение по разрядам нередко бывало произвольным. Слово «инородец» было административным термином, а не бранью. Но в нём уже заложена точка зрения: инородец — иной по отношению к кому-то, кто здесь «свой». Сегодня это слово вышло из употребления, и мы используем его только как исторический термин.

В ХХ веке появились «туземцы», «малые народы Севера», затем «народности Севера». Советская наука различала «нации» и «народности»: народность считалась ступенью ниже, народом, который ещё не дорос до нации. В советском перечне «малых народностей Севера» с 1920-х годов стояло 26 названий. Попасть в него значило получить от государства опеку и льготы, но и признание своей «отсталости», которую предстояло преодолеть.

Каждое из этих слов — не просто ярлык. За каждым стоит представление о том, кем эти люди были для государства: данниками, подданными особого разряда, отсталыми, которых надо поднимать, получателями помощи. Язык, которым мы о ком-то говорим, всегда немного рассказывает и о нас самих.

Коренные малочисленные: юридический смысл

Сегодняшний юридический язык сложился в 1990-е годы. Конституция 1993 года гарантирует права «коренных малочисленных народов в соответствии с общепризнанными принципами и нормами международного права» (статья 69). Закон 1999 года «О гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации» определяет такой народ по четырём признакам. Он живёт на территориях традиционного расселения своих предков. Он сохраняет традиционный образ жизни, хозяйство и промыслы. Он осознаёт себя самостоятельной этнической общностью. Наконец, его численность в России меньше пятидесяти тысяч человек.

Первые три признака говорят о связи с землёй, о культуре и о самосознании. Четвёртый — просто число. Именно он и делает всю конструкцию странной. Якуты, буряты, тувинцы, алтайцы и хакасы живут на земле своих предков не меньше, чем эвенки или ханты. Но их больше пятидесяти тысяч, поэтому в перечень малочисленных они не входят. У них есть республики, но нет того набора прав на землю и промыслы, который закон даёт малочисленным. Зато в перечень попали мелкие тюркские группы южной Сибири — шорцы, телеуты, тубалары, челканцы, кумандинцы, чулымцы, — которых раньше считали частями алтайцев или хакасов. Для них статус малочисленного народа оказался выгоднее, чем растворение в большом соседе.

Сами перечни тоже время от времени меняются. Общий перечень коренных малочисленных народов России утверждён в 2000 году. В 2006 году утвердили отдельный перечень народов Севера, Сибири и Дальнего Востока: в нём сорок народов. В эти перечни снова вошли камчадалы, которых в 1926 году «упразднили» решением сверху. Там же оказались сойоты — бурятизированные потомки саянских оленеводов, которые в 1990-е годы восстановили своё самосознание и добились признания. Народ, которого формально почти не было, снова появился на бумаге, потому что люди захотели, чтобы он был.

Закон защищает не только народы, но и конкретных людей. Поэтому в последние годы появился реестр — список лиц, которые относятся к коренным малочисленным народам. Кто может в него записаться, чем это подтвердить и что делать с детьми от смешанных браков — всё это вопросы, которые раньше касались этнографов, а теперь касаются чиновников и суда.

Коренные народы: международный смысл

В международном праве понятие шире и не привязано к численности. Самая известная рабочая формула принадлежит специальному докладчику ООН Хосе Мартинесу Кобо (1986). Коренными он предложил считать народы, которые имеют историческую преемственность с обществами, существовавшими на своих землях до завоевания или колонизации. Они считают себя отличными от других частей общества, которые сейчас преобладают на этих территориях. Они не занимают в этом обществе господствующего положения и намерены сохранить и передать потомкам свою землю и свою идентичность. Решающим признаком Кобо считал самоидентификацию: коренной — тот, кто сам себя таковым считает и кого принимает таковым община.

На этом понятии построены два главных международных документа. Первый — Конвенция Международной организации труда № 169 (1989), которую Россия не ратифицировала. Второй — Декларация ООН о правах коренных народов (2007): при голосовании Россия воздержалась. Декларация признаёт право коренных народов на самоопределение, на свои земли и ресурсы, на «свободное, предварительное и осознанное согласие» при любых проектах, которые их затрагивают.

По этим меркам якуты, буряты и тувинцы — такие же коренные народы, как эвенки. Разница в численности не играет роли. Играет роль отношение к земле и история: кто жил здесь до того, как пришло государство, которое теперь здесь правит.

Коренные: исторический смысл

В «Старой Сибири» мы предложили своё понимание. Коренной — не тот, кто жил на одном месте с начала человечества. Так не жил никто: якуты пришли на Лену с юга, эвенки расселились по тайге сравнительно поздно, чукчи потеснили юкагиров, ненцы — энцев и хантов. Коренной народ — это народ, у которого сложилось историческое отношение к территории, где сформировались его культура, хозяйство и коллективная идентичность.

Это определение не противоречит ни закону, ни Декларации ООН, но ставит ударение по-другому. Коренность — не порядковый номер в очереди «кто пришёл первым». Это связь, которая складывается веками: имена рек и урочищ на своём языке, могилы предков, знание, где пасти оленей и где ставить сети, память о войнах и союзах, ритуалы, привязанные к конкретным горам и озёрам. Такая связь может возникнуть у пришельцев, а может разорваться у тех, кто жил здесь всегда: если людей переселили, если их язык забыт, если их земля стала промзоной.

Отсюда неизбежный вопрос, к которому мы вернёмся в последнем разделе. Если коренность — это связь с землёй, сложившаяся за века, то что делать со старожилами? Они жили в Сибири триста лет, и их прабабушки часто были хантыйками, якутками или тунгуски. Сами они в XIX веке называли себя «коренными» в отличие от «расейских» переселенцев. А куда отнести камчадалов, марковцев, русскоустьинцев, гуранов — общности, которые выросли из встречи двух миров и не принадлежат полностью ни одному из них?

Мы не будем решать этот вопрос во введении. Но с самого начала будем различать три смысла слова «коренной»:

юридический — коренные малочисленные народы с их перечнями, порогом в пятьдесят тысяч и правами, записанными в законе;

исторический и международный — народы, чья культура и идентичность сложились на этой земле до прихода государства, которое сейчас ею правит, независимо от их численности;

самоназвание старожилов — «коренные» в противоположность «расейским», слово, которым потомки первых русских сибиряков обозначали свою укоренённость.

Эти три смысла пересекаются, но не совпадают. Когда в книге мы говорим просто «коренные народы Сибири», мы имеем в виду второй смысл: и малочисленных эвенков, и многочисленных саха. Юридическое понятие мы будем оговаривать отдельно. Разговор о старожилах и смешанных общностях оставим для последнего раздела. Там он будет уместнее всего: к тому времени читатель увидит, что граница между «коренными» и «пришлыми» в Сибири никогда не была стеной, но и не была пустым местом.

Теперь, когда мы договорились о словах, можно посмотреть на карту и на цифры: сколько народов, где они живут и сколько их.

0.4. Карта и цифры

В «Старой Сибири» мы не раз повторяли: карта обманывает. Цветное пятно на карте XVII века означало притязание, а не власть. Этнографическая карта обманывает по-своему. Она заливает огромные пространства одним цветом («эвенки», «ханты», «якуты») и создаёт впечатление, будто каждый народ сплошь занимает свою территорию, как государство. На деле почти везде живут вперемешку. Эвенк может жить в якутском селе, ханты — в нефтяном городе, чукча — в Анадыре, а на землях, закрашенных «ненецким» цветом, ненцев обычно меньше, чем приезжих. Карта показывает, где народ жил исторически и где живёт его ядро. Какова доля народа на этой земле сегодня, она не показывает.