Коренная Сибирь

Были в Сибири до русских и земледельцы. Сибирские татары сеяли ячмень и держали огороды. Енисейские кыргызы, предки хакасов, ещё в раннем средневековье строили оросительные каналы. Дауры на Амуре жили в укреплённых городках с пашнями и огородами. На юге Кузнецкого Алатау шорцы плавили железо из руды — так их называли «кузнецкими татарами», отсюда и Кузнецк. Русские, пришедшие в Сибирь, часто учились у местных, где и что может расти.

Земледелие, однако, никогда не было главным занятием коренных сибиряков. Для большинства из них пашня была не мечтой, а тем, что приходит вместе с чужаками и отнимает землю. Русский крестьянин выжигал лес под поле, а огонь уходил в охотничьи угодья. Форсайт приводит челобитную эвенка Мургучи 1680 года: он жил «на своей родовой земле» на Уде «много лет», а теперь его «сгоняют илимские крестьяне». Советский «плуг» 1930-х годов, заставлявший удэгейцев пахать там, где пахать было нельзя, был продолжением той же истории.

Чистых типов почти не бывает. Эвенк охотился, ловил рыбу и держал оленей. Ханты рыбачили, охотились, собирали кедровые орехи и в северных районах пасли оленей. Тувинцы одной из своих частей, тоджинцы, стали таёжными оленеводами, а другой — степными скотоводами. Якуты держали коров и лошадей, но охотились и рыбачили не меньше. Сила этих обществ была не в узкой специализации, а в гибкости: умении переключаться с одного ресурса на другой, когда первый подводит.

Отсюда один из главных мотивов нашей книги: подвижность. Кочевка была не бездомностью, а способом пользоваться землёй, которую нельзя использовать, стоя на месте. Кроме того, это был способ сопротивления. Когда воеводы требовали слишком много ясака, эвенки уходили вглубь тайги, буряты — в Монголию, якуты — на север. Уход вместе с хозяйством был оружием, которого нет у пахаря, привязанного к полю. Поэтому любое государство, которое хотело по-настоящему контролировать эти народы, рано или поздно начинало с одного: с попытки их осадить.

Именно это и произошло в XX веке. Коллективизация, «оседание кочевников», укрупнение сёл, «научное оленеводство», интернаты, куда забирали детей, — всё это было атакой не только на имущество, но и на сам способ жизни. Иногда власть достигала цели, иногда натыкалась на тихое упрямство: ненцы жили в выданных домах «как в чуме», эвенки уходили в тайгу, а юкагиры, если верить советским источникам, „торжественно“ сжигали последние чумы — сколько в этом было торжества, источники не уточняют - а потом тайно ставили новые. Об этом мы расскажем в своё время.

Но, прежде чем рассказывать, что с этими обществами сделали, нужно договориться, как мы на них смотрим: не как на музейные экспонаты и не как на жертвы, а как на людей, которые сами строили свою жизнь. Об этом следующий пункт.

0.7. Как мы смотрим

У каждой книги о чужих народах есть точка обзора, даже если автор уверяет, что её нет. Путешественник XVIII века смотрел на «дикарей» из окна кибитки. Миссионер — с амвона. Чиновник — из-за стола, заваленного ясачными книгами. Советский этнограф — с высоты «исторического материализма», откуда каждый народ виден на своей ступеньке лестницы, ведущей к коммунизму. Все они видели что-то настоящее. И все они видели прежде всего то, что позволяла увидеть их точка обзора.

Мы не будем делать вид, будто наша книга смотрит ниоткуда. Лучше сразу сказать, откуда мы смотрим и чего не станем делать.

Первое и главное: в этой книге нет «отсталых» народов. Есть народы, которые жили в разных условиях, решали разные задачи и нашли разные ответы. Эвенк, который по следам на снегу знает, какой зверь прошёл, когда и куда, не «ниже» инженера, который не отличит след лося от следа оленя. Он знает другое. Чукотский зверобой, выходящий в Берингово море на кожаной байдаре, — не «первобытный» человек, а мастер, чьё умение накапливалось тысячелетиями.

Это кажется очевидным, но ещё сто лет назад так не думал почти никто. Слово «инородец» обозначало не просто человека иного рода, а человека низшего разряда. Разговоры о «вымирании» северных народов звучали как закон природы, которому можно лишь посочувствовать. Одни объясняли это «неспособностью к цивилизации», другие — «вырождением», третьи — самой северной природой. Советская наука заменила биологическую лестницу социальной, но лестница осталась: «первобытные» народы надо было «подтягивать» к «передовым». Форсайт справедливо замечает, что это было «реформаторское миссионерство без христианства, но со столь же сильной уверенностью в абсолютном просвещении».

Мы отказываемся от лестницы целиком. Разнообразие человеческих обществ ценно само по себе, как ценно разнообразие языков, рек и лесов. Народ имеет право оставаться собой, и исчезновение его языка или растворение в соседях — не «естественный прогресс», а потеря.

Такой взгляд не придуман сегодня и не привезён из-за границы. У него в Сибири есть свои глубокие корни.

Сибирские областники второй половины XIX века, прежде всего Григорий Потанин и Николай Ядринцев, первыми в русской общественной мысли сказали вслух, что Сибирь — колония, а её коренные народы — жертвы колониальной эксплуатации. Ядринцев в книгах «Сибирь как колония» (1882) и «Сибирские инородцы, их быт и современное положение» (1891) собрал обширный материал о том, как купцы, чиновники и кабатчики разоряли коренных жителей долгами, водкой и отнятием угодий. Его формула до сих пор звучит пугающе точно. Англичанину, писал он, достаточно было бросить в дебри Азии кусок красного сукна, и судьба дикаря была решена. Ядринцев предупреждал, что человек, привыкший к хлебу, водке, табаку и пороху и потерявший свои угодья, оказывается в положении умирающего Тантала. Он же доказывал, что «вымирание инородцев» не закон природы, а результат того, как с ними обращаются. Что это следствие политики, а не судьбы.

Потанин, путешественник и знаток Монголии, Тувы и Алтая, всю жизнь собирал легенды и верования народов Внутренней Азии и видел в них не «суеверия дикарей», а часть мировой культуры. Он поддерживал молодую коренную интеллигенцию: алтайского художника Григория Гуркина, бурятских и казахских просветителей. Для Потанина будущая сибирская автономия была немыслима без коренных народов как равноправных её участников. Когда в 1917 году в Томске собрался Сибирский областной съезд, председательствовал на нём именно Потанин.

У областников были свои противоречия. Ядринцев, при всём сочувствии, считал приход «цивилизации» неизбежным и спорил скорее о том, как смягчить удар, чем о праве народов жить по-своему. Как мы писали в «Старой Сибири», областники не всегда последовательно разрешали это противоречие. Но они его увидели — раньше и яснее других.

Рядом с ними стояли люди другого пути: народовольцы, сосланные в Сибирь за революционную деятельность, которые стали этнографами. Владимир Богораз изучал чукчей. Владимир Иохельсон — юкагиров и коряков. Лев Штернберг — нивхов. Эдуард Пекарский, польский ссыльный, провёл в Якутии десятилетия и составил большой словарь якутского языка, по которому учатся до сих пор. Вацлав Серошевский написал книгу о якутах, ставшую классикой. Эти люди приехали в Сибирь не по своей воле, но прожили годы в ярангах и юртах, выучили языки и увидели в своих хозяевах не объект изучения, а людей. Именно Богораз и Штернберг в 1920-е годы стояли за Комитетом Севера. Именно Богораз предлагал охранять земли северных народов от пришельцев и дать им жить по-своему. Большевики этот путь отвергли, но сама идея родилась из сибирской социалистической традиции, где уважение к угнетённым было не риторикой, а делом жизни.

Наша книга продолжает эту традицию. Антирасизм и уважение к коренным народам — не чужая мода, а одна из лучших черт сибирской общественной мысли, от областников до ссыльных этнографов, от Ядринцева до Богораза.

Второй принцип: народы Сибири в этой книге действуют, а не только терпят. Слишком часто история колонизации пишется так, будто коренные жители — это ландшафт, по которому движутся главные герои: казаки, воеводы, миссионеры, комиссары. Коренные жители в такой истории появляются, только когда их покоряют, крестят, облагают ясаком, переселяют или «спасают».

Так не было. Хантыйские князья вели свою дипломатию, выбирая между Кучумом и Москвой. Буряты уходили в Монголию и возвращались, когда условия менялись. Якутские тойоны сначала воевали, потом торговались, потом вписывались в новую систему и использовали её в своих интересах. Чукчи сто двадцать лет отбивались от войск и в итоге добились положения «не вполне покорённого» народа, жившего по своим законам. В 1920-е годы ненцы, избрав положенный им совет, тайно выбрали себе и князя: совет нужен русским, а ненцам нужен вождь. В 1980-е годы эвенки добились отказа от плотины, которая должна была затопить их долину. Кереки, которых в 2010 году насчитали четверых, через десять лет оказались вдесятеро многочисленнее: люди решили назвать себя кереками.

Это не значит, что силы были равны. Против луков стояли пушки, против родового схода — империя, а позже — советское государство с его всесильным аппаратом. Но даже там, где у людей почти не оставалось выбора, они выбирали: уйти, остаться, подчиниться, схитрить, сохранить язык в семье, тайно ударить в бубен. История этих выборов — главная история нашей книги.

Третий принцип. Уважение не требует идеализации: народы Сибири знали и межродовые войны, и неравенство, и мы не будем делать вид, что это не так. Но и выставлять эти страницы на первый план мы не станем. Именно так поступают апологеты завоевания, когда ищут в истории покорённых любой повод сказать «они и сами были не лучше». Войны между родами и угон оленей не отменяют того, что одни общества развивались по своей воле, а потом это право у них отняли силой. Мы помним о сложности, но стоим на стороне тех, у кого это право отняли.

Четвёртый принцип: мы называем вещи своими именами. Присоединение Сибири к России было завоеванием, а управление ею — колониальным управлением. Так думали Ядринцев и Потанин, так пишет Форсайт, так считают многие коренные авторы. Историки советской школы предпочитали слова «освоение», «присоединение», «вхождение», «добровольное подданство». Эти слова мы будем брать в кавычки, если они описывают не то, что было на самом деле.

Завоевание не означает, что все русские были завоевателями. Крестьянин, бежавший в Сибирь от помещика, и ссыльный декабрист — не воевода. Старожилы, жившие рядом с коренными соседями веками, женившиеся на их дочерях, перенимавшие их одежду, слова и даже веру, часто сами становились частью местного мира. Эта сложность — предмет последнего раздела книги. Но сложность не отменяет главного: государство пришло в Сибирь силой, забирало её ресурсы и распоряжалось её жителями, не спрашивая их согласия. Так происходило и при царях, и при советской власти.

Пятый принцип: там, где можно, мы даём слово самим людям. Челобитным XVII века, где ненцы жалуются, что их «оставили нагими и босыми». Словам старого чукчи, который отказался креститься: он хотел «умереть по нашим обычаям, как человек». Юрию Рытхэу, Владимиру Санги, Еремею Айпину, Анне Неркаги, Алитету Немтушкину, Алексею Кулаковскому, Платону Ойунскому — писателям, которые рассказали о своих народах изнутри. Этнографам из самих коренных народов, таким как нивх Чунер Таксами.

Мы не будем пересказывать академические споры ради того, чтобы показать все мнения сразу, и не будем искать середину между тем, кто грабил, и тем, кого грабили. Где факты спорны, мы скажем, что они спорны. Где источники противоречат друг другу, мы покажем, почему. Но оценку мы выносим сами и открыто.

И последнее. Эта книга написана сибиряком для сибиряков и для всех, кому интересна Сибирь. Многие из нас носят в себе обе истории — и русскую, и коренную — по семейным преданиям, по лицу в зеркале, по фамилии бабушки. «Старая Сибирь» рассказывала одну из этих историй. «Коренная Сибирь» рассказывает другую. Только вместе они составляют правду о том, откуда мы взялись.

0.8. Чего мы хотим

Цели этой книги можно назвать коротко.

Первая — рассказать. Показать читателю, что за словами «ханты», «эвенки», «нивхи» стоят не строчки из учебника географии и не картинки в школьном атласе, а живые общества с богатой историей. У каждого из них свой язык, своя система родства, свои представления о мире, свои герои и свои трагедии. Мы хотим, чтобы после этой книги человек, услышавший слово «селькупы» или «удэгейцы», знал о них хотя бы столько же, сколько знает о французах или японцах.

Вторая — показать общество, а не только быт. Популярные книги о народах Сибири чаще всего рассказывают о чуме, нартах, бубне и узорах на одежде. Всё это важно, и мы тоже будем об этом говорить. Но нам интереснее другое: как эти люди жили вместе. Как устроен род и зачем нужна экзогамия. Кто принимал решения, если не было князя. Почему добычу делили с соседями. Как женились и разводились, как улаживали ссоры и вели войны, как заботились о стариках и сиротах. Социальные традиции народов Сибири — это опыт человечества, который пригодится далеко не только этнографам.

Третья — рассказать историю с другой стороны. В «Старой Сибири» мы смотрели на встречу двух миров из русского острога. Здесь мы смотрим на неё из стойбища. Нам важно показать, чем обернулись для коренных народов ясак, аманаты, оспа, крещение, долговая кабала, Устав 1822 года, коллективизация, интернаты, нефтепромыслы. И как они на это отвечали.

Четвёртая — бороться с предрассудками. Со словом «чукча» из анекдота. С уверенностью, что северные народы «спаивались сами». С мифом о «пустой земле» и «добровольном присоединении». С привычкой видеть в коренных сибиряках либо отсталых, либо экзотических. Предрассудки не опровергаются лозунгами. Их опровергают знания, и мы хотим дать читателю эти знания.

Пятая — поставить вопрос, который давно ждёт ответа. Кто такие коренные сибиряки? Только ли те, кого называет так закон? Или и те, кого закон не замечает: камчадалы, марковцы, русскоустьинцы, старожилы, семьи, где сошлись русские и хантыйские, якутские, бурятские прадеды? Мы не обещаем окончательного ответа, но обещаем честный разговор.

И шестая — заявить позицию. Мы считаем, что народы Сибири имеют право на свою землю, свой язык и своё самоуправление. Никакие соображения «государственной пользы», «освоения» или «прогресса» не дают права решать их судьбу без них. Что именно из этого следует для будущего, будут решать не авторы книг, а сами народы. Но условия этого решения — знание своей истории и уважение к ней соседей. Это книга в защиту этих условий.

0.9. Как устроена книга

Книга состоит из введения, пяти разделов и заключения.

Первые четыре раздела рассказывают о народах, сгруппированных по языковым семьям, о которых шла речь в пункте 0.5. Каждая глава посвящена одному народу или нескольким близким народам. Обычно она строится так: откуда пришёл народ и как он сложился; как устроено его общество — род, семья, брак, власть, собственность, взаимопомощь; во что верили и как объясняли мир; как добывали пропитание; как встретились с русскими и что было дальше; как народ живёт сегодня. Главное внимание — социальным традициям. Историю контактов с русскими в этих главах мы даём кратко, отсылая к пятому разделу.

Раздел первый. Тюркские народы: сибирские татары; алтайцы и малые народы Алтая (теленгиты, тубалары, челканцы, кумандинцы); шорцы и телеуты; хакасы и чулымцы; тувинцы; тофалары; саха (якуты); долганы.

Раздел второй. Уральские народы: ханты; манси; ненцы тундровые и лесные; селькупы; энцы; нганасаны; и общие главы об угорском и самодийском мирах.

Раздел третий. Монгольские и тунгусо-маньчжурские народы: буряты; сойоты; эвенки; эвены; нанайцы и ульчи; удэгейцы, орочи и тазы; негидальцы и ороки; амурский мир на границе с Китаем.

Раздел четвёртый. Палеоазиатские народы: кеты; юкагиры и чуванцы; чукчи; коряки и кереки; ительмены; нивхи; эскимосы и алеуты; айны.

Пятый раздел устроен иначе. Он хронологический и рассказывает о том, что произошло между коренными народами и пришельцами за четыре века: от первых походов за Урал и ясачной системы XVII века через XVIII век и Устав Сперанского, через революцию, эксперименты 1920-х годов, коллективизацию и террор 1930-х, послевоенные переселения и нефть — до движения за права коренных народов конца XX века и нашего времени. Последняя глава посвящена вопросу, поставленному в 0.3 и 0.8: кого считать коренными сибиряками, где место смешанных общностей и самих старожилов.

Разделы можно читать в любом порядке. Читатель, которого интересует история, может начать с пятого раздела и возвращаться к главам о народах. Тот, кому интересен конкретный народ, может сразу открыть его главу. Там, где сюжет уже был подробно рассказан в «Старой Сибири», мы даём его кратко и отсылаем к первой книге.

В конце книги — список литературы. В нём собраны прежде всего те работы, которые доступны читателю и которые мы можем рекомендовать для дальнейшего чтения: от классических трудов Богораза, Иохельсона и Штернберга до современных исследований и книг самих коренных авторов.

А теперь — в путь. Начнём с юга, со степей и гор, где тюркские народы Сибири жили задолго до того, как первый казак перевалил через Урал.

Раздел первый. Тюркские народы

Глава 1. Степь, которая дошла до тайги

1.1. Тюркский мир от Босфора до Лены

Есть популярная история, которую рассказывают в Якутске, Стамбуле и Казани с разными подробностями. Якут приезжает в Турцию, слышит на базаре, как считают «бир, ики, юч», и понимает: это же его «биир, икки, үс». Потом выясняется, что вода по-турецки «су», а по-якутски «уу». Молоко «сют» и «үүт», конь «ат» и «ат», камень «таш» и «таас», солнце и день «гюн» и «күн». Всё это похоже, но разговориться не получается. Якут уезжает с чувством, что нашёл дальних родственников, но так и не понял, о чём они говорят.

Этот анекдот неплохо описывает, что такое тюркский мир. Между якутом на Лене и турком на Босфоре — восемь тысяч километров, полтора тысячелетия раздельной истории, другие боги, другой скот, другие соседи. И всё же их языки — ветви одного дерева. Если собрать эти ветви вместе, получится одна из самых больших языковых семей Евразии: несколько десятков языков и около двухсот миллионов говорящих, от Балкан и Кавказа до Колымы и Таймыра.

Северный край этого мира лежит в Сибири. Якутский и долганский — самые северные тюркские языки на земле. На долганском говорят за Полярным кругом, на Таймыре, куда ни один степной кочевник никогда не пригнал бы табун. На юге Сибири, на Алтае и в Саянах, тюркский мир, наоборот, у себя дома: где-то здесь, между Алтаем, Монголией и Енисеем, по мнению большинства историков, и сложились когда-то древние тюрки.

Лингвисты делят тюркские языки на несколько групп. Схемы у разных авторов расходятся, но основные ветви таковы. Огузская ветвь — турецкий, азербайджанский, туркменский. Кыпчакская — казахский, татарский, башкирский, киргизский, а в Сибири языки сибирских татар и южных алтайцев. Карлукская — узбекский и уйгурский. Отдельно стоит чувашский: он откололся от общего ствола раньше всех и сохранил черты, которых нет у других тюркских языков.

Сибирь дала тюркскому миру свою большую ветвь. Её часто называют сибирской, или северо-восточной. В неё входят тувинский и тофаларский, хакасский, шорский, чулымский, языки северных алтайцев, а также якутский и долганский. Якутский в этой ветви — особый случай. Он так долго жил отдельно от остальных, среди тунгусов и монголов, что многие лингвисты выделяют его вместе с долганским в самостоятельную группу. В якутском много монгольских слов и тунгусских заимствований, а звуки изменились так, что узнать в нём тюркский язык может только специалист. Начальное «с» в нём выпало (турецкое «су» стало «уу», «сют» стало «үүт»), а многие гласные удлинились. Первым научно доказал тюркскую природу якутского академик Отто Бётлингк в 1851 году. До него якутский считали чем-то совершенно особенным.

Главный собиратель сибирских тюркских языков — Василий Радлов, немец на русской службе. В 1860-е годы он объездил Алтай, Саяны и Минусинскую котловину, записывал сказки и эпос и составил огромный «Опыт словаря тюркских наречий». Многие тексты, записанные Радловым, остаются единственными свидетельствами речи, которая потом исчезла.

Языковое родство — факт. Но из него часто делают выводы, которых оно не даёт. Три таких вывода стоит сразу опровергнуть.

Языковое родство — не родство крови. Среди тюркских народов Сибири есть люди, внешне очень похожие на монголов, и люди, которых на улице Тюмени не отличишь от русских. Антропологи называют Южную Сибирь «нестабильной по эпохам мозаикой» разных физических типов. Сибирские татары — одна из наименее монголоидных тюркоязычных групп Сибири, тувинцы и якуты — одни из самых монголоидных. Язык передаётся не с генами, а с речью: ребёнок говорит на языке, который слышит, а не на языке своих прапрадедов. Поэтому у тюркского языка в Сибири есть много носителей, чьи предки говорили по-самодийски, по-кетски или по-угорски. Об этом подробнее в подглавке 1.3.

Языковое родство — не один народ. Ни один из тюркских народов Сибири не называет себя «тюрками». Якуты называют себя саха. Тувинцы — тыва. Алтайцы — алтай-кижи, а их северные соседи — туба-кижи, шалганду, куманды. Хакасы, шорцы и чулымцы с давних пор называют себя «тадар», то есть «татары», хотя с поволжскими татарами у них общего не больше, чем у эвенка с маньчжуром. Слово «тюрк» когда-то было именем одного правящего рода и одной державы — Тюркского каганата, возникшего в VI веке. Тюрками потом называли себя многие, а в XIX веке учёные сделали это слово названием целой языковой семьи. Но единого тюркского народа, объединяющего саха и турок, никогда не существовало.

Языковое родство — не общая вера и не общая судьба. Сибирские татары — мусульмане, и их культура тысячей нитей связана с Бухарой и Казанью. Тувинцы — буддисты тибетской традиции, их мир обращён к Монголии и Тибету. Якуты, хакасы, шорцы, алтайцы большей частью были крещены в XVIII–XIX веках, но под православием сохранили свой мир духов, а у алтайцев в 1904 году родилась собственная религия — «белая вера», бурханизм. Одни тюрки Сибири веками жили в степи с конями и юртами, другие охотились в таёжной черни, третьи ковали железо, четвёртые пасли коров на вечной мерзлоте. Их судьбы в составе России тоже сложились по-разному: у саха и тувинцев есть свои республики, где их язык слышен на улице, а у чулымцев язык, по словам этнографов, «исчезает на глазах».

Русские, придя в Сибирь, не разбирались в тонкостях. Почти всех тюркоязычных жителей Западной и Южной Сибири они называли «татарами»: тобольские, тарские, барабинские, томские татары, но ещё и чулымские, кузнецкие, абинские, минусинские, ачинские. Кузнецкие «татары» были предками шорцев, минусинские — хакасов, ачинские — чулымцев и кызыльцев. Кочевники Алтая в русских документах XVII–XVIII веков стали «калмыками» — белыми, горными, «зенгорскими». Путаница продержалась так долго, что многие народы приняли русское имя как своё. Хакас и шорец до сих пор называет себя «тадар», и за этим стоит не забвение истории, а её поворот: имя, которое дали чужие, стало своим.

Только в XX веке, когда появились национальные районы, области и республики, каждому «татарскому» и «калмыцкому» соседству понадобилось собственное имя. Так появились хакасы (1923), шорцы (как общее имя окончательно — в 1920-е годы), ойроты, затем снова алтайцы. Как мы увидим, одни из этих имён прижились, другие нет, а некоторые народы и сегодня продолжают выбирать, как им называться.

У языкового родства есть и политическая сторона, о которой нельзя промолчать. Дважды в XX веке — в 1918 году и в середине 1930-х — в Южной Сибири возникали проекты единой тюркской республики, объединяющей алтайцев, хакасов, шорцев, а иногда и тувинцев. Первый был мечтой местной интеллигенции. Второй, скорее всего, выдумали следователи, которым понадобился «пантюркистский заговор». Московская власть относилась к таким идеям с подозрением: тюркское единство казалось ей угрозой, а «пантюркизм» стал одним из тех обвинений, за которые в 1937 году расстреливали.

Этот страх во многом определил национальную политику советского времени. Литературные языки сибирских тюрков старались развести как можно дальше друг от друга. Границы автономий рисовали так, чтобы не получилось больших образований. Самостоятельность малых групп то поддерживали, то подавляли — в зависимости от того, что в данный момент казалось безопаснее.