Коренная Сибирь

Перелом наступил в начале XX века, и был он административным. Этнографы Элла Львова и Николай Томилов считают инородческие волости особой формой «национальной автономии». Их упразднение в ходе столыпинских реформ «разом лишило многие группы коренного населения… статуса юридического и этнического лица». По их словам, оно стало «спусковым крючком необратимого процесса физической и культурной ассимиляции». Ещё в 1912–1913 годах в Тутальской управе числилось 1257 «инородцев» и всего 96 русских. Через восемьдесят лет в Тегульдетском районе на 7727 русских приходилось 742 чулымца — восемь процентов.

Советская власть довершила то, что начала империя. В переписях чулымцев не было: их записывали в «прочие». С 1939 года в паспортах им писали «хакасы». Народу, который никогда не был частью хакасов, выдали чужое имя, выбранное другим народом для себя. Когда в 1986 году этнографы опросили чулымскую молодёжь, три четверти назвали себя хакасами, потому что так было записано в документах. Но одним народом с хакасами себя считали только десять процентов. Люди знали, кто они, но в бумагах их не было.

Томский лингвист Андрей Дульзон ещё в середине XX века описал чулымский язык и доказал, что это самостоятельный тюркский язык. Но в школах его никогда не преподавали. Дети шли в русскую школу, где их родной язык считался в лучшем случае деревенским говором. В 1986 году чулымским владели меньше десяти процентов молодёжи, в 1996 году — около четверти всего народа. Этнографы записали слова, которые трудно читать без горечи: «Чулымцы не поют на своём языке, не рассказывают сказок… Язык… исчезает на глазах». В письме 1990 года один из чулымцев рассказывал, что молодые «стесняются людей старшего поколения, упрекая их в неграмотности и незнании своей истории», а дети «стесняются своего происхождения и считают себя русскими». Стыд за собственный народ — пожалуй, самое страшное, что может сделать с людьми ассимиляция. Этот стыд не рождается сам по себе. Его воспитывают школа, в которой нет места твоему языку, паспорт, в котором нет твоего имени, и окружение, в котором ты меньшинство.

Последние десятилетия XX века принесли и то, что этнографы называют депопуляцией. В 1996 году больше половины чулымцев, 53%, жили на пенсии и пособия. Раньше, как отмечали исследователи, безработицы здесь «не знали вообще». До трёх четвертей работающих были заняты на неквалифицированных работах. Больше трети мужчин от двадцати до сорока четырёх лет никогда не были женаты. Смертей было больше, чем рождений. Лишь половина чулымских семей оставалась однородно чулымской.

И всё же чулымцы не исчезли. В 1990-е годы они создали ассоциацию «Чулымец» и сами провели перепись своего народа. Официальная статистика в 1995 году насчитала 448 человек, а по подсчёту ассоциации в 1996 году их оказалось 742 — на сорок процентов больше. Многие, записанные в «хакасы» или «русские», когда их спросили свои, ответили: «чулымец». В 2000 году, после усилий ассоциации, чулымцы были включены в перечень коренных малочисленных народов. Перепись 2002 года насчитала 656 чулымцев.

По переписи 2010 года чулымцев осталось 355 человек, и лишь несколько десятков из них владели родным языком. Язык продолжали изучать лингвисты: американцы Дэвид Харрисон и Грегори Андерсон, томская исследовательница Валерия Лемская, которая с 2007 года собирает чулымско-русский словарь. А в 2019 году вышло одно из первых изданий на чулымском языке со своим алфавитом — перевод Евангелия от Марка. Его подготовили по инициативе Томской епархии священник Алексий Самсонов, Лемская и чулымец Василий Габов, один из последних знатоков языка. Для этого перевода они и составили чулымский алфавит. Так у языка впервые появилась практическая письменность. Но появилась она не для того, чтобы записать чулымские сказки, песни и предания, а для текста, пришедшего извне. Кто-то увидит в этом шаг к сохранению языка, кто-то — продолжение давней миссионерской традиции, в которой язык малого народа нужен прежде всего как средство проповеди. Для живого языка важнее другое: успеют ли записать голоса стариков, пока они ещё звучат, и будут ли на этом языке говорить дети. На эти вопросы у чулымцев пока нет утешительного ответа.

История чулымцев — самая наглядная иллюстрация того, о чём говорит вся эта книга. Народ можно лишить волости, имени в паспорте, языка в школе и места в переписи. Его можно довести до того, что дети стыдятся родителей. Но пока люди на реке называют себя пестын кижилер, «наши люди», народ существует. Будет ли он существовать через поколение, зависит уже не от этнографов и не от переписчиков, а от того, найдётся ли у самих чулымцев сила и возможность передать детям то, что ещё помнят старики.

На этом мы заканчиваем рассказ о хакасской земле и уходим через Саяны — туда, где тюркский народ, в отличие от чулымцев, до сих пор остаётся хозяином на своей земле, — в Туву.

Глава 6. Тувинцы и тофалары: Саяны

6.1. Урянхай: земля между империями

За Западным Саяном лежит страна, которую на старых картах подписывали по-разному: Урянхайский край, Сойотия, Танну-Тува. Её жителей монголы звали урянха, алтайцы и хакасы — сойон, русские — сойотами, «саянцами», урянхайцами. Сами они называли себя тыва или тыва-кижи, «тувинский человек». Василий Радлов записал это самоназвание ещё в 1861 году в форме «тубо». Как и почти всюду в Сибири, чужих имён было много, а своё одно, и прошло больше полувека, прежде чем государства научились писать его правильно.

Тува — котловина, со всех сторон закрытая горами: с севера Западный и Восточный Саян, с юга хребет Танну-Ола, с запада Алтай. Здесь начинается Енисей: Бий-Хем и Каа-Хем сливаются у Кызыла в Улуг-Хем, «Великую реку». На обелиске на этом месте написано, что здесь центр Азии. Внутри котловины две разные страны. Степные долины центра, запада и юга — земля кочевых скотоводов, тех, кого этнографы называют западными тувинцами. Северо-восток, Тоджа и склоны Восточного Саяна, — горная тайга, где жили охотники и оленеводы, восточные тувинцы, или тоджинцы. И те и другие называли себя одинаково — тыва. Об этом различии, которое государство то замечало, то забывало, мы ещё поговорим отдельно.

Скот здесь пасут около трёх тысяч лет. В Туве стоит курган Аржаан — один из древнейших царских курганов скифского мира, и отсюда же происходят оленные камни и вещи «звериного стиля». На озере Тере-Холь стоят развалины Пор-Бажына — крепости или дворца, построенного в VIII веке при уйгурском кагане. В Туве находили и рунические надписи, родственные орхонским, и эпитафии енисейских кыргызов, о которых мы говорили в первой главе. Тувинская земля прошла через все степные державы, от хунну до Монгольской империи, и каждая из них оставила здесь людей.

Поэтому тувинцы — народ сложный, как и почти все, о ком идёт речь в этой книге. По выводам С. И. Вайнштейна, к концу XIII — началу XIV века здесь соединились потомки древних тюрков, уйгуров, кыргызов, монголов, а в тайге Тоджи — самодийцы и кетоязычные племена. Тюркские племена туба («дубо» китайских хроник) пришли в эту тайгу в конце I тысячелетия и постепенно передали её жителям свой язык. Об этом помнят названия родов. У западных тувинцев это тюлюш, уйгур, кыргыс, монгуш, сат, оюн, ондар; у восточных — тодут, урат, хаазыт, хойюк; у тех и других — куулар, соян, маады. Хаазыт и хойюк, по мнению исследователей, самодийского происхождения, тодут — кетского. В XVIII веке Паллас и Георги считали саянских жителей «самоедами». Позже тюрколог Николай Катанов показал, что похожие на самодийские урянхайские слова на деле оказываются тюркскими или монгольскими. Оба наблюдения по-своему верны. Предки тувинцев говорили на разных языках, а стали одним народом, говорящим по-тюркски. В первой главе мы видели тот же процесс у хакасов и чулымцев: люди меняли язык, но сохраняли память о роде.

В XVI–XVII веках Тува входила в державу монгольских Алтын-ханов, а с середины XVIII века её подчинила маньчжурская империя Цин. Цинские власти не вмешивались в повседневную жизнь кочевников, но ввели свою административную сетку. Край был разделён на хошуны (по-тувински кожууны), хошуны — на сумоны, сумоны — на арбаны, «десятки». К началу XX века хошунов было девять: Тоджа, Салчак, Оюн, Хемчик (Даа), Бээзи, Маады и Чооду, Нибазы, Шалык, Хаазут. Хошунами правили наследственные тувинские князья-нойоны, но некоторые хошуны принадлежали монгольским князьям и управлялись их чиновниками. Всех нойонов возглавлял амбын-нойон, которому подчинялся маньчжурский генерал-губернатор в монгольском Улясутае. По маньчжурским переписям, в крае было около десяти тысяч семей. Это значит, что во второй половине XVIII века тувинцев было не больше сорока тысяч.

В этой истории есть парадокс, знакомый нам по хакасским Степным думам. Империя делила людей по территориальному принципу, а не по родам, — просто потому, что так удобнее собирать подать. Но именно это деление, по наблюдению Вайнштейна и Москаленко, «способствовало стиранию племенных различий». Тувинский народ как целое окончательно сложился в конце XVIII — начале XIX века, при цинской власти. Самоназвание тыва-кижи утвердилось к тому же времени. Империи не создают народы, но их границы и подати часто заставляют людей по-новому ответить на вопрос, кто такие «мы». Та же граница отрезала от тувинцев большие группы родственников. Одни ушли в Монголию и «омонголились» уже к концу XIX века, как отметил Потанин. Минусинские «бельтыры» стали частью хакасов. Алтайские урянхайцы остались за хребтами Алтая, в Западной Монголии и в Синьцзяне. До XVIII века тувинские кочевья доходили до верховьев Оби, Чёрного Иртыша и озера Хубсугул. Потом карта стала меньше.

Цинская власть, по словам тех же авторов, «имела весьма жестокие формы». Но у Тувы было одно преимущество перед Хакасией и Алтаем. На протяжении XVII–XVIII веков Россия, которая поглотила соседей, до неё не дошла. Саяны оказались слишком высокими, а договоры с Китаем слишком выгодными, чтобы спорить из-за урянхайских кочевий. Когда енисейские кыргызы уже были угнаны в Джунгарию, а хакасские улусы присягали «по шести соболей», в Туве всё ещё правили свои нойоны. Такое промедление сыграло огромную роль. Тува стала частью России почти на двести лет позже соседей, и поэтому колонизация здесь не успела сделать то, что сделала в Минусинской котловине.

Во второй половине XIX века русские всё же пришли, но не с войском, а с плугом и товаром. В край проникали купцы и золотопромышленники, а за ними крестьяне-переселенцы, «в основном сибирские старообрядцы», которые уходили от начальства туда, где его не было. Здесь сходятся две темы нашей книги. Эти староверы в Туве — одна из малых общностей сибирских старожилов, о которых пойдёт речь в пятом разделе. Их потомки и сегодня живут в верховьях Каа-Хема, в сёлах и на заимках, куда до сих пор трудно добраться. Для кочевников они были соседями, с которыми менялись и у которых брали избу и лодку. Но за ними шло государство. К началу XX века русских колонистов было около десятой части населения края, и, как пишут историки, они «способствовали вовлечению Тувы в геополитическую орбиту России». Русские купцы давали товары в долг под будущую пушнину, и тувинские араты попадали в ту же долговую петлю, что и шорцы, описанные в четвёртой главе. Кон отметил деталь, которая точно показывает положение края между двумя империями: «Россия своими товарами одевала по преимуществу бедноту, Китай доставлял материал для одежды богачей и чиновников».