Черный острог. Мещерские хроники

Минут через десять лес расступился, и мы вышли к тихому, затянутому кувшинками притоку. Вода здесь стояла темная, зеркальная, а противоположный берег густо зарос плакучей ивой.

У самой кромки воды прятался небольшой, но крепко сбитый причал из серых от времени досок. Возле него, аккуратно привязанные за кованые кольца к вбитым в дно сваям, покачивались три малые плоскодонки. Длинные, выдолбленные из цельных дубовых стволов, лодки выглядели очень ненадежно!

— Ну вот и пришли, — Ненаш утер пот со лба рукавом и загремел цепями, отвязывая первую лодку. — Баб с малышней — во второй челн. Мешки грузите аккуратно, по корме ровняйте! Пора отчаливать, покуда солнце совсем не поднялось!

Он уже занес ногу над бортом, но вдруг замер, вспомнив о чем-то. Запустив широкую ладонь в свою глубокую холщовую сумку, что висела через плечо, староста покопался там и бережно достал три маленьких берестяных туеска, туго заткнутых деревянными пробками.

— И вот еще что, — Ненаш протянул их нам. — Деготь тут, моя хозяйка передала. Обмажьтесь все, до единого, покуда вглубь леса не ушли. Лица, шеи, руки — всё, что наружу торчит. От комарья здешнего спасенья нет, заживо заедят, а эта мазь хоть немного отпугнет комаров.

Открыв плотную берестяную крышку, я едва не задохнулась от резкого, тяжелого и невероятно въедливого запаха. Натуральный деготь пах густой гарью, сырой болотной землей и чем-то едким, почти химическим. Но деваться было некуда- голодное комарье окружило лодки плотной звенящей тучей. Местные заросли буквально дышали гнусом.

Наспех вымазав в этой черной вонючей субстанции руки, шею и усердно потерев лицо, я брезгливо вытерла ладони о траву и устроилась на первой лодке рядом с Ненашем. Едкая мазь сработала мгновенно — гнус испуганно кружил в паре сантиметров от кожи, но садиться на липкий деготь не решался. Путь предстоял долгий, а вопросов у меня было пруд пруди — и лодочник оставался моим единственным надежным источником информации в этом диком, незнакомом мире. Чтобы благополучно преодолеть речные капризы, Добрыню и наших подростков распределили по лодкам — помогать рулевым на носу.

— Лодки-то груженые, — негромко пояснил Ненаш, оглядывая караван. — На крутых поворотах да на коварном мелководье один человек на корме ни за что не управится. Тяжело пойдет челн. Так что в каждую посудину нужно еще помощников посадить, чтоб шестом или веслом подсоблял. Отроки твои уже взрослые, справятся.

Услышав это, Иван и Игорь гордо расправили плечи и задрали носы. Еще бы- настоящее мужское дело им доверили!

Послышался тихий всплеск- гребцы разом толкнулись длинными шестами, и три плоскодонки одна за другой плавно отошли от деревянного причала.

Речушка встретила нас дремучей, затаенной тишиной, как в старых русских сказках. Она казалась живым, заколдованным существом, уводящим наш отряд в самое сердце лесного царства. Узкое русло по берегам было стиснуто могучими замшелыми ольхами и старыми плакучими ивами. Их корявые, переплетенные кроны смыкались почти над нашими головами, превращая реку в таинственный зеленый тоннель . Яркие лучи едва пробивались сквозь этот плотный шатер, оседая на темной, зеркальной воде редкими бликами.

Местами тяжелые кроны деревьев опускались так низко к самой воде, что лодкам приходилось буквально продираться сквозь живую листву. Гибкие, зеленые ветви ракит хлестали по лицам, сухим треском ползли по головам, то и дело намертво цепляясь за волосы и норовя сорвать повойники. Женщинам во второй лодке пришлось хуже всего: Белянка, согнувшись в три погибели, укрывала собой притихшего княжича, а Домна испуганно ойкала, выпутывая седые пряди из цепких растительных лап. Ждана и вовсе растрепалась, поймав в косу ворох сухих листьев и липкую паутину. Даже мужчины в третьем челне глухо матерились сквозь зубы, то и дело закрываясь локтями от назойливых ветвей. Река словно не хотела пускать нас в свои владения, заставляя кланяться каждому дереву.

На узкой и закоряженной реке, грести было невозможно. Опытный Ненаш с сыновьями искусно отталкивались шестами от илистых берегов, песчаных откосов и скрытых под водой коряг, уверенно ведя челны вперед.

В лодках царило благоговейное, напряженное молчание — лес недобро присматривался к незваным гостям. Люди сидели вплотную, колено к колену, зажатые бортами и тюками со скарбом, без всякой возможности распрямить затекшие ноги или повернуться. Время от времени речушка становилась настолько чистой и мелкой, что казалась вылитой из хрусталя: сквозь прозрачную толщу воды был отчетливо виден каждый цветной камешек, каждая речная ракушка и длинные, изумрудные пряди водорослей, колыхавшиеся на течении. Казалось, еще секунда — и деревянное днище со скрежетом сядет на каменистую гряду, но плоскодонки лишь едва чиркали пузом по гальке и плавно скользили дальше.

Мы уходили все глубже в зеленую сказочную глушь, навстречу манящей и пугающей неизвестности.

- На берегу только твоя изба стоит? — начала я свой допрос.

— Недалеко, поприща два деревня еще есть, — лениво отозвался Ненаш, мерно поводя щестом. — Деревенька небольшая. Мы вот с сыновьями рыбачим. Рыбаки значит.

— Нам в Черном остроге много припасов понадобится, — задумчиво протянула я, прикинув аппетиты нашего отряда. — Неужто придется только купеческие караваны по реке караулить да ждать?

— Зачем ждать? Можно и в деревне кое-что прикупить. Зерна там, репы. Живем помаленьку.

— А болтать в деревне не будут? — я обеспокоенно обернулась на идущие следом лодки. — Донесут княжьим людям, не ровен час.

Ненаш усмехнулся, и в его глазах промелькнула чисто разбойничья хитринка:

— За языки не бойся, княгиня. Болтливые у нас в глуши долго не живут. Лес вокруг большой, топкий… пропал человек, да и ищи свищи.

— Неужто к Черному острогу только по реке путь? — продолжила я расспрашивать, всматриваясь в плотную стену леса. — И нет поблизости никаких других поселений или больших городов?

— Отчего нет? Поселения есть, — Ненаш кивнул в сторону дремучей чащи. — Мещерцы там живут, племя лесное, дикое. Чтобы их тайными тропами пройти, живым остаться да товар пронести, еще договориться надобно. Хитрый народ, чужаков не жалуют. А город… город тоже есть. По лесу дня два пути, коли напрямую через чащобу пробиваться. Да только если заветных путей-дорожек не знать, нипочем не пройдешь. В черных болотах сгинешь, трясина даже костей не вернет.

— А с мещерцами этими как ладить? Как договориться, если нужда прижмет?

Лукавая речушка делал крутой поворот. Ненаш вдруг замер, шумно выдохнул и прикрикнул на нос лодки, где зазевался Иван:

— Заноси корму! Куды смотришь, отрок блудливый? Правее бери, не ровен час посадим лодку на корягу!

Лодка послушно, словно живая рыба, повернула, аккуратно обходя черную, склизкую спину топляка, затаившегося на дне. Наведя челн на струю, рыбак сердито повернулся ко мне и почесал затылок:

— Ох, княгиня, у меня от твоих расспросов уже язык во рту как колокол болтается! Устал отвечать.

— Не серчай, Ненаш, — мягко произнесла я. —Я не от праздности. Я ведь в совершенно незнакомое место еду. Мне кровь из носу надо знать, кто у нас в соседях числится, чем эти люди дышат и как с ними ладить, чтоб до зимы головы не лишиться.

Рыбак замолчал. Он посмотрел на меня долго, пристально, и в его суровом взгляде проступило неожиданное, почти отцовское сожаление.

— Смышленая ты баба для своих лет, — тихо покачал он головой, и голос его смягчился. — Гляжу на тебя — ты ведь едва старше моего первенца будешь. Совсем девка еще, а отправили тебя с малым дитятей в такую глухомань, на съедение лешакам. Корабельники разное болтали… Говорят, мужа ты своего, князя, лютым зельем отравила. Оттого и сослали.

— Не травила я никого, Ненаш, — твердо отрезала я, глядя на темную речную воду. — Злые языки то болтают, чтоб чужой грех прикрыть. Многим моя ссылка выгодна была- место освобождали, от княжича избавиться хотели. Но ничего. Руки-ноги у нас есть, головы на плечах тоже, да и товарищи со мной верные, не предадут. Выживем. Ты мне лучше про мещерцев расскажи, чем они опасны?

Ненаш снова взялся за шест, выровнял лодку на быстрине и заговорил тише, косясь на прибрежные кусты, словно само лесное эхо могло его выдать:

— Народ они не славянский. Живут родами, в глухих лесных весях, пашни почитай не знают — всё больше охотой, бортничеством да рыбой промышляют. Стрелки из лука такие, что белке в глаз бьют, не целясь. Зверьё лесное понимают, аки братьев родных.

Рыбак задумался ненадолго и продолжил:

— Злые они, коли чужака на своей тропе встретят без спросу. Грабить не ограбят, а стрелу меж лопаток пустят — и весь сказ. Лес у них весь поделен: это их угодья ловчие, есть священная роща, куда и ступать-то право имеет только их волхв. Шаг не туда сделаешь — для них это святотатство, за него кровью платят.

— А как же ты с ними договариваешься, раз они такие лютые? — спросила я, стараясь запомнить каждое слово.

Ненаш довольно хмыкнул.

— Тебе, княгиня, к ним соваться неча. Если нужда прижмет — через меня ломись. Я их вождя знаю. Подарок ему добрый зашлем: топор добрый или котелок медный, тогда можно будет разговор вести. А без спросу — не смей. Мои отроки туда носа не кажут, и вам закажу.

Он замолчал, внимательно вглядываясь в речную излучину впереди, где русло становилось совсем узким.

— Берегись! Головы пригните! — глухо донеслось с носа первой лодки.

Зеленый коридор над речушкой сузился настолько, что ветки старых ракит и хлесткий ивняк поползли прямо по бортам. Нависающие сучья цеплялись за одежду, царапали плечи и с сухим треском норовили ухватить за волосы. Едва проплыли узкий участок, я снова повернулась в старосте

-Так ведь Черный острог, куда меня сослали, почти на самом болоте стоит, — нахмурилась я, вспомнив скудные описания своей будущей обители. — Выходит, мещеряки от него далеко живут? Болота-то они не любят?

Ненаш согласно кивнул, уверенно налегая на шест:

— Твоя правда, княгиня. В самой трясине, на гнилом мху, даже дикарь жить не станет — там только кикиморы плодятся да лихорадка-трясуница гнездится. Сами веси их дальше сидят, на сухих лесных увалах да по боровым холмам, верстах в десяти-пятнадцати от твоего острога. Но ты не думай, что болото вас от них спасет.

Он притормозил лодку шестом, обходя очередную корягу, и продолжил тише:

— Острог твой на мысу стоит, а вокруг него — Мшара, черное болото. Но мещеряки все тайные тропы сквозь гати знают. Они по топи ходят на особой обуви - плетенной из ивовых прутьев, аки птицы по воде реют. Охотничьи их угодья как раз к Мшаре и спускаются — они туда за клюквой ходят, да лося бьют, когда тот в жару в гнилую воду лезет от гнуса спасаться. Так что столкнуться с ними можете.

Я задумчиво прикусила губу, глядя на проплывающие мимо берега, которые становились все более низкими и мшистыми. Значит, Черный острог — это не просто глухая изоляция, это пограничный узел между славянским миром и диким лесным племенем.

— Только вот беда приключилась, — глухо продолжил Ненаш, хмуро глядя в костер. — Как Чернобог землю тряс, так реку-то завалило. Вода из русла вышла и по лесам пошла. С каждым днем чащу всё сильнее затапливает. Лес гибнет, зверь уходит. Лесной народ от болот спасается, бросая обжитые места. Охоты нет, беднеет род.

Я задумалась. Землю тряс? Реку завалило? Ладно потом разберемся кто кого тряс и зачем завалил. Сейчас самый главный вопрос на повестке дня - выживание.

Лодки шли без перерыва. Ненаш на корме работал шестом мерно, размашисто словно у него внутри завели вечный часовой механизм. Рыбак явно торопился поскорее доставить нас до места. Его можно было понять: световой день пролетает быстро, а нам после реки еще предстояло тащиться по суше, обустраивать хоть какой-то лагерь, да и самому Ненашу с сыновьями нужно было успеть вернуться домой до темноты.

Мы плыли несколько часов. Солнце давно перевалило за полдень, а таинственный лесной тоннель казался бесконечным. Сказать, что я устала — не сказать ничего. В тесном деревянном чреве плоскодонки мы сидели спрессованные, словно соленые огурцы в бочке, без малейшей возможности размять затекшие суставы, выпрямить спину или хотя бы просто вытянуть ноги. Задница от деревянного дна давно занемела, поясницу ломило так, будто по ней прошлись обухом, а колени противно ныли. Самым же мучительным было то, что из-за спешки мы не делали остановок. Из песни слов не выкинешь: в туалет, пардон, в кустики, тут было элементарно не отойти.

«И как только дети всё это терпят?» — с искренним изумлением и жалостью подумала я, косясь на идущую впереди «семейную» лодку.

Трёхлетние княжич и второй малец проявили какую-то невероятную, чисто спартанскую выносливость. Изнеженные современные дети в моем веке за первый час такой поездки бились бы в судорогах, а эти дети Древней Руси сидели тихо, как мышата. Белянка и Дарина умудрялись удерживать их на коленях, то тихонько напевая старинные убаюкивающие попевки, то показывая на плывущих мимо речных жуков. Малыши только сонно хлопали глазами, и безропотно сносили все тяготы пути. Настоящие дети своего сурового времени.

Ненаш молчал, но его хмурый взгляд то и дело останавливался на мне. Было видно, что рыбака мучает какой-то важный вопрос. Наконец он не выдержал и глухо спросил:

— Одно мне покоя не дает, княгиня... Ты баба с умом, сильная, красавица писаная. И дитятко при тебе — княжьего рода, наследник. Как же так вышло, что родной отец за тебя не заступился? Неужели отцовское сердце не дрогнуло, когда тебя, нагим почетом, в эту мокрую могилу ссылали?

Я горько усмехнулась и ответила не сразу, глядя, как темная болотная вода лениво лижет борт плоскодонки. В груди привычно кольнула чужая, доставшаяся мне в наследство обида прежней хозяйки этого тела.

— Отрекся отец от ненужной дочери, Ненаш, — тихо произнесла я, поднимая на него взгляд. — Сразу отрекся, как только туча над моей головой сгустилась. Не выгодно ему за меня заступаться.

— Как так — не выгодно? — искренне удивился староста, насупив густые брови. — Дочь ведь. Родная кровь.

— Отец мой — человек расчетливый, он каждым своим дитятей, как товаром на торгу, вертит, — я пожала плечами, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски дрожал. — Когда меня за князя замуж отдавали, ему союз нужен был для речной торговли. Черный острог — это ведь он в качестве приданого за мной отдал, гиблые земли с рук сбыл, да еще и с выгодой. А когда мужа моего не стало, и меня в его кончине обвинили, я отцу не нужна оказалась. Зачем ему дочь-вдова? Да еще и земли эти обратно принимать надобно! Заступиться за меня — это значит открыто против Святогора идти. Зачем ему это? Ради дочери дружину поднимать, под стрелы парней вести да торговлю по реке терять?

Я сглотнула вставший в горле горький ком и добавила жестче:

— Для него я теперь — порченый товар. Обуза. Вреда от меня больше, чем пользы. Если бы он меня к себе принял, на весь его род легло бы пятно. А так... сослали с глаз долой, обратно в Черный острог, и взятки гладки. Нет у него больше дочери. Забыли.

Ненаш долго молчал, переваривая мои слова. Он сердито потеребил седеющую бороду, поглядывая в сторону темного леса, а потом тяжело вздохнул:

— М-да... Высокие хоромы, а гнили в них больше, чем в нашем болоте. У нас в деревне, коли на девку напраслину возведут, отец за рогатину берется да идет на обидчика, честь семьи отстаивать перед всем миром. А у вас, у князей, всё золото да выгода... Тьфу.

Он смерил меня долгим, внимательным взглядом — теперь в нем не осталось и тени прежнего подозрения. Напротив, суровое лицо рыбака разгладилось.

— Ну и ладно, княгиня. Не тужи, — твердо произнес он, и в его голосе проступила неожиданная сила. — Раз отец отрекся — значит, сама себе хозяйкой будешь. Здесь, на Мшаре, до княжьих законов далеко, а до отцовского торга — еще дальше. Руки-ноги есть, а земля эта, хоть и суровая, но сильных любит. Выдюжишь.

Он снова тяжело, со свистом вздохнул и отвел глаза в сторону.

— Была и у меня доченька, — тихо, почти шепотом обронил он, и его широкие плечи как-то ссутулились. — Да только и года на свете не прожила. Прибрал её лесной царь, огневица сгубила в суровую зиму. Вот так-то... Была бы сейчас красавица, как ты, матери первая помощница, мне и братьям- отрада.

Больше Ненаш не проронил ни слова.

Речушка тем временем сужалась еще сильнее, а вода в ней стала совсем желтой, болотной. Наше водное путешествие явно подходило к концу. Наконец первая плоскодонка с глухим, мягким толчком ткнулась носом в зыбкую береговую кромку.

- Ну вот и причалили, — Ненаш утер рукавом лоб и хмуро глянул в глубь чащи. — Дальше, княгиня, лодкам ходу нет. Протока совсем иссякла, в мох ушла. Теперь только пешком. Тут через бор до Черного острога еще поприща два ходу будет.

Я мысленно охнула. Два поприща- почти два километра - по дикому, нехоженому лесу. После многочасового сидения в тесной плоскодонке, когда ноги превратились в бесчувственные колоды, такое расстояние казалось бесконечным. А ведь у нас с собой маленькие дети, тяжеленые мешки с припасами и незрячий старик!

Плоскодонки быстро вытянули на берег. Ненаш бросил цепь и в упор посмотрел на сыновей.

— Ну! Чего застыли? За топоры! — зычно прикрикнул рыбак. — Рубите молодняк на копылья, надо ладить волокуши. На своём горбу мы эти мешки через чащобу до заката не допрём!

Парни, обрадовавшись возможности размяться, быстро схватили инструмент и скрылись в лесу. Застучали топоры, оглашая вековую тишину звонким эхом. Ненаш лично взялся за нож и принялся резать гибкие ивовые прутья, чтобы связывать слеги. Прошло совсем немного времени, и на траве появились две крепкие лесные волокуши — простые треугольные рамы из длинных жердей, которые должны были тащиться хвостами по земле. Мужчины устроили груз на двух волокушах и взялись за оглобли. Женщины привязали за спинами узлы полегче с мягким скарбом и личными вещами. Ванька и Игорь посадили на загривки детей. Любава взяла за руку Еремея

— Ну, Чуры, помогайте! — выдохнул Ненаш.

Тяжелые березовые жерди со скрипом и шуршанием поползли по палой хвое, глубоко врезаясь в мокрую лесную землю. Наш маленький отряд медленно двинулся вглубь чащи. Идти по глухому бору с грузом было сущим адом: волокуши то и дело застревали между выпирающими вековыми корнями и вязли в мшистых колдобинах, и парням приходилось с хриплой руганью и поминанием местных лешаков , перетаскивать их на плечах.

Два поприща показались мне вечностью. Но когда силы уже окончательно иссякли, вековые ели впереди наконец расступились.

Впереди показался невысокий холм, густо заросший молодыми деревцами. За их ветками виднелись почерневшие от времени и сырости зубья низкого, едва ли выше человеческого роста, частокола. Единственная уцелевшая створка узких ворот уныло висела на одной ржавой кованой петле, со скрипом раскачиваясь от порывов ветра.

Чуть позади сиротливо высился полуразрушенный остов деревянной башни — старой крепостной вежи. Ненаш уверенно повел наш маленький отряд прямиком через повалившийся створ внутрь острога. Но здесь, за стенами, зрелище оказалось еще более гнетущим.

Возле покосившегося частокола среди буйных кустарников уныло горбились поросшие бурьяном холмики, больше похожие на старые могильники. Слева сквозь ветки деревьев зловеще чернел длинный, приземистый амбар для припасов. Его односкатная кровля давно просела под собственной тяжестью.

Двор заполонили молодые тонкие березки и колючий кустарник, превращая бывшую крепость в дикую лесную чащу.

Жилых строений уцелело всего два. Первое — совсем крошечная, слепая избушка-одноклетка, срубленная на скорую руку из тонкого сосняка. Её низкая, почерневшая дверь намертво вросла в сырую грязь, словно уходя под землю. Чуть поодаль высилась вторая изба — заметно просторнее и основательнее. Её узкие волоковые окошки зловеще зияли непроглядной внутренней чернотой.

Возле большой избы Ненаш остановился:

— Ну вот он, твой новый удел, княгиня. Черный острог, как есть. Место, прямо скажу, не для пиров. Мешки мы вам до самых ворот дотащили, а дальше уж сами обустраивайтесь. Нам с парнями до темна надо успеть к лодкам вернуться да приток пройти, покуда туман реку не накрыл. Следующим заходом оставшееся добро привезем и Ратмира твоего доставим. Ежели у него такое желание будет- тебе служить.

— Помню, Ненаш. Спасибо тебе и твоей хозяйке, — я благодарно кивнула рыбаку, понимая, что без его помощи мы бы точно остались в этом лесу ночевать.

Я сглотнула вставший в горле комок, и повернулась к испуганно замершему отряду:

— Ну что встали? Руки-ноги есть, голова на плечах тоже. Идем обживать новые хоромы!

Глава 7

Дверь самой большой избы ни в какую не хотела открываться и Добрыне пришлось со всей силы навалиться плечом на упрямый створ, чтобы сдвинуть его с места. Наконец дверь с натужным скрежетом поддалась, впустив внутрь вечерний свет. В нос сразу ударил тяжёлый запах сырого, заброшенного помещения. Пригнувшись, чтобы не расшибить лоб о низкую притолоку, я шагнула в полумрак и замерла, давая глазам привыкнуть к темноте. Окон в моем понимании здесь не было совсем — только небольшие волоковые оконца, наглухо закрытые досками. Небольшие сени вели в единственную жилую клеть- комнату, где в углу, напоминая панцирь огромной черепахи, громоздилась печь-каменка- разномастные речные булыжники скрепленные глиной. Я подняла руку и провела пальцами по грубым плахам низкого потолка — кончики пальцев тут же потемнели от сажи.

Рядом с каменкой темнел тяжёлый сундук. Вдоль стен тянулись широкие, почерневшие от сырости лавки, а посреди комнаты расположился массивный стол, сколоченный из толстых плах. На нём сиротливо стояло забытое деревянное блюдо, покрытое черной плесенью. На полу, в сгнившей соломе, валялся стоптанный лапоть и обрывок лыковой верёвки.

В углу, напротив печи, под самым потолком, торчал шесток, затянутый густой, жирной паутиной

Сквозь паутину и копоть на нас зло смотрел небольшой, вырезанный из дубового сучка идол. Время и дым курной избы сделали дерево совершенно черным. Мастер, ваявший его много лет назад, лишь схематично наметил черты: плоский лоб, суровую полосу рта и длинную бороду. Глаза чура — две глубокие, выжженные угольком ямки — казалось, укоризненно и слепо глядели на незваных гостей из своего пыльного заточения. Хранитель, брошенный собственным родом.

Домна, разглядев в полумраке темный лик забытого божка, испуганно ахнула и чуть не выронила из рук узелок. Она торопливо прижала ладонь к груди и зашептала, пятясь к выходу:

— Батюшка Чур... Живой. Оставили тебя, сироту... Не гневайся, дедушко, мы с миром пришли! Надо же… бежали прежние хозяева со страху, куда глаза глядят. Даже Чура бросили! Знать и правда проклятое место!

Лучше бы они забрали с собой своего "деда". По мне, так выглядел этот божок очень даже жутко, особенно эти пустые выжженые глазницы. Б-р-рр!

В избе повисло могильное молчание. Первой не выдержала Домна.

— Ой! Собаки на княжьем дворе лучше живут! — она в отчаянии схватилась за голову.

Стала подвывать и Дарина. Её сынишка, испугавшись, заплакал вслед за матерью. Еще немного, и в избе началась бы повальная истерика.

— А ну, тихо! — прикрикнула я. — Ишь, собакам позавидовали. Собака от хозяина зависит — захочет хозяин, накормит, а захочет, так и удавит! А мы люди, у нас своя воля.

— Так как нам тут жить-то? — мрачно спросил Добрыня, оглядывая черные стены.

— Или у нас рук нет? – жестко пресекла я стенания. - Наладим жилье! Прежде всего прибраться надо. Заслонки с окон долой, пусть проветривается. Пол вымести, лавки и стол вымыть дочиста! Ванька, Игорь — живо дров наколоть, вон молодые деревца кругом в остроге растут. И веников наломайте.

— А воду-то где брать? — спросила Зарина.

— Поискать надо, в остроге колодец должен быть. Домна, распоряжайся бабами, на вас уборка. Добрыня, печь осмотри — можно ли топить. Белянка, за детьми гляди, умаялись они с дороги. А я пойду колодец искать.

Я выскользнула наружу. Будем надеяться, что в остроге колодец есть. Мещера- край рек и озер - с водой не должно быть проблем. Насколько я помнила, исторически колодцы всегда старались копать в самом центре поселения. Наша изба — самая большая в остроге. Наверное, здесь жил смотритель или местный начальник, а его жилище тоже обязано быть в центре. Значит, и воду нужно искать где-то рядом.

Весь двор густо зарос бурьяном в человеческий рост. Ноги то и дело путались в цепких сухих стеблях. Приходилось идти очень аккуратно: моя обувь — какие-то нелепые, несуразные туфли из мягкой кожи, в которых прежняя княгиня щеголяла по терему, — после похода сквозь чащу окончательно пришла в негодность. Кожа насквозь промокла, потеряла форму и теперь расползалась прямо по швам. Острые былья так и норовили вонзиться в беззащитные ступни.