Коренная Сибирь

Мы в этой книге смотрим на тюркское родство без страха и без восторга. Это часть истории, объясняющая, почему в тайге у Лены живут люди, которые молятся коню и пьют кумыс, а на Енисее высечены руны, похожие на надписи из монгольской степи. Но это не программа будущего. Каждый из тюркских народов Сибири — отдельный мир со своей историей, и каждый имеет право сам решать, что для него значит тюркское прошлое.

О том, откуда оно взялось, — о каганатах, енисейских кыргызах и рунах на камнях — следующая подглавка.

1.2. Каганаты и руны

В 1889 году Николай Ядринцев, тот самый областник, автор «Сибири как колонии», отправился в экспедицию в Северную Монголию. В долине реки Орхон, недалеко от развалин древней столицы, он нашёл огромные каменные стелы, покрытые с одной стороны китайскими иероглифами, а с других — непонятными значками, похожими на руны. Похожие знаки европейцы видели и раньше: ещё в 1720-е годы их описали на камнях по Енисею Даниэль Мессершмидт и пленный швед Филипп Иоганн Страленберг. Но никто не мог их прочесть, и учёные спорили, не скандинавские ли это руны или письмо какого-то исчезнувшего народа.

Прочёл их датский лингвист Вильгельм Томсен в 1893 году. Первым словом, которое он разобрал, было имя бога «тенгри» — «небо». Вскоре Василий Радлов опубликовал перевод. Оказалось, что на камнях — тюркский язык, и надписи сделаны в VIII веке от имени тюркских каганов. Так выяснилось, что задолго до прихода русских у народов, которых русские называли «татарами» и «инородцами», была письменность, государство и собственная история, записанная их же словами.

Для нашей книги это важно не как экзотический факт. Миф о «пустой земле» и «диких народах» трудно поддерживать, когда в музее Абакана стоят каменные надписи тысячелетней давности, оставленные предками хакасов.

В середине VI века в степях Монголии правил народ жужаней. У него в подчинении, на Алтае, жило племя, которое ковало для хозяев железо. Правящий род этого племени назывался Ашина, а само оно — тюрк. В 552 году вождь Бумын поднял восстание, разгромил жужаней и объявил себя каганом. Так возник Тюркский каганат, одна из самых больших держав раннего средневековья: за несколько десятилетий он раскинулся от Маньчжурии до Крыма, а его послы торговались с Византией и Персией.

Каганат быстро распался на западную и восточную части, пережил поражение от Китая и возродился в конце VII века. Именно от этого второго каганата и остались орхонские надписи. Самые знаменитые из них выбиты на стелах в честь принца Кюль-тегина (732) и его брата Бильге-кагана (735), а также советника Тоньюкука. Это не надгробные эпитафии, а настоящие политические речи, обращённые к народу. Каган рассказывает о победах и поражениях, упрекает тюрков в том, что те поддались соблазнам Китая, и предупреждает потомков: слова китайцев сладки, а их шёлк мягок, и сладкими словами и мягкими тканями они приманивают к себе далёкие народы, чтобы потом их погубить.

Кочевая держава, которая записывает на камне предостережение против имперской «мягкой силы» соседа, — такой образ плохо сочетается с представлением о «примитивных кочевниках». Сами тюрки называли себя «кёк тюрк» — «небесные», или «синие», тюрки. Они поклонялись Тенгри, небу, и Умай, богине-покровительнице рожениц и детей. Имя Умай и сегодня помнят сибирские татары, шорцы, хакасы и алтайцы. Об этом рассказывают этнографы XX века, записавшие обряды, в которых Умай охраняет новорождённого. Нить длиной в тысячу триста лет — не метафора.

Орхонские надписи упоминают и народ, живший к северу от тюрков, за Саянами. Это кыргызы — самый важный для истории Сибири тюркский народ раннего средневековья. Их страна лежала в Минусинской котловине, в долинах Енисея и Абакана, там, где сегодня Хакасия и юг Красноярского края.

Кыргызы жили не так, как принято представлять кочевников. Они пасли коней, коров и овец, но и пахали землю, проводили оросительные каналы, следы которых археологи находят до сих пор. Они добывали и плавили железо и медь, делали оружие, которое ценилось далеко за пределами Енисея. Они торговали с Китаем, Тибетом, мусульманской Средней Азией. Китайские летописи эпохи Тан описывают их с удивлением: люди высокие, светловолосые и зеленоглазые, а черноволосых среди них считают потомками китайского полководца, перешедшего к кыргызам. Как бы ни относиться к этим сведениям, они показывают, что население Енисея было пёстрым задолго до русских.

У кыргызов была и своя письменность. Большинство рунических надписей на камнях по Енисею и Абакану оставили именно они, в VIII–X веках. Эти надписи короче и проще орхонских: это надгробные эпитафии знатных воинов. Умерший говорит от первого лица, перечисляет свои доблести и прощается с тем, что любил, — с землёй, народом, жёнами, сыновьями, конями. Мотив расставания повторяется в них так часто, что стал почти формулой: «я отделился», «я не насытился». Сквозь тысячу лет из этих строк звучит голос человека, которому не хочется умирать.

В 840 году кыргызы совершили то, что сделало их на время хозяевами всей Центральной Азии. Они разгромили Уйгурский каганат, сменивший тюрок в монгольских степях, взяли его столицу Орду-Балык и изгнали уйгуров на юг, в оазисы нынешнего Синьцзяна. Историк Василий Бартольд назвал это время «кыргызским великодержавием». На несколько десятилетий Енисей стал центром степного мира, а кыргызские правители вступили в переписку с китайским императором как равные.

Великодержавие продлилось недолго. В начале X века монгольские степи заняли кидани, и кыргызы вернулись на Енисей. Но их государство на родине жило ещё почти четыреста лет, до 1207 года, когда кыргызские правители покорились старшему сыну Чингисхана Джучи. После монгольского завоевания их земли стали окраиной огромной империи, а потом — владениями ойратских и монгольских ханов. Сама кыргызская знать, однако, сохранила власть. Когда в XVII веке к Енисею пришли русские, их встретили кыргызские князья, которые считали себя хозяевами края и не собирались уступать его пришельцам. Об этом — в главе о хакасах.

Как и любая степная держава, кыргызское государство собирало дань с таёжных соседей — самодийских и кетоязычных охотников Саян и Кузнецкого Алатау, предков будущих шорцев и тофаларов. Этих данников называли кыштымами, и платили они пушниной и железом.

Этот факт охотно использовала колониальная историография. Выходило, что русские пришли в Сибирь освободителями: избавили таёжные племена от кыргызского гнёта, а хантов и манси — от «ига потомков Чингисхана», как писали советские учебники о походе Ермака. Но для кыштыма смена получателя дани освобождением не была. Как мы писали в «Старой Сибири», сменился только сборщик. Вместо кыргызского князя ясак стал брать русский служилый человек, и брал он его с аманатами, нередко вдвое и втрое, а потом ещё и отнимал угодья. Кыргызы и их кыштымы жили в одном мире, и многие кыштымские роды позже влились в хакасский народ. Русская власть пришла извне и перестроила сам этот мир под нужды далёкой казны.

От каганатов и кыргызской державы осталось больше, чем кажется. Остались сотни рунических надписей, которые до сих пор находят археологи в Хакасии, Туве, на Алтае. Остались каменные изваяния воинов с чашами в руках. Остались развалины крепостей, как уйгурская крепость Пор-Бажын на острове озера Тере-Холь в Туве. Остались имена: слово «хакас» интеллигенция в 1923 году взяла из китайского имени енисейских кыргызов «хягас». Остались в языках Умай и Тенгри, сакральные кони, праздники солнцестояния и тюркская привычка говорить о народе как об «эле», союзе родов под властью правителя.

И ещё осталась память о том, что тюркский язык пришёл в Сибирь не на пустое место. Держава кыргызов стояла на земле, где до неё жили другие народы, и большая часть её подданных говорила вовсе не по-тюркски. Как самодийцы, кеты и угры становились тюрками, мы сейчас и расскажем.

1.3. Как тюрками становились

В 1769 году участник академической экспедиции записал о койбалах, небольшом народе на Абакане, что они говорят «обыкновенно татарским языком». Сто лет спустя Василий Радлов застал среди койбалов стариков, которые ещё помнили другой, не тюркский язык своих отцов — самодийский, родственный ненецкому. Ещё через сто лет койбалы почти растворились среди качинцев и стали частью хакасского народа. От самодийского прошлого у них остались названия родов и несколько слов в памяти самых старых людей.

Так на протяжении веков происходило по всей Южной Сибири. Тюркский язык распространялся здесь не столько с переселенцами, сколько с людьми, которые переходили на него сами. Народы Саян, Алтая и Кузнецкого Алатау, говорившие когда-то по-самодийски, по-кетски, по-угорски, один за другим становились тюрками. И это одна из главных тайн тюркского мира Сибири: большинство его жителей — потомки не степных завоевателей, а тех, кто жил здесь до них.

Лингвисты и топонимисты давно знают, что под тюркским слоем Южной Сибири лежат слои более древние. Томский языковед Андрей Дульзон нанёс на карту названия рек, оставленные енисейскими языками — родственниками кетского. Эти названия оказались далеко к югу и западу от нынешних кетов: в Кузнецком Алатау, на Чулыме, в верховьях Енисея. Там, где сегодня живут шорцы, хакасы и чулымцы, когда-то говорили на языках, похожих на кетский.

Самодийский след ещё заметнее. Предками хакасских койбалов, тофаларов, части шорцев и алтайцев были саянские самодийцы — маторы, камасинцы, карагасы, койбалы. Их языки исчезли за последние три века. Камасинский продержался дольше всех: последняя его носительница, Клавдия Плотникова, умерла в 1989 году. Но камасинцы к тому времени уже прошли двойной путь — сначала часть их перешла на тюркский, потом все — на русский.

Сибирские татары, по данным антропологов и историков, сложились из угорских, самодийских и тюркских компонентов. Туринские татары несут заметный мансийский след. Даже тюрки, пришедшие в Западную Сибирь волнами кимаков и кыпчаков, смешивались здесь с населением, которое жило в лесах и на реках задолго до них.

Народ не забывает свой язык за одно поколение, и никто не просыпается однажды тюрком. Смена языка — долгий процесс, растянутый на сотни лет, и у него свои пружины.

Первая — престиж. Язык степной державы был языком силы, торговли, дипломатии. На нём говорили кыргызские князья, с ними торговали, им платили дань. Таёжный охотник, приезжавший на ярмарку или к князю, учил этот язык так же, как позже северяне учили русский. Двуязычие становилось нормой, а потом, через несколько поколений, в семье переставали говорить на старом языке.

Вторая — брак. Роды заключали браки с соседями, жёны приносили в дом свой язык, дети росли двуязычными. Если соседский язык был языком большинства, в следующем поколении он побеждал.

Третья — хозяйство. Кто переходил от охоты к скотоводству, перенимал у степняков вместе со скотом и слова для скота, седла, юрты, праздника. Постепенно весь круг жизни начинал говорить на новом языке.

Четвёртая — общее имя. Когда разные роды жили под одной властью, платили один ясак и молились одним духам, они начинали чувствовать себя одним народом. И этот народ говорил на том языке, который был общим для всех.

Важно, что за всем этим почти не стояла государственная политика по «переделке» людей. Кыргызские правители брали дань, но не открывали школ, где детей наказывали бы за родную речь. Не забирали детей в интернаты. Не объявляли старый язык отсталым. Смена языка шла медленно, внутри общего мира, и старые роды сохраняли в новом народе свою память и своё место. В этом её главное отличие от русификации XX века, о которой речь пойдёт в последнем разделе книги.

Самое удивительное в этой истории то, что память о происхождении не исчезла. Её сохранил сеок — род, «кость», как называют его тюрки Южной Сибири. Сеок передаётся по отцу, определяет, на ком можно жениться, связывает человека с предками и родовой горой. Этнографы давно заметили, что сеоки — не столько «кровные» группы, сколько живые рамки, в которые встраивались пришлые люди. Алтайцы делили сеоки на «коренные» и «вошедшие»: к последним относились выходцы из Тувы и Монголии. Новые роды получали своё место в общей генеалогии, и через несколько поколений их чужое происхождение становилось преданием.

Имена сеоков — настоящая летопись. У хакасов есть сеок пайгудуг: его окончание, по мнению хакасского историка Виктора Бутанаева, восходит к кетскому слову, означающему «люди». Сеок модар хранит имя саянских самодийцев-маторов. Сеок халмах — это телеуты, которых русские называли «калмыками». Сеок хыргыс — остаток кыргызской знати. У алтайцев, шорцев, телеутов есть сеоки найман, кыпчак, меркит — имена древних степных племён, чьи «осколки» разошлись по всей Южной Сибири. Человек мог говорить по-тюркски уже триста лет, но, называя свой сеок, называл вместе с ним и тех, кем были его предки до этого.

На северо-востоке Сибири тот же процесс шёл в другом направлении. Там тюркским языком был якутский, и в XVII–XIX веках на него переходили соседи — эвенки, эвены, юкагиры. Серошевский писал, что юкагиры низовьев Яны, Индигирки и Колымы «исчезли, поглощённые якутами», а вилюйские тунгусы «объякутились» и держат скот. Так на Таймыре сложились долганы: тунгусские роды, перешедшие на якутский язык и принявшие в свою среду якутов и русских.

Якутский язык распространялся не силой, а потому, что стал языком общего северного мира — торговли, браков, ярмарок, общения с русской администрацией. На нём говорили даже русские старожилы Лены, а якутский кафтан, по словам Серошевского, вместе с якутской речью «проник к местным русским, к объякутившимся тунгусам и юкагирам». Якутский стал для Северо-Востока тем, чем для Южной Сибири когда-то был язык кыргызов.

При этом нельзя не заметить, что большое расселение якутов само было следствием русского завоевания. Завоевание прорвало тунгусское окружение, в котором якуты жили до XVII века, а заодно погнало самих якутов на окраины — от ясака, от притеснений, от оспы.

История тюркизации Сибири подрывает два популярных мифа сразу.

Первый — миф о «чистых» и «древних» народах, живущих на своей земле неизменными с начала времён. Такого в Сибири не было никогда. Хакасы, шорцы, алтайцы, сибирские татары, якуты — все они сложились из многих корней, и в каждом из них живут потомки самодийцев, кетов, угров, тунгусов. Это не делает их менее коренными. Наоборот: их коренность и есть эта тысячелетняя связь с землёй, на которой одни языки сменяли другие, а люди оставались.

Второй — миф о том, что народ определяется кровью. Койбал, заговоривший по-тюркски, стал хакасом не потому, что поменял кровь, а потому, что стал жить в одном мире с хакасами и сам решил, кем быть. Долган — не «ненастоящий» эвенк и не «ненастоящий» якут, а долган. Народ — это общий язык, общая память и общее решение быть вместе. Именно поэтому никакой декрет не может ни создать народ, ни отменить его — хотя в XX веке это пытались делать не раз.

Самый грустный поворот этой истории случился уже на нашей памяти. Процесс, который веками превращал самодийцев и кетов в тюрков, в XX веке повернул в другую сторону. Теперь уже тюрки — чулымцы, шорцы, тубалары, кумандинцы — переходят на русский. Но между этими двумя процессами есть разница, которую мы уже назвали. Тюркизация шла веками, без школ и интернатов, внутри общего мира. Русификация XX века шла за два-три поколения, через школу, где родной язык объявляли ненужным, через разрушенные сёла и через государственную политику, которая считала малые народы «пережитком». Об этом — в свой черёд.

Но прежде нужно понять, в каком мире жили тюркские народы Сибири до прихода русских: мире степных держав, дани и союзов. Об этом следующий параграф.

1.4. Небо, Будда и Аллах

У всех тюркских народов Сибири есть общее основание мира. Над человеком — Небо, Тенгри, или, как говорят алтайцы и хакасы, Кудай и Ульгень. Под землёй — владыка нижнего мира Эрлик. Рядом с человеком, в каждой горе, реке, роднике и очаге, живут хозяева — ээзи, иччи. У роженицы и младенца есть своя защитница, Умай. Между людьми и духами стоит кам, шаман, который может подняться на небо и спуститься под землю. Коню, самому чистому из животных, доверено нести человеческие просьбы к небесным богам.

Этот мир европейцы назвали «шаманизмом», и слово прижилось, хотя оно мало что объясняет. Сами теленгиты сегодня называют свою веру просто «своей верой» — бойыныҥ jаҥы — или «алтайской верой». Это не набор суеверий, а целая картина мира, в которой человек живёт не над природой, а внутри неё, как гость у хозяев земли.

Но на это общее основание за последнюю тысячу лет легли три очень разных пути. Сибирские татары стали мусульманами. Тувинцы стали буддистами. Якуты, хакасы, шорцы, алтайцы были крещены. И каждый из этих путей по-своему связан с тем, какие державы стояли над Сибирью.

После падения кыргызского государства в XIII веке Южная Сибирь веками оставалась окраиной больших степных империй. Сначала это была империя Чингисхана и его наследников. Потом, с конца XVI века, — ойратские ханы, чья держава в XVII–XVIII веках стала Джунгарским ханством, последней великой кочевой империей Азии. Кто хочет подробнее узнать историю степных держав, может обратиться к книгам Льва Гумилёва, прежде всего к «Древним тюркам». Нам же важно одно: для народов Алтая, Саян и Енисея степная держава была не чужим государством, а частью их собственного мира. С ней воевали, ей платили дань, с ней роднились, в ней искали защиты.

Когда в XVII веке с севера пришли русские, многие народы Южной Сибири оказались между двумя державами. Они платили дань и Москве, и джунгарам, а некоторые ещё и кыргызам. Таких называли «двоеданцами» и «троеданцами». Русские документы жалуются на это как на измену, но для самих данников это была стратегия выживания: не ссориться ни с одной силой и ждать, чья возьмёт.

Взяла ни та, ни другая. В 1755–1758 годах Цинский Китай уничтожил Джунгарию. Историки называют это геноцидом: погибла большая часть её населения, по оценкам до миллиона человек. Беглецы с Алтая бросились на север, к русской границе. В 1756 году алтайские зайсаны приняли русское подданство, и эта дата стала официальной датой «присоединения Алтая». Отечественные учебники описывали её как добровольное вхождение. Но выбор у беглецов из горящей Джунгарии был между китайскими войсками и русскими крепостями — и они выбрали меньшее из двух зол. Условием подданства русская власть поставила крещение или переселение на Волгу, к калмыкам. Многие ушли, многие потом вернулись в горы тайком.

Память о Джунгарии на Алтае оказалась двойственной. Для северных алтайцев она осталась временем насилия и поборов. Для южных, как показывают этнографы, — утраченной родиной и золотым веком. Именно оттуда пришёл мессия бурханистов — Ойрот-хан.

Ислам пришёл в Западную Сибирь задолго до русских. Первые проповедники, шейхи суфийского ордена накшбандийя из Бухары, появились здесь в XIV–XVI веках, а при хане Кучуме, в 1570-е годы, в Искер прибыли муллы и началось массовое обращение. Для сибирских татар ислам стал не только верой, но и связью с большим миром: с Бухарой, Казанью, Стамбулом. Он принёс школы при мечетях, арабскую грамоту, книги. По переписи 1897 года в Тобольской губернии грамотных среди татар было больше, чем среди русских: 25% мужчин против 17%.

Самый показательный сюжет — история барабинских татар. До XVIII века многие из них оставались при старой вере. Массово они перешли в ислам в 1740-е годы, именно тогда, когда при императрице Елизавете православные власти развернули кампанию насильственного крещения. Митрополит Сильвестр тюрьмой и побоями принуждал татар к отречению, мечети ломали. В ответ люди выбирали ислам. Вера стала для них способом сказать империи «нет» и сохранить свою особость.

Внизу под исламом оставался старый языческий фундамент. Сибирские татары продолжали почитать Умай, прыгать через огонь, кормить домашних духов-«кукол» — курчак, из-за которых пришлые казанские татары прозвали их «кукольниками». Мусульманские муллы боролись с «куклами», и их прятали в бане и амбаре — так же, как потом прятали Коран от советских активистов.

Тувинцы пошли по другому пути. Через Монголию в Туву с XVIII века пришёл тибетский буддизм. Появились монастыри-хурээ, ламы, тибетская медицина и учёность. Для тувинцев буддизм стал частью связи с монгольским миром и, в XX веке, одной из опор независимости. В 1928 году Танну-Тува объявила буддизм государственной религией. Рядом с ламами продолжали служить шаманы, и тувинцы до сих пор ходят и к тем, и к другим.

Буддизм, пришедший с юга, к народам Сибири был гораздо терпимее, чем христианство, пришедшее с запада. Он не требовал разрушать святилища и жечь бубны. Он впитывал местных духов в свой пантеон, объявляя хозяев гор защитниками учения. Поэтому тувинская вера стала не заменой, а продолжением старой.

Третий путь, путь православия, был самым долгим и самым противоречивым. Христианство пришло к тюркам Сибири не как проповедь, а вместе с государством, которое брало ясак. Первые массовые крещения в Западной Сибири проводил митрополит Филофей Лещинский в 1710-е годы: идолов жгли, крестили целыми волостями. Хакасов-кызыльцев он крестил в 1719–1720 годах.

В XIX веке за дело взялась Алтайская духовная миссия, основанная в 1830 году. Методы были разные — «от прямого принуждения до введения тех или иных льгот», как пишет этнограф Василий Кимеев. Новокрещёных на три года освобождали от ясака, им давали хлеб, делали старостами. Некрещёные старосты «чинили притеснения». Историк Леонид Потапов писал, что добровольно поначалу крестились «исключительно разорившиеся бедняки и калеки». В 1876 году в хакасском селе Аскиз за один день крестили больше трёх тысяч человек. Всех мужчин записали Владимирами, всех женщин — Мариями. А ночью в юртах били бубны.

Результатом стало то, что этнографы называют двоеверием. Бог-творец у шорцев стал Муколой — Николаем Чудотворцем. У якутов высший бог Аи-тойон слился с тем же Николой, а оспу и корь представляли в виде двух русских женщин-сестёр. Причастие шорцы называли «кызыл аракы» — «красная водка». Христианские праздники встроились в календарь, но камлание не прекращалось. Шаманов преследовали: якутскому шаману Тюсьпюту, по рассказу Серошевского, жгли одежду и бубен, стригли волосы и заставляли бить в церкви поклоны. «Не можем не шаманить, — говорил он, — а худого ведь мы не делаем!»

Надо сказать и о другой стороне миссии. Миссионеры создали первые алфавиты и буквари для тюркских языков Алтая и Кузнецкого края, открыли школы, из которых вышла первая национальная интеллигенция. Шорец Иван Оттыгашев составил букварь, братья Тельгерековы потом возглавили Горно-Шорский национальный район. Люди, которых учили в миссионерских школах, чтобы сделать их православными и русскими, использовали полученную грамоту, чтобы защищать свои народы.

Самое поразительное, что народы Сибири не только выбирали между чужими верами, но и создавали свою. В 1904 году на Алтае, в урочище Теренг, пастуху Чету Челпанову и его семье явилось видение: скоро придёт Ойрот-хан, и вера должна стать белой. Так родился бурханизм, «белая вера» — ак jаҥ. Бурханисты отказывались от кровавых жертв, от шаманского бубна и от православия, пели гимны Алтаю и ждали освобождения. «Солнце белое, месяц белый, царь белый, и вера должна быть белой», — говорил один из них.

Власти и миссионеры увидели в этом «японский» заговор: шла Русско-японская война. Молебен разогнали, людей избили и арестовали. Суд не нашёл политической подоплёки и оправдал всех. Но советские историки ещё полвека писали о бурханизме как о «прояпонском» движении. Сегодня его понимают иначе: как «национальное самосознание, выраженное в конфессиональной форме». Вера стала первым голосом алтайцев как народа.

Почти одновременно, в 1905 году, у хакасов возникло похожее движение «Белой веры», вокруг которого сложился «Союз сибирских инородцев». Люди убирали иконы и говорили, что русского бога больше не будет. Движение не стало массовым, его лидеры бежали за границу, но само его появление показывает то же: вера была языком, на котором народы говорили о свободе.

В 1930-е годы все три пути оказались под одним ударом. У сибирских татар разрушили каменные мечети и сотни деревянных. Активисты изымали всё, написанное арабской графикой, даже родословные шэжэрэ, хранившиеся веками, и люди сами сжигали книги или закапывали их на кладбищах. Людей, учившихся в медресе, расстреливали как «мулл». В Туве закрыли монастыри и преследовали лам. Шаманов Хакасии и Алтая ссылали «не как шаманов, а как противников советской власти или кулаков». Бурханизм запретили как «китайское изобретение».

Но старое основание оказалось прочнее государственной политики. Шаманы камлали тайком с маленькими бубнами. Татары молились дома. Когда в 1990-е годы запрет исчез, возродились и ислам, и буддизм, и «своя вера». Сегодня на Алтае снова празднуют Чага байрам и молятся Алтаю, у хакасов возрождён праздник Чыл пазы, а сибирские татары снова строят мечети.