Коренная Сибирь

2.5. Сегодня

В 1980-е годы этнографы, изучавшие томских татар, записали цифру, которая казалась приговором. Среди городских татар Томска около 80% браков были смешанными, в основном с русскими. Дети из таких семей в трёх случаях из четырёх записывались русскими. Для сравнения: в 1927–1940 годах смешанных браков у сельских татар было чуть больше трёх процентов. За полвека община, веками жившая своей жизнью, растворялась на глазах.

Академические авторы подвели итог осторожно: сибирские татары — «не вполне сформировавшийся этнос». Туринские и обские татары, значительная часть калмаков уже «полностью растворились среди русских». Казалось, что остальных ждёт то же самое.

С этим выводом стоит поспорить. «Не вполне сформировавшийся» — это взгляд из кабинета, где народ должен иметь чёткие границы, литературный язык, республику и графу в паспорте. Сибирские татары не укладываются в эту мерку, но это не значит, что их нет. Их способ существования иной: сеть деревень и семей, связанных памятью, говором, кухней, праздниками и чувством, что они здешние. Такая идентичность хрупка, но удивительно живуча.

После десятилетий, когда татарский язык был изгнан из сибирских школ, перестройка вернула его. В Омской и Тюменской областях открылось больше ста школ, где татарский преподают как предмет. Но возвращение оказалось непростым. Учат литературному языку поволжских татар, который для сибирских детей не родной. Этнографы пишут, что сельские дети учатся «на языке, которого они не знают»: дома они говорят на тоболо-иртышском или барабинском говоре, а в школе от них требуют казанской нормы.

Отсюда один из главных споров последних десятилетий. Часть сибирско-татарских активистов и учёных считает, что нужно создавать собственную письменную норму на основе местных говоров, учебники и словари. Лингвисты, в том числе Диляра Тумашева, собрали и описали диалекты сибирских татар, и эти работы стали опорой для такого движения. Другие считают, что это расколет татарский народ. Мы уже приводили слова Валеева и Томилова: прежде чем решать, «следовало бы спросить сначала об этом само татарское население». Добавим: и ответ должен давать не Казань и не Москва, а тоболяки, тарлики и барабинцы сами.

Этнографы, изучавшие быт сибирских татар в конце XX века, заметили, что одежда и дома у них почти не отличаются от русских. Больше всего традиции сохранились в том, что ближе всего к семье: в еде. Больше трёх четвертей семей готовят свои национальные блюда. Живы поминальные обычаи, семейные праздники, память о тугуме, старики, которые помнят, откуда пришли их деды.

Сохраняется и религиозная память. После десятилетий запретов в деревнях снова служат «домашние муллы», строятся мечети, многие называют себя мусульманами. Для большинства сибирских татар это не столько вопрос веры, сколько знак принадлежности, связь с дедами и отличие от соседей. Но тут есть и опасность, о которой стоит сказать. Когда идентичность начинает отождествляться с религией, народ сужается. Из него выпадают неверующие, смешанные семьи, те, кто помнит своих предков, но не ходит в мечеть. А голос в общине всё чаще получают приезжие проповедники, которым местная традиция с её «куклами», эрвах и блинами для предков чужда не меньше, чем когда-то была чужда миссионерам. Сибирско-татарская идентичность веками была шире любой религии, и в этом её сила.

Каждая перепись превращается для сибирских татар в маленькое сражение. Активисты призывают писать «сибирский татарин», чтобы народ был виден. Другие советуют писать «татарин», чтобы не раскалывать общетатарское единство. Переписчики нередко решают за людей сами. В итоге цифры переписей мало что говорят о реальной численности сибирских татар и много — о том, как трудно малой идентичности отстоять себя перед большой.

За этим спором стоит нечто большее, чем цифра. Признание особого народа дало бы сибирским татарам то, чего у них никогда не было: право самим говорить от своего имени. Не как «ветвь» большого народа и не как «пережиток», а как община, которая сама решает, кто она.

Мы начали эту главу со слова топ-иерлы-халк, «старожилы». Им и закончим. Сибирские татары пережили падение ханства, крещение, гонения, колонизацию, коллективизацию, изгнание языка из школ и перепись, которая их не замечает. Они растворялись в русских и в поволжских татарах — и всё же не растворились до конца. Их идентичность держится не на государстве, не на республике и не на официальном статусе, а на сети общин, семей и памяти.

Такая идентичность — лучший пример того, о чём говорит вся эта книга. Народ существует не потому, что его признала власть, а потому, что люди продолжают быть им, сами решая, что для них значит быть сибирскими татарами. И пока остаётся хоть одна деревня, где бабушка печёт в четверг блины для предков, а внуки знают, из какого они тугума, этот народ жив.

Глава 3. Алтайцы: народ сеоков

3.1. Северные и южные

Старик-тубалар в конце 1990-х сказал этнографу фразу, которая могла бы стать эпиграфом ко всей истории народов Алтая: «В прежнее время мы алтайцами были, а теперь вот — тубалары». За этими словами стоит целый век, в течение которого государство, учёные и сами жители гор снова и снова решали один и тот же вопрос: кто такие алтайцы — один народ или много?

Горный Алтай только на карте выглядит единым. На деле в нём два разных мира.

На юге, в высокогорных степях и долинах Катуни, Чуи, Урсула, Башкауса, веками жили скотоводы-кочевники. Они пасли лошадей, коров, овец и коз, дважды в год откочёвывали с зимников на летники, жили в войлочных и берестяных аилах. Лошадей зимой не держали в стойле: табуны сами добывали корм из-под снега. Здесь были богачи с тысячами голов скота и бедняки, «неимущие и пешие». Здесь была степная аристократия — зайсаны, наследники ойратских правителей. Южных алтайцев учёные позже разделили на алтай-кижи, теленгитов, телёсов и телеутов.

На севере, в «черни» — густой тёмной тайге с пихтой, кедром и осиной — жили совсем другие люди. Они охотились на соболя и белку, били кедровый орех, собирали съедобные коренья, копали землю мотыгой, ловили рыбу. Скота у них было немного. Русские называли их «черневыми татарами». Сами они называли себя по рекам и местам: туба-кижи и йыш-кижи («люди черневой тайги») на Бии и у Телецкого озера, шалганду на реке Лебедь, куманды-кижи на средней Бии. Сегодня их знают как тубаларов, челканцев и кумандинцев.

Различия шли глубже хозяйства. Языки северных алтайцев ближе к шорскому и хакасскому, а южных — к киргизскому и казахскому. Северяне несут в себе заметное наследие самодийцев, кетов и угров, которые жили в этой тайге задолго до тюрков. Южане теснее связаны с монгольским и ойратским миром. У севера и юга разная память. Для южных алтайцев Джунгария — утраченная родина и золотой век. Для северных — время поборов и насилия, когда ойратские сборщики забирали пушнину и железо.

Разделение на «северных» и «южных» ввели миссионер Василий Вербицкий и тюрколог Василий Радлов в XIX веке. Сами жители гор так себя не делили. Но разница, которую заметили учёные, была реальной.

Русские документы XVII–XVIII веков называли южных алтайцев «калмыками» — «белыми», «горными», «зенгорскими», «каракольскими». Это не было простой путаницей: алтайские зайсаны действительно были подданными ойратских ханов, а сами ойраты — калмыки. Северян называли «черневыми» или «кузнецкими» татарами. Никакого общего имени у жителей гор не было, потому что не было и общего самосознания.

Имя «алтайцы» появилось как научный термин в XIX веке и относилось к жителям Алтайских гор вообще. Но в XX веке его превратили в название одного народа. Сначала, в 1922 году, была создана Ойротская автономная область, а жителей гор стали называть «ойротами», по имени легендарного Ойрот-хана. В 1948 году Сталин, опасавшийся всего, что напоминало о монгольском единстве, велел область переименовать. Ойроты снова стали алтайцами, Ойротская область — Горно-Алтайской, а её столица Ойрот-Тура — Горно-Алтайском. Люди за одну ночь сменили имя, не сменив ничего в своей жизни.

Советская национальная политика исходила из того, что у каждой автономии должен быть свой «титульный» народ. Поэтому все жители Горного Алтая — и степные скотоводы юга, и таёжные охотники севера — были записаны в один народ, «алтайцев». Советская наука это обосновывала: северные и южные группы считались ветвями одного целого, которые со временем должны были слиться. В паспорте теленгита, тубалара или кумандинца стояло одно слово — «алтаец». В переписях 1939–1989 годов малые группы Алтая исчезли.

Этот «единый народ» не был целиком выдумкой. За XX век жители гор действительно сблизились: общая школа, общий литературный язык на основе южного говора, общая республика, общая судьба. Многие из них сегодня искренне считают себя алтайцами — и имеют на это полное право.

Но в тени этого единства жили другие, малые идентичности. Тубалар знал, что он тубалар. Кумандинец помнил свою реку. Теленгит на Чуе чувствовал себя теленгитом, хотя в паспорте был записан алтайцем. Когда в 1990-е годы появилась возможность, эти идентичности вышли на свет. В 1993 году кумандинцы были признаны отдельным коренным малочисленным народом, в 2000 году — челканцы, тубалары и теленгиты. Челканцев по переписи 2002 года было 855 человек, тубаларов 1565, кумандинцев около 3100, теленгитов 2368, хотя сами теленгиты оценивают себя в 8–18 тысяч. О том, почему цифры так расходятся, мы расскажем в конце главы.

Здесь же скажем главное. Выделение малых народов Алтая вызвало у части алтайской интеллигенции тревогу. Их обвиняли в том, что они раскалывают единый народ, а их самоопределение называли «свидетельством чьих-то амбиций». Это очень знакомая логика — логика большой идентичности, которая боится малых. Её много раз применяли к самим алтайцам, когда их записывали в «ойротов», подчиняли Москве, лишали земли. Теперь её применяют алтайцы к тубаларам и теленгитам.

Мы стоим на стороне малых. Человек сам решает, кто он: алтаец, тубалар, или то и другое сразу. Никакая республика, никакой «единый народ» не вправе требовать от него отказаться от своего имени ради чужих цифр.

С этой оговоркой мы будем говорить об алтайцах как о большом мире гор, где живут и алтай-кижи, и теленгиты, и народы черни, каждый со своей памятью. А начнём с того, что объединяет их больше, чем любая республика, — с сеока.

3.2. Сеок

Спросите алтайца, откуда он, и он, скорее всего, назовёт не село и не район, а свой сеок: «Я — майман», «Я — тодош», «Я — кыпчак». Слово «сеок» означает «кость». Алтайцы объясняют его так: «Кости даёт ребёнку отец, а плоть и волосы — мать». Кость — самое прочное, что есть в человеке, то, что остаётся, когда всё остальное истлеет. И то, что связывает его с предками.

Сеок передаётся по отцовской линии. Все члены одного сеока считаются родственниками, братьями и сёстрами, даже если никто уже не помнит, как именно они связаны. Поэтому жениться внутри своего сеока нельзя. Нельзя и брать жену из «единоутробных» сеоков, карындаш, которые считаются рождёнными от одной матери, — например, кыпчака с мундусом. Этот запрет держится крепко. В 1971 году, когда этнографы опросили больше восьмисот алтайцев, за сохранение экзогамии высказались 77% мужчин и 79% женщин. Советская власть полвека объявляла сеоки «пережитком родового строя», а люди продолжали их помнить.

В конце XIX века у алтайцев насчитывалось 68 сеоков, сегодня — больше восьмидесяти вместе с подразделениями. Сеок устроен как дерево. В основе — семья, jурт. Несколько родственных семей составляют «гнездо», уйа. Гнёзда объединяются в кезек, кезеки — в сеок. Раньше несколько семей одного гнезда жили вместе в одной долине-логу, вместе кочевали и пасли скот. Такое поселение, аил, было одновременно и роднёй, и соседской общиной.

Самое интересное в сеоке то, что он вовсе не замкнут. Этнографы давно заметили, что у многих сеоков нет общего предка. Люди разного происхождения, иногда говорившие на других языках, встраивались в родовую схему и через несколько поколений становились «своими».

Сами алтайцы это помнят. Они различают сеоки «коренные», тургун сööк, и «вошедшие», киргин сööк, — те, чьи предки пришли из Тувы или Монголии. Имена многих сеоков — найман, мундус, кыпчак, меркит — это имена древних степных племён, чьи «осколки», как пишет этнограф Лидия Шерстова, разошлись по всей Южной Сибири. Алтаец из сеока найман носит в себе имя народа, который в XII веке кочевал в Монголии и был разбит Чингисханом. Сеок — это живая летопись степи, записанная не на камне, а в памяти людей.

Теленгиты сохранили ещё более удивительный обычай. Ребёнка, рождённого вне брака, у них называли от тыу балазы — «дитя огня-очага». Его сеок определяли не по крови, а по тому, у очага какого рода он вырос. Этнограф Агнешка Халемба записала историю мальчика, чей биологический отец был из одного сеока, отчим — из другого, а вырос он в раннем детстве у деда из третьего. «Знающая» женщина определила, что его духи-покровители — из сеока деда, и мальчик сам признал себя членом этого сеока. Кость, оказывается, можно получить не только от отца, но и от очага, у которого ты вырос. Сеок — не биология, а принадлежность, которую община признаёт.

Главное, что давал сеок человеку, — защиту. Этнографы прямо называют одну из его главных обязанностей: «безвозмездное наделение обедневшего односеочника скотом вследствие болезни, эпизоотии, джута и других несчастий». В горах, где один снежный год мог убить всё стадо, это означало разницу между жизнью и смертью. Человек, потерявший скот, не становился нищим и не шёл в кабалу к богачу. Его сородичи давали ему скот, чтобы он снова встал на ноги, — не в долг, а просто потому, что он свой.

Сеок женил своих сирот. Свадьба у алтайцев была делом не двух семей, а двух сеоков, которые вступали в союз и обменивались дарами. Если жених был сиротой, его женил весь сеок. Главную ответственность нёс дядя по матери — таай. Отношения дяди и племянника у южных алтайцев и теленгитов до сих пор считаются особыми. К роду отца обращаются за материальной помощью, к роду матери — за поддержкой душевной. Отказать племяннику нельзя. Теленгиты говорят: «Пусть ко мне лучше семь волков придут, чем один племянник». Это не жалоба, а признание: племянник может прийти в любой момент и попросить что угодно, и отказать ему — позор.

У каждого сеока была своя священная гора, свой дух-покровитель, свои моления. Телеуты говорили: «Каждый сеок своим камлал по-своему». Женщины, выйдя замуж в чужой сеок, не поднимались на гору мужнина рода. Кумандинки не делают этого до сих пор. Сеок связывал человека не только с живыми, но и с землёй, с горой, на которой молились его предки.

Внутри сеока не было государственной власти. Были люди, к которым прислушивались: богатырь, сказитель-кайчи, шаман-кам, лекарь, мудрый старик. Этнограф Светлана Тюхтенева пишет о них как о «послах» или «ходоках» от народа. Они были не начальниками, а людьми, обязанными служить своим. Их авторитет держался на том, что они делали для общины, а не на том, что им кто-то его даровал.

Ойратская и затем русская власть строили свою систему поверх сеоков. Ойраты разделили Алтай на семь дючин, во главе которых стояли наследственные зайсаны. Дючины были не территориями, а союзами людей, где бы те ни кочевали. Русская империя сохранила зайсанов, сделав их своими посредниками: они собирали ясак, судили и отвечали перед властями. Решения зайсанского суда поначалу нельзя было обжаловать. Позже власть открыла алтайцам путь с жалобами к бийскому уездному начальнику — и тем самым сделала зайсана зависимым от себя. В 1911–1913 годах родовое самоуправление упразднили вовсе, и Алтай разделили на обычные волости. Империя сначала использовала сеоки, а потом, когда они стали ей не нужны, попыталась их уничтожить.

Советская власть продолжила это дело. Зайсанов объявили «феодалами», родовые моления запретили, а сеоки должны были исчезнуть сами — как отжившие своё.

Они не исчезли. В 1989 году впервые за десятилетия прошёл праздник сеока — его устроили майманы. Потом праздновали тодоши, иркиты и другие. В 1990-е годы сеоки стали превращаться в общественные организации. Сегодня около пятнадцати сеоков имеют своих выборных зайсанов, объединённых в совет, и участвуют в Курултае алтайского народа. У теленгитов в конце 1990-х годов выбирали глав отдельных сеоков, а не сёл: родовая принадлежность оказалась людям ближе административной.

Не всем это понравилось. Раздавались требования запретить праздники сеоков, потому что они якобы ведут к «родовому обособлению» и раскалывают народ. Это та же тревога большой идентичности перед малыми, о которой мы говорили в предыдущем параграфе.

А на деле сеок — одна из самых живых форм самоорганизации, которые сохранились в Сибири. Это сеть людей, связанных не государством, не партией и не рынком, а памятью, взаимными обязательствами и готовностью прийти на помощь. Горизонтальная, гибкая, открытая для тех, кого приняла община. Она пережила ойратских ханов, русских исправников и советских секретарей обкома — и, похоже, переживёт многих ещё.

3.3. Между Джунгарией и Россией

В конце XVI века ойратский правитель Хара-Хула из рода Чорос подчинил Горный Алтай. С тех пор на полтора века Алтай стал наследственным владением ойратских ханов, державы, которую позже назовут Джунгарским ханством. Алтайцы были разделены на дючины, во главе которых стояли зайсаны, и платили ойратам дань — алман — пушниной, скотом, железом.

Для разных частей Алтая эта власть значила разное. Таёжные народы севера, будущие кумандинцы, тубалары, челканцы, помнили ойратов прежде всего как сборщиков дани, которые приходили за соболями и железом. Для степняков юга ойратский мир был своим. Их зайсаны были частью джунгарской знати, их скот пасся на джунгарских пастбищах, их вера и праздники шли оттуда. Когда главного алтайского зайсана Омбо русские пытались привести к присяге, он отвечал, что его люди «неподсудны никому». Это была не гордыня, а спокойная уверенность человека, за которым стояла одна из сильнейших держав Азии.

В XVII — первой половине XVIII века многие народы Алтая жили между двух огней. Русские остроги ползли с севера: в 1709 году на Бии был поставлен Бийск. Джунгары держали юг. Северные группы платили ясак и Москве, и ойратам. Для самих данников это было способом выжить: не ссориться ни с одной силой.

Всё рухнуло за три года. В 1755–1758 годах Цинский Китай, воспользовавшись междоусобицей в джунгарской верхушке, уничтожил ханство. Это была не просто война, а истребление. Современные историки говорят о геноциде: погибла большая часть населения Джунгарии, по разным оценкам до миллиона человек. Сибирский историк XIX века Серафим Шашков писал, что Джунгария «была буквально усеяна трупами… Всё, что имело ноги и могло двигаться, бросилось в Сибирь».

Китайские отряды дошли и до Алтая. Южные долины были опустошены. Тысячи алтайцев бежали на север, к русским крепостям. Около пятнадцати тысяч человек собрались у Бийска.

В феврале 1756 года двенадцать алтайских зайсанов приняли русское подданство. Российские документы писали, что они «сами отдались» императрице Елизавете. Позже эту дату объявят днём «добровольного присоединения Алтая к России», и в 2006 году её торжественно отметят как 250-летний юбилей.

Слово «добровольно» здесь звучит горько. Зайсан Омбо, тот самый, что когда-то говорил о своей неподсудности, теперь писал: «Желаем белому государю дань платить до смерти своей». Выбор у людей, чья страна горела, а родные гибли под китайскими саблями, был между смертью и русской крепостью. Это не добровольное вхождение, а спасение беженцев, которые приняли чужие условия, потому что других не было.

А условия были тяжёлыми. Беглецам предложили выбор: креститься или переселиться на Волгу, к калмыкам, «с которыми, — замечает Форсайт, — у них не было ничего общего». В 1757 году из Бийска ушёл «великий кош» — около четырёх тысяч человек, отправленных через всю Россию на Волгу. Многие погибли в пути. Беженцев, которые приходили к русской границе без крещения, нередко грабили как «язычников». На беглецов из Джунгарии охотились и соседи: женщин и детей захватывали и продавали на сибирских рынках.

Всего русское подданство приняли около пятнадцати тысяч человек. Но многие из тех, кто ушёл или был уведён, потом тайком вернулись в горы. Этнографы считают, что именно эти вернувшиеся беглецы, осевшие в долинах Катуни и её притоков, стали основой народа, который позже назовут алтай-кижи. Народ, который принято описывать как часть «присоединённого» Алтая, на деле сложился из тех, кто отказался уходить со своей земли.

Не все подчинились одной империи. На юге Алтая, в Чуйской степи и по Бухтарме, остались группы, которые платили дань и России, и Китаю. Их называли «двоеданцами». Цинские чиновники приходили за своей данью, русские — за своей, а сами двоеданцы продолжали жить на своих пастбищах, лавируя между двумя столицами. Так продолжалось больше ста лет. Только в 1864 году Россия и Китай провели границу, и двоеданцы стали подданными одной империи. Для теленгитов Чуи это означало конец долгой, неудобной, но собственной независимости.

Устав Сперанского 1822 года записал алтайцев в «кочующие инородцы» и обещал им защиту: русским «запрещается самовольно селиться» на их землях. Алтайские роды сохраняли своих зайсанов, свои суды и свои пастбища. На бумаге это было одно из самых благоприятных положений для коренных народов во всей империи.

Обещание продержалось сорок три года. В 1865 году власти разрешили переселение русских крестьян на Алтай, и в долины, которые беглецы из Джунгарии когда-то выбрали для жизни, потянулись переселенцы. О том, что было дальше, — в параграфе о бурханизме. Здесь же скажем главное: полтора века после 1756 года алтайцы жили в империи не как «добровольно присоединившиеся», а как беженцы, которым позволили остаться, пока их земля не понадобилась другим.

Но прежде чем говорить о потере земли, расскажем, как на этой земле жили.

3.4. Кочевье, аил, кайчи

Южный алтаец жил в движении. Дважды в год, весной и осенью, вся семья снималась с места и перегоняла скот: зимой — в защищённые от ветра долины, где снег не лежит глубоко, летом — на высокогорные пастбища, где трава свежа, а гнус не так донимает животных. Этнографы пишут, что кочевало «всё население вместе со скотом». Лошадей в стойле не держали вовсе: табуны круглый год паслись на подножном корму и сами разгребали снег копытами, добираясь до травы.

Такое хозяйство требовало огромных пространств. Ещё в первой половине XIX века алтайская семья могла кочевать на расстояния от десяти до ста километров. К началу XX века этот радиус сократился до пяти-десяти километров. Причина была не в том, что алтайцы «переходили к оседлости», как любили писать чиновники. Их пастбища занимали русские деревни, а кочевые пути перекрывали пашни и изгороди. Кочевье не умирало само — его зажимали.

Богатство измерялось скотом. У самых богатых семей были тысячи голов. У бедных — несколько коров и коз или вообще ничего. Алтайский язык сохранил две формулы для этих полюсов: атту-тонду, «верхом на коне и в шубе», и «неимущий и пеший». Но между этими полюсами лежал сеок с его обязанностью помогать сородичам, о которой мы говорили выше. Бедность у алтайцев была несчастьем, а не приговором.

Отношения богатого владельца скота и пастуха, который этот скот пас, советская наука описывала как «феодальную эксплуатацию». Реальность была сложнее. У теленгитов, как показала этнограф Агнешка Халемба, эти отношения и сегодня строятся не на чистом расчёте, а на доверии и взаимных обязательствах. Владелец привозит пастуху муку, присматривает за его детьми, помогает в трудную минуту. Пастух бережёт чужой скот как свой. Это не рыночная сделка и не крепостная зависимость, а связь, в которой обе стороны отвечают друг перед другом.

То, что разрушило это равновесие, пришло извне. В конце XIX века на Алтай пришли русские купцы. Они скупали у алтайцев белку по три копейки за шкурку, а продавали по пятнадцать-двадцать. Скот, пушнину, кедровый орех выменивали на водку, ткани, чай — по ценам, которые определял купец. Началось то, что этнографы называют «массовым обнищанием». В 1897 году алтайцы писали в прошении, что кедровый орех стал для «бедняка-калмыка… единственным источником существования». Богатства гор уходили на ярмарки Бийска, а на Алтае оставались долги.

На севере жизнь строилась иначе. Тубалары, челканцы и кумандинцы охотились на соболя и белку, били кедровый орех, копали мотыгами небольшие поля, ловили рыбу. У каждого рода была своя «родовая тайга», где охотились только его члены. На промысел уходили артелями по три-шесть человек, обычно родственниками, и добычу делили поровну.