Коренная Сибирь

Поэтому к картам нужны цифры, а к цифрам — оговорки.

Сибирь вместе с Дальним Востоком — около 13 миллионов квадратных километров, примерно три четверти территории России. Если бы это было отдельное государство, оно было бы самым большим в мире. Живёт на этом пространстве около 25 миллионов человек, меньше, чем в одной Московской агломерации вместе с областью.

Коренные народы (во втором, историческом смысле, который мы определили в 0.3) составляют среди них небольшую часть. Если сложить по переписи 2021 года саха, бурят, тувинцев, алтайцев, хакасов и сорок малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока, получится немногим больше полутора миллионов человек, около шести процентов населения. Часть из них живёт далеко за пределами Сибири. Сибирские татары в эту сумму почти не попадают, потому что большинство из них записываются просто татарами.

Шесть процентов — это итог долгого процесса. Форсайт приводит ряд, который стоит запомнить. В 1897 году коренные жители составляли 14,4 процента населения Сибири, в 1926-м — 6,4, в 1959-м — 4,2, в 1989-м — около 5. Сами народы при этом не уменьшались: за 1959–1989 годы их численность выросла почти на 70 процентов, быстрее, чем у русских. Но приезжих становилось больше ещё быстрее. Коренные сибиряки не исчезли. Они оказались меньшинством у себя дома.

Шесть коренных народов Сибири насчитывают десятки и сотни тысяч человек. У пяти из них есть свои республики.

Саха (якуты) — около 478 тысяч, крупнейший коренной народ Сибири. Живут в Республике Саха (Якутия), самом большом субъекте России (больше Аргентины). В республике саха — самый многочисленный народ, и якутский язык слышен на улицах Якутска.

Буряты — около 460 тысяч. Живут в Бурятии, в бывших Агинском и Усть-Ордынском округах (ныне части Забайкальского края и Иркутской области), а также в Монголии и Китае. В самой Бурятии буряты — меньшинство, около трети населения.

Тувинцы — около 295 тысяч. Единственная республика Сибири, где коренной народ составляет подавляющее большинство. Тувинский язык здесь — язык повседневной жизни.

Алтайцы — около 83 тысяч, в Республике Алтай. В 2000-е годы из них выделились малочисленные теленгиты, тубалары, челканцы и кумандинцы.

Хакасы — около 61 тысячи. В своей республике они составляют лишь около восьмой части населения.

Сибирские татары — тюркские жители Тобольского, Тюменского, Омского, Томского Прииртышья и Приобья, наследники Сибирского ханства. Сколько их, сказать трудно: перепись записывает их то «сибирскими татарами», то просто татарами, и это само по себе отдельный сюжет о том, кто и как определяет чужую идентичность.

Сорок народов из перечня коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока в сумме насчитывают около 262 тысяч человек. Их удобно разложить не по языкам (это сделают разделы книги), а по большим историко-культурным областям.

Западная Сибирь, Обь и Енисей: ханты, манси, лесные и тундровые ненцы, селькупы, кеты. Именно здесь находится главная нефтегазовая провинция страны, и конфликт между промыслом и оленеводством острее всего.

Таймыр: долганы, нганасаны, энцы, таймырские ненцы. Самый северный населённый край Азии, по соседству с Норильском.

Тайга от Енисея до Охотского моря: эвенки и эвены. Эвенки — рекордсмены расселения: их общины разбросаны от Енисея до Сахалина по полутора десяткам регионов, и почти нигде они не составляют большинства.

Северо-Восток: чукчи, коряки, ительмены, камчадалы, юкагиры, чуванцы, эскимосы (юпики), алеуты Командорских островов, кереки.

Амур, Приморье, Сахалин: нанайцы, ульчи, нивхи, удэгейцы, орочи, ороки (уйльта), негидальцы, тазы.

Алтай и Саяны: шорцы, телеуты, тубалары, челканцы, кумандинцы, тофалары, сойоты, тувинцы-тоджинцы, чулымцы.

Народ

Численность (перепись)

Где живёт ядро народа

Ненцы

49,6 тыс. (2021)

Ямал, Ненецкий округ, Таймыр

Эвенки

39,2 тыс. (2021)

Якутия, Эвенкия, Бурятия, Амур

Ханты

31,5 тыс. (2021)

Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий округа, Томская обл.

Эвены

ок. 22 тыс. (2010)

Якутия, Магаданская обл., Камчатка

Чукчи

16,2 тыс. (2021)

Чукотка

Манси

ок. 12 тыс. (2010)

Ханты-Мансийский округ

Нанайцы

ок. 12 тыс. (2010)

Хабаровский край

Шорцы

ок. 13 тыс. (2010)

Кемеровская обл.

Долганы

8,1 тыс. (2021)

Таймыр, северо-запад Якутии

Коряки

ок. 8 тыс. (2010)

Камчатка (бывший Корякский округ)

Нивхи

ок. 4,7 тыс. (2010)

Нижний Амур, Сахалин

Селькупы

ок. 3,6 тыс. (2010)

Ямал, Томская обл.

Ительмены

ок. 3,2 тыс. (2010)

запад Камчатки

Ульчи

ок. 2,8 тыс. (2010)

Нижний Амур

Юкагиры

1,8 тыс. (2021)

Якутия (Колыма), Чукотка

Эскимосы

ок. 1,7 тыс. (2010)

восток Чукотки

Удэгейцы

ок. 1,5 тыс. (2010)

Приморье, Хабаровский край

Кеты

ок. 1,2 тыс. (2010)

Туруханский район Красноярского края

Нганасаны

687 (2021)

Таймыр

Энцы

ок. 230 (2010)

Таймыр

Алеуты

123 (2021)

Командорские острова

Кереки

23 (2021)

Чукотка

Цифры в таблице нужно читать осторожно. Перепись 2021 года проходила во время пандемии, а около 17 миллионов человек вообще не указали национальность. Небольшие колебания численности малых народов часто говорят не о рождаемости или смертности, а о том, кто и как записался. Кереков в 2010 году насчитали четверых, в 2021-м — двадцать три. Народ не вырос в шесть раз за десять лет: просто больше людей решили назвать себя кереками. Это тоже важная цифра: она показывает, что идентичность — выбор, а не только происхождение.

Самое главное, что показывают цифры, — несовпадение карты народов с картой населения. На многих «национальных» землях коренные жители давно составляют малую часть. В Ханты-Мансийском округе ханты, манси и ненцы вместе — около двух процентов жителей. На Таймыре, в Ямало-Ненецком округе, на Чукотке коренные жители — меньшинство, иногда очень небольшое. Даже в национальных республиках титульный народ чаще всего не составляет большинства: исключения — Тува и в какой-то мере Якутия.

Вторая важная перемена — город. Ещё полвека назад малочисленные народы Севера жили почти исключительно в сёлах, стойбищах и кочевьях. Сегодня всё больше их живёт в районных центрах, окружных столицах и больших городах, от Салехарда и Анадыря до Новосибирска и Москвы. Для одних это разрыв с традицией, для других — новая форма жизни, в которой можно работать в городе и возвращаться в тундру на летнюю перекочёвку.

Карта, которую рисует читатель после этих цифр, получается сложнее цветных пятен атласа. На ней огромные пространства, по которым редкой сетью разбросаны посёлки, стойбища, промышленные города и вахтовые поселения. Коренные народы живут в этой сети не на отведённой им окраине, а в самой её ткани: там, где жили всегда, и там, куда их переселили.

Как эти люди говорят между собой и со своими предками, какие языки звучат на этой карте и какие замолкают, — тема следующего пункта.

0.5. Языки

На территории Сибири и Дальнего Востока звучит (или звучал ещё на памяти живущих) около четырёх десятков языков. Если считать диалекты, которые сами носители не всегда понимают друг у друга, их окажется гораздо больше: Форсайт насчитывает для эпохи первых встреч с русскими около ста двадцати языковых общностей. Для сравнения: в Северной Америке к приходу европейцев говорили на двух-трёх сотнях языков. Сибирь была лингвистическим материком не беднее Америки, и в этом смысле она остаётся им до сих пор.

Разделы нашей книги построены по языковым семьям. Сделано это не потому, что язык определяет народ целиком. Языковая семья не государство и не единый народ, и мы не раз увидим, как люди одной семьи воевали друг с другом, а люди разных семей жили бок о бок, женились и перенимали друг у друга всё — от упряжи до богов. Но язык — самая долговечная нить, по которой можно проследить происхождение народов. Кроме того, это удобный способ разложить сорок с лишним народов на пять полок.

Тюркские языки — самая многочисленная группа. К ней относятся якутский, долганский, тувинский, тофаларский, алтайский, хакасский, шорский, чулымский, сибирско-татарский. Их родственники живут от Турции до Китая, и якут при желании найдёт общие слова с казахом или турком. Но за тысячу лет раздельной жизни якутский и долганский ушли так далеко от остальных тюркских языков, что понимать друг друга без подготовки их носители не могут. Долганский, строго говоря, сложился как язык тунгусских оленеводов, перешедших на якутскую речь. Это напоминание о том, что язык и происхождение не одно и то же.

Монгольские языки в Сибири представлены прежде всего бурятским. Он близок к языку Монголии настолько, что советская власть сознательно отдаляла литературный бурятский от монгольского, чтобы не возникло «общемонгольского» языка. Об этом мы расскажем в своё время.

Тунгусо-маньчжурские языки — эвенкийский, эвенский, негидальский, нанайский, ульчский, орочский, удэгейский, орокский (уйльта). Их дальний родственник — маньчжурский, язык последней династии китайских императоров. Эвенкийский был распространён шире, чем любой другой язык Сибири: от Енисея до Охотского моря и от Ледовитого океана до Амура. Сегодня он же один из самых уязвимых.

Тюркские, монгольские и тунгусо-маньчжурские языки устроены похоже: гармония гласных, длинные цепочки суффиксов, глагол в конце предложения. Поэтому их часто объединяют в «алтайскую семью». Большинство современных лингвистов считают это сходство результатом долгого соседства и заимствований, а не общего происхождения. Мы будем говорить об «алтайских языках» только как об условном ареальном понятии.

Уральские языки делятся на две ветви. Угорская ветвь — хантыйский и мансийский, дальние родственники венгерского. Самодийская ветвь — ненецкий (тундровый и лесной, почти отдельные языки), энецкий, нганасанский, селькупский. Ещё одна ветвь, саянская, почти вся исчезла: последняя носительница камасинского языка, Клавдия Плотникова, умерла в 1989 году. Её речь успели записать на плёнку, и сегодня это одна из самых известных историй о том, как лингвисты стенографируют уходящий язык.

Палеоазиатские языки — не семья, а полка, куда исторически складывали всё, что не помещалось на другие полки. Здесь несколько совершенно разных групп.

Чукотско-камчатские: чукотский, корякский, алюторский, керекский, ительменский. Вместе с эскимосско-алеутскими они славятся инкорпорацией — способностью складывать из существительного и глагола одно длинное слово. Например, чукотское «ты-мэйнысколя-гыт-ыр-кын» — примерно «я охочусь на большую нерпу» одним словом. Эргативная конструкция, при которой подлежащее переходного глагола оформляется иначе, чем подлежащее непереходного, тоже типична для этой зоны.

Эскимосско-алеутские: сибирский юпик, науканский (на Чукотке) и алеутский (на Командорах). Родственники языков Аляски и Гренландии. Здесь же одна из самых удивительных страниц мировой лингвистики — медновский (медновско-алеутский) язык острова Медный. В нём алеутские существительные и глагольные корни соединялись с русскими глагольными окончаниями. Это один из немногих в мире по-настоящему «смешанных» языков.

Юкагирские: тундренный и колымский юкагирские, сегодня на грани исчезновения. Есть гипотеза об их дальнем родстве с уральскими языками, но она не доказана.

Кетский — последний живой язык енисейской семьи. Её остальные члены — югский, коттский, аринский, асанский, пумпокольский — исчезли в XVIII–XX веках, часто задокументированные лишь короткими словниками. В кетском есть тоны, почти как в китайском, и одна из самых сложных глагольных морфологий в мире. В 2008 году американский лингвист Эдвард Вайда выдвинул гипотезу о родстве енисейских языков с языками на-дене Северной Америки (навахо, апачи, тлинкитский). Если она верна, кеты — последние в Азии родственники народов, ушедших в Америку. Гипотеза вызвала много споров и пока остаётся гипотезой, но хорошо показывает, что далёкая таёжная речка может оказаться ключом к истории целого материка.

Нивхский — изолят, не имеющий доказанных родственников. Нивхи живут на Нижнем Амуре и Сахалине, на перекрёстке тунгусо-маньчжурского, айнского и китайского миров, но их язык ни на кого из соседей не похож.

Айнский — ещё один изолят. На Сахалине и Курилах айнский язык звучал до середины XX века, но после 1945 года почти все сахалинские айны уехали в Японию.

До 1917 года из всех коренных народов Сибири собственная давняя письменная традиция была только у бурят: старомонгольское вертикальное письмо, буддийские книги, тибетская учёность. Для якутского, некоторых других языков миссионеры и учёные создавали алфавиты на основе кириллицы. Академик Отто Бётлингк в 1851 году издал якутскую грамматику, ставшую классикой. Но массовой грамотности эти опыты не дали.

Советская власть сделала то, чего не делал никто до неё: за десятилетие создала письменность для десятков языков. В 1931 году утвердили Единый северный алфавит на латинской основе, и на нём начали выходить буквари и газеты на ненецком, эвенкийском, чукотском, нанайском и других языках. Выпускники Института народов Севера возвращались в свои посёлки учителями. Для многих народов это первые книги на родном языке, и об этом нельзя не сказать с благодарностью.

Но в 1937–1939 годах латиницу разом заменили кириллицей, а русский язык стал обязательным со школьной скамьи. Литература, начавшая складываться на латинице, во многом пропала вместе с ней. Форсайт замечает, что с шорской письменностью так и произошло. После войны родные языки постепенно уходили из школ: сначала из средних классов, затем из начальных. К 1970-м годам на многих языках учили только в подготовительном классе. Интернаты, куда детей забирали на весь учебный год, довершили дело. Дети возвращались к родителям, говоря на другом языке.

Форсайт приводит картину, которую можно назвать лестницей поколений. У коряков в 1970-е годы люди старше пятидесяти говорили только по-корякски. Поколение от тридцати до пятидесяти было двуязычным, но корякский считало родным. У тех, кому было от пятнадцати до тридцати, родным стал русский. Многие дети говорили только по-русски. Одна семья, три поколения — и язык, на котором говорили тысячелетиями, остаётся только у бабушек.

По таким лестницам сегодня можно расставить почти все языки Сибири. Наверху — тувинский и якутский: на них говорит большинство народа, растут дети, выходят газеты, книги, фильмы, пишутся песни и посты в соцсетях. Якутский вдобавок остаётся языком межнационального общения для эвенков, эвенов и юкагиров Якутии: они порой переходят на якутский, а не на русский. Ниже — бурятский, алтайский, хакасский, ненецкий: живые, но всё менее передающиеся детям в городе. Ещё ниже — большинство языков малочисленных народов: хантыйский, мансийский, эвенкийский, эвенский, чукотский, корякский, нанайский, нивхский. Молодые люди понимают их, но говорят на них всё реже. Внизу лестницы — языки, у которых осталось несколько десятков или единиц носителей: кетский, энецкий, керекский, юкагирские, орочский, удэгейский, ительменский.

Лингвисты давно знают: язык умирает не тогда, когда умирает последний носитель, а тогда, когда родители перестают говорить на нём с детьми. Это решение редко принимают свободно. За ним стоит школа, где родной язык считался признаком отсталости, работа, где он не нужен, насмешки на улице, брак с человеком, который его не знает. Форсайт цитирует Рытхэу: отказ от поддержки северных языков после 1950-х годов был сознательной политикой. Её строили на убеждении, что при коммунизме языки всё равно сольются, и это убеждение разделяли многие представители самих народов.

Языки Сибири живут не только у своих носителей. Русский язык взял у них сотни слов, и многие сибиряки даже не подозревают, откуда эти слова пришли. Тайга, юрта, унты, торбаса, кухлянка, яранга, парка, малица, нарты, чум, пыжик, пурга, шуга, сор (в смысле заливного озера) — это лишь небольшая часть. Некоторые пришли через посредство коми и тюрков, у других этимология спорна, но все они — следы встречи. В сибирских говорах русского языка таких слов ещё больше, особенно в словаре охоты, рыбалки, одежды, погоды и ландшафта.

Эта встреча шла в обе стороны. Русскоустьинцы на Индигирке, ленские старожилы, говорившие по-якутски, говорка — таймырский пиджин, на котором общались долганы, нганасаны, ненцы и русские, — все они показывают, что граница между «русским» и «коренным» в языке так же проницаема, как и в крови. Вопрос в том, в какую сторону течёт поток. Три века он тёк в обе. Последние семьдесят лет — почти только в одну.

Несколько технических договорённостей. Названия народов мы даём по самоназваниям, принятым в русском языке (об этом в 0.3). Слова из языков коренных народов мы стараемся передавать в той форме, в какой они приняты в современной русскоязычной литературе, обычно без специальных знаков. Если форма спорна, приводим её в том виде, как её дают наши источники, и называем источник. Мы не лингвисты-полевики и не претендуем на точность словаря. Наша задача — показать, что за каждым этнонимом стоит язык со своей грамматикой, своей историей и своей судьбой.

А язык, в свою очередь, всегда связан с тем, как люди живут: чем кормятся, где ставят жилище, как движутся по земле. Об этом — следующий пункт.

0.6. Способы жизни

Советская этнография разложила народы Сибири по «хозяйственно-культурным типам». Схему предложили в 1955 году Максим Левин и Николай Чебоксаров. Были охотники и рыболовы тайги, оленеводы тундры, морские зверобои, скотоводы степей, земледельцы. Схема была удобной и во многом точной: хозяйство действительно определяет, где человек ставит жилище, что он ест, во что одевается, как часто переезжает и сколько людей может прокормиться вместе.

Но в эту схему была встроена лестница. Внизу стояли «присваивающие» хозяйства — охота, рыболовство, собирательство. Выше — «производящие»: скотоводство и земледелие. Ещё выше — промышленность и город. Каждый тип был не просто способом жить, а ступенью развития, и считалось, что по этой лестнице любой народ рано или поздно должен подняться. Отсюда было недалеко до вывода, что охотника надо «поднимать», кочевника «оседать», а оленевода превращать в работника совхоза с нормой выработки.

Мы смотрим на это иначе. Способ жизни — не ступень, а ответ на вопрос, который ставит земля. В тундре не растёт пшеница. На морском берегу Чукотки нельзя пасти коров. В горной тайге нет пастбищ для конских табунов. Народы Сибири за тысячелетия нашли ответы, до которых не додумался бы ни один приезжий специалист, и эти ответы были знанием, а не бедностью. Попытка «улучшить» их по образцу среднерусской деревни или промышленного города почти всегда кончалась одним и тем же: хозяйство разрушалось, а нового, которое держалось бы на этой земле само, не возникало.

Большая часть Сибири — тайга. Её классические жители — эвенки, эвены, лесные юкагиры, кеты, селькупы, часть хантов и манси. Основой их жизни была охота на лося, дикого оленя, медведя, пушного зверя, а летом — рыбалка. Оленей держали немного, десяток-другой на семью. На них не ели и не шили одежду: на них ездили. Эвенк садился в седло без стремян, перекинутое через лопатки, и опирался на длинную палку, а вьючные олени везли разобранный чум, котлы и детей в берестяных люльках. Такое небольшое транспортное оленеводство позволяло охотнику кочевать по огромным пространствам. Одна семья могла за год пройти сотни километров по кругу, возвращаясь в знакомые места.

Земля при этом не делилась на участки в нашем смысле. У каждого рода были свои реки и угодья, их помнили и о них договаривались. Но добыча принадлежала не только охотнику. У эвенков существовал обычай нимат: удачливый охотник отдавал мясо не только своей семье, но и соседям по стойбищу. Одинокий охотник в тайге погибает. Община, где делятся, выживает даже в плохой год. То, что советские агитаторы в 1930-е годы назовут «первобытным коммунизмом», который надо искоренить, было страховкой, проверенной веками.

Тундра — мир ненцев, чукчей, оленных коряков, энцев, северных эвенов. Здесь олень стал не транспортом, а основой всего: пищей, одеждой, покрышкой жилища, средством обмена, мерой богатства и главной жертвой духам. Ненецкий чум, покрытый оленьими шкурами, чукотская яранга, малица и кухлянка — всё это из оленя. Стадо в тысячу голов кочует с зимних пастбищ в лесотундре на летние у моря, где ветер спасает оленей от гнуса, и назад. На Ямале это сотни километров в год.

Важно знать одну вещь, о которой обычно не рассказывают. Крупностадное оленеводство не так уж древне. Большие стада ненцев и чукчей сложились в основном в XVIII–XIX веках, когда народы тундры перестроили хозяйство вслед за собственной историей: войнами, торговлей, потеплениями и похолоданиями, упадком дикого оленя. Андрей Головнёв и другие исследователи показывают, что «традиция» тундры — не застывший обычай с начала времён, а живое изобретение, которому двести-триста лет. Народы Сибири меняли свой способ жизни и до русских, и при русских. Разница в том, меняли ли они его сами или за них это делали другие.

Постсоветский Ямал показал, на что способно оленеводство, когда его отпускают. В 1990-е годы, когда совхозы рушились, ненецкие семьи увеличивали собственные стада. Ямал до сих пор остаётся одним из крупнейших в мире районов кочевого оленеводства. Кочевники на снегоходах, со спутниковыми телефонами и солнечными батареями в чуме — не пережиток прошлого, а одна из форм современной жизни.

Там, где реки богаты рыбой, народы Сибири жили оседлее. Обские ханты и манси, нанайцы, ульчи и нивхи на Амуре, береговые ительмены на Камчатке: рыба давала им больше, чем охота. Сезонный ход лосося на Амуре и Камчатке кормил людей и собак круглый год: юколу, вяленую рыбу, заготавливали тоннами. У нанайцев из рыбьей кожи шили одежду и обувь. Китайцы называли их за это «рыбокожими», и слово звучало с презрением. На самом деле рыбья кожа, правильно выделанная, лёгкая, прочная и не пропускает воду: инженерное решение, а не нужда.

Рыболовы жили в постоянных сёлах с зимними полуземлянками и летними свайными постройками, держали ездовых собак, ставили запоры поперёк рек. Оседлость дала им более сложные общества: большие дома, наследственных старейшин, дальнюю торговлю с Китаем и Японией. Здесь же, как ни парадоксально, колонизация ударила особенно сильно. Лучшие рыболовные места русские и китайские пришельцы забрали первыми.

На северо-восточном краю материка, на берегах Берингова и Охотского морей, жили морские зверобои: береговые чукчи, азиатские эскимосы, береговые коряки, алеуты на островах. Они охотились на моржа, нерпу, лахтака, а там, где умели, и на китов. На кожаных байдарах, с поворотными гарпунами, наконечник которых разворачивался в теле зверя, эти охотники выходили в холодное море, где ошибка стоила жизни. Кит мог кормить посёлок целую зиму. Его делили по сложным правилам, в которых учитывались и те, кто загарпунил, и те, кто остался на берегу.

Морские зверобои и оленеводы жили в тесной связи. Береговые чукчи меняли тюлений жир, ремни, кожи на оленьи шкуры и мясо своих тундровых соседей. «Чукчи» — это на деле два народа в одном, и граница между ними проходила не по крови, а по способу жизни. Человек, потерявший стадо, мог уйти на берег и стать зверобоем. Удачливый зверобой мог обзавестись оленями. Хозяйство определяло, кем ты был, но не навсегда.

На юге Сибири и в Забайкалье жили кочевые и полукочевые скотоводы: буряты, тувинцы, алтайцы, хакасы. Их мир — «пять видов скота» степной Азии: лошади, коровы, овцы, козы, верблюды. Их жилище — войлочная юрта, их пища — молоко и мясо, их богатство — табуны. Эти народы были частью большого степного мира, от Маньчжурии до Венгрии, с его державами, ханами и торговыми путями. До русских они были не периферией, а центром.

Самый поразительный пример — якуты. Их предки пришли на Лену с юга, из степей, и принесли с собой лошадей и коров. В тайге, где зимой бывает минус пятьдесят, это казалось невозможным. Но якуты вывели особую породу лошадей, способную всю зиму добывать траву из-под снега, построили тёплые балаганы для скота, научились заготавливать сено в таёжных аласах. Скотоводство, выросшее в степи, прижилось на полюсе холода. Лучшего опровержения тезиса о «неразвитости» северных народов не придумать.