Коренная Сибирь

У каждой из этих групп были свои говоры, свои праздники, свои особенности хозяйства и свой набор сеоков. Качинцы были степными скотоводами, кызыльцы жили наполовину охотой. Сагайцы помнили таёжные корни, койбалы — самодийские. Но у всех был общий язык, общее прошлое на земле Хонгорая и общее самоназвание тадар. Бутанаев подчёркивает, что сами названия групп — «поздние». Они возникли в XVIII–XIX веках «под влиянием сибирской администрации», которая называла административные роды по имени ведущего сеока. Один и тот же сеок мог оказаться разрезанным между несколькими административными родами. Границы между группами проводили не только люди, но и чиновники.

С 1822 года, по Уставу Сперанского, у каждой группы появилась своя Степная дума — Качинская, Сагайская, Кызыльская, Койбальская. Думы давали группам какое-то самоуправление, но одновременно закрепляли разделение. Каждая дума вела свои дела с властью, и общего органа у «минусинских татар» не было.

Мысль о том, что все они — один народ, родилась в начале XX века среди первой образованной молодёжи. Она искала для своего народа имя, которое было бы не чужим и не административным, а своим и древним. Нашла его в истории. Китайские летописи эпохи Тан называли енисейских кыргызов словом хягас. Первые хакасские интеллигенты, изучавшие историю своего края, увидели в этом слове ключ к славному прошлому, к тем временам, когда их предки разгромили Уйгурский каганат и переписывались с китайским императором. Из хягас получилось «хакас».

Движение за собственную государственность, начавшееся ещё в 1905 году, добилось своего после революции. В 1923 году был создан Хакасский уезд, и имя «хакасы» стало официальным. В 1925 году уезд стал округом, в 1930-м — автономной областью. Бутанаев пишет, что новое имя «способствовало их политическому возрождению». Народ, разделённый на группы и Степные думы, впервые получил общую рамку.

Советские учёные позже спорили, был ли этот народ «настоящим». Некоторые демографы, например Соломон Брук и Виктор Козлов, писали о хакасах как об искусственном советском объединении разных групп под одним названием. Бутанаев решительно с этим не соглашается. Он напоминает, что общее самоназвание тадар существовало задолго до революции, что язык был общим, а консолидация вокруг кыргызских родов шла весь XVIII век. Имя «хакасы» лишь дало этой консолидации форму. Бутанаев даже предлагает считать историческим самоназванием предков хакасов слово хоорай — от того самого Хонгорая.

Прав, по-видимому, и тот, и другой. Хакасский народ действительно складывался снизу, долго и самостоятельно, и советская власть не придумала его, а признала. Но группы, из которых он сложился, никуда не исчезли. Редактор академического тома «Тюркские народы Сибири» Дмитрий Функ в примечаниях к главе Бутанаева спорит с автором. Он пишет, что качинцы, сагайцы, кызыльцы и другие являются «фактически… самостоятельными этническими группами»: их самосознание сохраняется и сегодня. Койбалы почти растворились среди качинцев, но в деревне Койбалы люди помнят, кто они. А 1078 шорцев, живущих в Хакасии, во втором поколении уже считают себя хакасами: общее имя тадар облегчило им этот переход.

Для нас здесь нет противоречия. Человек может быть сагайцем и хакасом одновременно, так же как можно быть тубаларом и алтайцем. Общее имя не должно отменять малые, а малые не мешают общему. Плохо становится тогда, когда кто-то сверху начинает решать, какое из этих имён правильное.

Как это выглядит, показывает судьба чулымцев. Этот маленький тюркский народ на реке Чулым никогда не входил в состав Хонгорая. Он говорит на своём языке и имеет свою историю. Но с 1939 года чулымцам в паспортах писали «хакасы». Чулымская молодёжь в 1980-е годы по документам в большинстве числилась хакасами, но сама себя хакасами почти не считала. Имя, которое хакасская интеллигенция выбрала для себя сама, для чулымцев стало чужим именем, выданным сверху. Об их судьбе мы расскажем в конце главы.

А пока вернёмся в хакасский аал и посмотрим, как была устроена жизнь людей, которые назвали себя детьми древних кыргызов.

5.3. Аал

Хакасский историк Виктор Бутанаев называет сеок «самой глубинной сущностью человека». Как у алтайцев и шорцев, сеок у хакасов передавался по отцу, а все его члены считались братьями и сёстрами. Предков-мужчин называли адас, но память хранила и прародительниц, иней. Род Саражаковых ещё в XX веке каждый год приносил жертвы каменному изваянию своей праматери. У каждого сеока была своя священная гора. Её почтительно называли Улуг абам — «Великий мой отец». Раз в три года на ней устраивали родовое моление таг тайыг, на которое собирали деньги вместе с податью. Бутанаев подчёркивает главное: через почитание предков «происходило утверждение родовых форм взаимопомощи». Моление на горе было не только обрядом, но и способом напомнить, что люди одной кости должны помогать друг другу.

В XIX веке сеоков у хакасов было больше ста пятидесяти, но жили их члены уже не отдельными родовыми территориями, а вперемешку. Основой жизни стал не род, а аал — селение из нескольких юрт, кочевавших вместе по устоявшемуся маршруту: зимник, весенник, летник, осенник. В начале XX века только пятая часть аалов состояла из родственников. Три четверти были соседскими общинами, где жили люди разных сеоков. Ещё пять процентов составляли аалы, выросшие вокруг бая и его работников. Соседство оказалось не менее прочной связью, чем кровь.

Общие дела аала решал сход — чыылыг. На нём делили покосы, разбирали наследство и разводы, решали, принять ли в общину нового человека. Этот сход не был идеальной демократией: бедняки-хулы, попавшие в долговую зависимость, и беглые права голоса не имели. Старшиной аала, аалбазы, обычно становился самый зажиточный человек. В голодный год он помогал соседям продуктами, а те потом отрабатывали долг в страду. Но в целом аал жил по правилу, которое трудно назвать иначе, чем самоуправлением: всё, что касалось общей жизни, решали сами жители.

Вся жизнь аала была пронизана очерёдностью — теес. Скот мелких хозяев пасли вместе, по очереди. По очереди сторожили стада, по очереди выполняли общие работы. По очереди устраивали и угощения, тамах: каждая семья в свой черёд накрывала стол для всего аала, и, как пишет Бутанаев, «каждый общинник имел право прийти на застолье». Богатый не мог отгородиться от соседей, а бедный не оставался за дверью.

Самые интересные институты хакасского аала связаны с помощью. Первый называется öме-хама — взаимопомощь при больших работах, будь то постройка юрты, сенокос или стрижка овец. Бутанаев настойчиво подчёркивает, что это была «добровольная помощь, а не долговое обязательство». Первыми на öме-хама приходили дядя по матери или племянник, за ними все остальные. Никто не вёл счёта, кто кому сколько должен.

Второй — тöгем. Если у семьи сгорела юрта или случилось другое несчастье, погорелец объезжал окрестные аалы, и, по словам Бутанаева, «каждый общинник обязан был поделиться с ним всем, чем мог». Это не милостыня и не заём, а обязанность. Человек, попавший в беду, не просил — он приходил за своим.

Третий — хада хабас. Если в аале оставался одинокий инвалид без родни, его содержали по очереди: он жил то в одной юрте, то в другой, и каждая семья кормила его, сколько полагалось. Ни одного человека община не оставляла одного.

Над всеми этими связями — родовыми, соседскими, семейными — стояло общее небесное моление, тигир тайыг. Бутанаев отмечает, что оно было «не зависевшим от родовой принадлежности»: на него собирались все жители округи, из разных сеоков. Главу моления, тöс пазы, выбирали раз в три года. Родовые горы разделяли людей по костям, а небо объединяло всех.

Так же объединяли и праздники. Хакасский Новый год, Чыл пазы, отмечали в дни весеннего равноденствия. Всем аалом обходили каждую юрту — «богатой или бедной», подчёркивает Бутанаев, — и везде угощали и желали счастья. Говорили: «Пришёл Новый год, снялась змеиная шкура». В начале лета праздновали Тун пайрам — праздник первого айрана со скачками и борьбой. Сказителей эпоса, хайджи, брали с собой на охоту: считалось, что горные хозяева за хорошую сказку дают охотникам зверя. А добычу, как и у соседей-шорцев, делили на всех поровну.

Хакасская семья жила внутри этой сети общих обязательств. Брак, по старым представлениям, был «обменом девушками» между сеоками — хыс алысханы. Предпочтительными считались браки между двоюродными родственниками по матери, которые называли «возвратом сеока». Когда жених привозил дары дяде невесты, звучала формула, в которой слышна вся логика такого союза: «Мы ещё возьмём в жёны ваших девушек, мы ещё вам отдадим в жёны наших девушек!» Брак связывал не двух людей, а два рода, и связывал надолго.

Самой распространённой формой брака было умыкание, тутхын. Обычно его устраивали по согласию невесты, а затем выплачивали калым. Если же девушку увозили силой, без её согласия, её возвращали родителям с выкупом «за бесчестье». Перед свадьбой устраивали шуточный «суд» над женихом, чаргы: ему наносили три символических удара кнутом с напутствием «Уважай старших! Не перечь тестю и тёще!». Сегодня от этих обычаев почти ничего не осталось: ушли калым, погоня за невестой, сватовство малолетних.

Особая роль в жизни ребёнка принадлежала дяде по матери. Он дарил племяннику скот, делал ему колыбель, давал имя. Хакасы говорили: «Рождённый ребёнок ещё не стал человеком, его надо сделать таким». Сделать человеком — дело не только родителей, но и всей родни, и прежде всего материнской. Дом отца наследовал младший сын, который оставался со стариками. «Таган остаётся на огне, младший сын остаётся в доме», — говорит пословица. А ещё одна хакасская пословица подводит итог всей этой жизни: «Силу женщины забирают дети, силу мужчины забирает тайга».

Эта сеть — сеок, аал, теес, öме-хама, тöгем, хада хабас — держала хакасское общество веками. Она не была раем: в ней были богатые и бедные, свои и чужие. Но в ней почти не было людей, брошенных на произвол судьбы. Разрушить её оказалось труднее, чем Степную думу. Но империя и её наследники взялись и за это.

5.4. Под Степной думой

В XVIII–XIX веках империя встраивала хакасов в свою систему управления так же, как алтайцев и шорцев: через их собственных старшин. Родовую знать — бывших чайзанов и князцов — уравняли в правах с рядовыми сородичами как «ясачных людей» и одновременно сделали нижним звеном администрации. Старшины собирали ясак, судили мелкие дела, отвечали перед русскими властями. Бутанаев отмечает, что в XIX веке наследственная власть старшин постепенно сменилась выборной. Но выборы проходили под присмотром чиновников, и выбранный старшина служил уже не столько сородичам, сколько начальству.

Устав Сперанского 1822 года дал хакасам четыре Степные думы — Качинскую, Сагайскую, Кызыльскую и Койбальскую, примерно в границах старых улусов. На бумаге это было самоуправление: думы собирали подати, распоряжались землёй, разбирали споры по обычному праву. На деле думы стали местом, где сходились интересы двух сил — родовой верхушки и уездного начальства. От этого союза страдали рядовые люди.

Вокруг дум выросла целая система поборов. Бедняки ещё в начале XX века несли повинность нымыс — работали на бывших чайзанов, а те, по словам Бутанаева, так гордились своим положением, что сородичи им даже «прикуривали трубку». Выборные посыльные, чазоолы, брали с людей деньги «за хождение по мукам» — пятьдесят-восемьдесят копеек за каждое поручение, которые «шли непосредственно в их карман». Ростовщики, которых хакасы называли кистемами, давали в долг и забирали в уплату скот. Бедняки-хулы наследовали долги от отцов. Самые бедные уходили на заработки к русским, становились батраками-чалчы или отходниками-халтарами. Как пишет Бутанаев, из них потом сложился первый хакасский рабочий класс.

Это неравенство не было исконным. Оно выросло из соединения родовой старшины с имперской администрацией, которой было удобно иметь в каждом улусе своего человека. Середняков у хакасов в конце XIX века было больше половины, богатых баев — около пятнадцати процентов, а тех, кого советские историки называли «феодальной аристократией», — не больше четырёх. Общество аала с его öме-хама и тöгем продолжало жить, но над ним нависла новая власть, которой не было дела до взаимопомощи.

Параллельно шло крещение. Первыми, в 1719–1720 годах, крестили кызыльцев — это сделал митрополит Филофей Лещинский. В 1772 году в Аскизе построили первую церковь, и, как подчёркивает Бутанаев, «по просьбе хакасских башлыков»: для части старшин крещение было способом укрепить своё положение перед властью. К 1770 году крещёных насчитывалось до девяти тысяч. Но большинство хакасов не спешило. В 1823 году, «несмотря на предлагаемые льготы», христиан было 6632, а «иноверцев» — 9819.

Решающий удар миссия нанесла 15 июля 1876 года. В тот день в Аскизе окрестили сразу 3003 человека. Мы уже рассказывали, как всех мужчин записали Владимирами, а всех женщин — Мариями. После этого «шаманистов» осталось всего 662. Одна из хакасских групп, сарыглары, сохранила память о тех, кто предпочёл уйти в Туву, лишь бы не креститься: сагайцы и бельтиры и сегодня считают тувинских сарыглар родственниками, «ушедшими от крещения».

Православные священники изучали хакасский язык, открывали школы. Но к началу XX века в Хакасии было всего девять «инородческих» школ, и учили в них по-русски. По словам Бутанаева, «трудовое население было поголовно безграмотным». Священник Николай Орфеев писал об оседлых хакасах, что их «привычки и обычаи… совсем русские». Он принимал внешнюю перемену за внутреннюю. Под православием, как и у соседей, жили старые представления. Бутанаев описывает, как на поминках всю ночь пели эпос, потому что душа умершего «любит слушать горловое пение».

Земля уходила из-под ног так же, как у алтайцев и шорцев. С конца XIX века в Минусинскую котловину хлынули переселенцы, и лучшие земли доставались им. После 1900 года хакасы получили наделы хуже, чем пришлые крестьяне. В 1913 году, по столыпинской реформе, Степные думы упразднили, а самоуправление, дарованное в 1822 году, отменили. Часть хакасов — от десяти до пятнадцати процентов — оседала среди русских крестьян и казаков и переходила в их сословие. Так складывалось смешанное население, которое хакасы называли сала хазах. Это ещё одна из тех пограничных общностей, о которых мы будем говорить в последнем разделе книги.

Как и у алтайцев, ответ на давление пришёл через веру и политику одновременно. В 1905 году среди хакасов возникло движение, которое сами участники называли «Белой верой». Его возглавили зажиточные хакасы Степан Окунев и Худояш Чебодаев. Они выступали против «русской религии», призывали убирать из юрт иконы и вернуться к старой вере в Ах-Худая, «Белого бога». Этнограф Д. Лаппо, записавший рассказы участников, отметил, что хакасы называли эту веру «их старой верой, когда они ещё не знали Христа». По округе пошли слухи, что скоро «не будет русского бога».

Движение не стало массовым: власти его разогнали, а лидеры бежали за границу. Но в том же 1905 году съезд енисейских тюрок принял программу, которая звучала совсем по-новому. Съезд требовал автономии, обучения на родном языке и защиты своей земли. Тогда же родилась идея «Союза сибирских инородцев» — объединения коренных народов Сибири для защиты своих прав. Слово «хакас» ещё не было придумано, но народ, который скоро его примет, уже начал говорить о себе как о народе.

Хакасская интеллигенция вышла из того же мира, что и эти движения. Первым хакасским учёным стал Николай Катанов, сын бедного сагайца. Он стал профессором Казанского университета, одним из крупнейших тюркологов своего времени, и собирал фольклор своего народа по всей Южной Сибири. За ним пришли другие. Именно они в 1920-е годы превратили мечту 1905 года в Хакасский уезд, а потом в автономию. О том, что стало с этой автономией и с её создателями, — в следующем параграфе.

5.5. Меньшинство на своей земле

Мечта 1905 года сбылась быстрее, чем кто-либо ожидал. В 1923 году появился Хакасский уезд, в 1925-м — округ, в 1930-м — Хакасская автономная область. Народ, который ещё недавно был разделён на Степные думы и не имел общего имени, получил собственную территорию, столицу и право учить детей на родном языке. В 1928–1929 учебном году почти половина школ области, 63 из 131, были хакасскими. Хакасский язык получил письменность: сначала на кириллице, в 1929 году — на латинице, в 1939-м — снова на кириллице. Появились первые хакасские книги, газеты, учителя, писатели.

Но у автономии с самого начала был один роковой изъян. Под землёй Хакасии лежали уголь и золото, а через её степи должна была пройти железная дорога. Форсайт пишет, что уже в 1920-е годы в Хакасию хлынули тысячи рабочих, строивших шахты и посёлки: Абакан, Черногорск, Коммунар, Саралу. Хакасы, заключает он, были «обречены» стать меньшинством. В 1926 году они составляли больше половины населения своей области, 51%. К 1932 году — уже 28%. Столицу области, Хакасск, переименовали в Абакан. Даже название новой столицы перестало быть хакасским.

Одновременно шла коллективизация. К 1932 году в колхозы загнали 72% хозяйств, к 1937-му — 93%. Кочевников переселяли в бревенчатые посёлки, аалы укрупняли, пастбища распахивали. В 1928 году больше половины населённых пунктов Хакасии были чисто хакасскими, почти триста аалов. Сегодня собственно хакасских сёл осталось не больше ста. Каждый исчезнувший аал уносил с собой свою очерёдность теес, свою öме-хама, своих стариков, которые помнили, чья это гора и чей это покос.

А затем пришёл 1937 год. В середине 1930-х годов органы госбезопасности «раскрыли» заговор о создании единой тюркской республики из хакасов, алтайцев и казахов. Мы уже встречали его в главе об алтайцах. По этому делу и другим в 1937–1938 годах, пишет Бутанаев, «первое поколение хакасской интеллигенции было полностью ликвидировано». Люди, создавшие хакасскую письменность, первые учебники, первые газеты и саму автономию, погибли в лагерях и расстрельных подвалах. Шаманов ссылали, по словам исследователей, «не как шаманов, а как противников советской власти или кулаков». Хакасская культура потеряла тех, кто мог бы её вести дальше.

После войны давление стало тише, но не слабее. Хакасский язык постепенно уходил из школ. Из почти трёхсот школ республики национальными остались около семидесяти, и в них хакасский преподавали только до пятого класса. Родители сами отдавали детей в русские школы, понимая, что без русского языка ни работы, ни будущего. В начале XX века хакасским владели больше 95% хакасов, в 1989 году — 76%. Опрос 2003 года показал картину, которая объясняет всё остальное. Родным хакасский назвали 80% хакасов, а среди молодёжи двадцати-двадцати четырёх лет — только 56%. Свободно им владеют 42%. Дома «только по-хакасски» говорят около пяти процентов семей, «только по-русски» — больше четверти. На работе хакасский не является основным языком ни для кого. В 2003 году в республике не вышло ни одной книги на хакасском языке: единственное хакасское издательство обанкротилось.

Доля хакасов в собственной республике стала одной из самых низких среди всех «титульных» народов России. В 1910 году в хакасских ведомствах 98% жителей были хакасами. В 2000 году хакасы составляли около 12% населения республики. В Абакане, её столице, — около десяти процентов. Бутанаев называет вещи своими именами: хакасы «стали национальным меньшинством» на своей исконной территории. По переписи 2002 года хакасов было около 75 тысяч, из них в самой республике — 65 тысяч.

Конец 1980-х годов стал для хакасов, как и для их соседей, временем пробуждения. В 1989 году один из хакасских общественных деятелей сказал Горбачёву фразу, которая быстро стала крылатой: «Потенциал-то у нас высок, да статус низок». В 1991 году I съезд хакасского народа поддержал преобразование автономной области в республику, и 3 июля 1991 года Хакасия стала республикой. Съезд создал свой постоянный орган — Чон Чобы, «Народный совет». В 1997 году правительство республики подписало с ним соглашение о сотрудничестве.

Но республика не стала хакасской. Хакасов в её парламенте было сначала тринадцать, потом восемь, потом три. Исследователи отмечают, что за годы реформ «усилилось отчуждение между населением и властью». X съезд хакасского народа в 2003 году говорил о безработице, «алкоголизации, деградации, разрушении традиционного уклада». Государственный статус не вернул народу того, что у него отняли за семьдесят лет.

Возвращать пришлось самим. И здесь хакасы обратились к тому, что пережило и Степные думы, и коллективизацию, — к сеокам. Возник Совет старейшин родов хакасского народа. Появилась женская лига «Алтынай». Эти организации взялись за то, с чем не справлялось государство: борьбу с алкоголизмом и наркоманией, помощь бедным семьям. Одним из их призывов было забирать из детских домов в семьи сирот из своего сеока. Родовая взаимопомощь, которую столетие называли «пережитком», оказалась ответом на беды XXI века. Вернулись и старые праздники, Чыл пазы и Тун пайрам, которые теперь отмечают тысячи людей. Многие хакасы, по наблюдениям исследователей, ищут опору не в православии, а в традиционных верованиях — не столько как в религии, сколько как в знаке того, кто они такие.

Отношения с русскими соседями, по опросам начала 2000-х годов, в основном спокойные. Острые конфликты начала 1990-х остались, как пишут исследователи, «скорее исключением». Но за этим спокойствием стоит асимметрия, которую тоже показывают опросы. Отношениями между народами в республике полностью довольны 43% русских и только 24% хакасов. Негативные стереотипы и предрассудки сохраняются. Большинство может быть довольно тем, как устроен мир. Меньшинство видит, чего ему это стоило.

Хакасы — народ, который сам выбрал себе имя, сам добился автономии и сам создал свою интеллигенцию. И народ, у которого всё это было отнято за одно поколение: земля — шахтами, язык — школой, интеллигенция — 1937 годом, большинство на своей земле — переселением. Но каждый раз, когда государство отступало, хакасы возвращались к тому, что было у них всегда: к сеоку, к аалу, к празднику Нового года, когда обходят каждую юрту — «богатую или бедную».

5.6. Чулымцы: «наши люди» с реки

На реке Чулым, в тайге между Томском и Ачинском, живёт народ, у которого нет ни республики, ни района, ни даже собственного имени в советском паспорте. Русские соседи зовут их «ясашными», по старому слову, оставшемуся от времён, когда их предки платили ясак. Сами они называют себя пестын кижилер — «наши люди». Ещё их называют йус-чоны, «народ с реки Чулым», или просто тадарлар. В научной литературе их называют чулымцами, или чулымскими тюрками.

В XVII веке чулымцы составляли основную массу ясачного населения Томского уезда. Их волости назывались по именам князцов, и каждая управлялась своими старшинами. В отличие от соседей-кызыльцев, чулымцы не вошли в состав Хонгорая и не стали частью хакасского народа. У них был свой язык, свои роды и своя история. Паллас, проезжавший по Чулыму в XVIII веке, заметил, что крещёные чулымцы «кроме креста… из христианского закона малому, а из российских обычаев, кроме подражания женскому платью и хлебопашеству плужному, ничему не последовали». Народ принял внешние знаки новой власти и сохранил под ними свою жизнь.

А жизнь эта была устроена мудро. Чулымцы жили рыбной ловлей, охотой и собирательством, полуоседло, от стоянки к стоянке по реке. Академик Крашенинников в XVIII веке писал, что они «хлеба почти в глаза не видают» — и в этом была не бедность, а другой образ жизни. При коллективной ловле улов делили, как пишут этнографы, «всем поровну ковшиком». Кедровники принадлежали всей общине, и бить орех начинали только с разрешения стариков. Срубить кедр считалось, по словам исследователей, преступлением по «естественному праву». Охотничья тропа принадлежала семье, и нарушить чужой путик было поводом для «серьёзного конфликта». Род, суок, в XVII–XVIII веках уступил место соседской общине, йон. В этой общине, по наблюдению этнографов, «в семейной и нередко в общественной жизни женщина была равноправна с мужчиной».

Чулымцев крестили в XVII–XVIII веках, но шаманизм и культ духов держались до 1930-х годов. Кроме крестильных имён, детям давали свои. Численность народа, пережившего в XVII веке набеги кыргызов и эпидемии, в XVIII–XIX веках медленно росла: около двух тысяч человек в 1734 году, около четырёх тысяч в 1820-м.