Черный острог. Мещерские хроники

Возглавлял процессию десятник Деян. Остановившись в паре шагов от поваленного ствола, на котором я сидела, он нагло осклабился прямо мне в лицо:

— Здрава будь, княгиня!

- Охальник!- прикрикнула Домна. – Шлем долой перед княгиней!

Войны дружно загоготали. Деян ухмыльнулся еще шире.

— Уж не гневайся, почтенная! Забыли мы, одичали в походах! Князь Святогор наш — муж щедрый да великодушный. Не захотел он отпускать тебя без верного двора и княжьего дара. Принимай челядь свою да припасы богатые! Будешь теперь в мшарах великим княжеством править!

По кивку Деяна гридни принялись силой толкать к моим ногам приведенных оборванцев. Первым на землю грянулся колодник. Его шея и запястья были намертво зажаты в тяжелую дубовую колодку. Лишенный возможности выставить руки, мужчина рухнул на песок плашмя и глухо зашипел от боли. Сквозь дыры грязной, рваной рубахи проступали воспаленные, налившиеся кровью рубцы от кнута. В его серых от грязи, всклокоченных волосах торчала солома. За ним, споткнувшись, упала изможденная женщина в грязной оборванной одежде. За ее юбку мертвой хваткой цеплялся чумазый ребенок лет трех. Женщина обняла колодника и завыла в голос.

Следом гридни выволокли высокого, худого, старика с грязной повязкой на глазах. Мужчина шел спотыкаясь, беспомощно шаркая ногами по речному песку и крепко держась за руку поводыря.

— Гляди, княгиня, знатного плотника тебе от сердца оторвали! — издевался десятник. — Правда теперь он горазд разве что лешакам посохи тесать, и то, если внучок глазами поработает. Встречай умельцев!

Потом на песок упала, закрывая лицо грязными руками, коротко остриженная молодая женщина- распоясанная, в разорванной рубахе. За ней, выпихнули еще одну женщину, чья шея и руки были покрыты страшными багровыми коростами.

Домна увидев несчастную тут же испуганно закрыла собой маленького княжича, закричав:

— Не подходи, шелудивая! Сгинь, не то заешь дитятко!

Потом к моим ногам упал худой, как жердь, с загноившимся подбитым глазом, еще один подросток. Замыкала эту скорбную вереницу пожилая сутулая женщина в залатанной серой рубахе. Она лишь безропотно сжалась в комок под глумливыми взглядами ратников и зашлась в долгом натужном кашле

- А вот и дары тебе княжеские! — расхохотался Деян, сделав знак своим людям.

Двое дружинников выволокли вперед и со стуком бросили два тяжелых, окованных ржавым железом сундука и рогожный узел

— Железо хозяйственное, чтоб терем себе в мшарах возвела!

На песок полетели «щедрые припасы» — четыре мешка и пузатая корчага.

— Вот тебе и свита, и девки сенные, и припасы! — Властвуй над ними в своих болотах, светлая княгиня! Строй грады, корми воинство свое, да предводителем у них будь!

Деян отвесил шутовской поклон и уставился на меня маленькими колючими глазками. Гридни чуть не приседали от хохота. Я сидела на бревне, выпрямив спину чинно сложив руки на коленях и вскинув голову, стараясь не морщится от тошнотворного запаха грязных тел и гниющих ран. Ледяным взглядом посмотрела в глаза десятнику и властно махнула рукой. Деян мгновенно оборвал смех. До него дошло: вывести меня из себя не удалось и его, грозного воина, мановением руки отправляют прочь, как низкого раба. Лицо десятника потемнело от злости. Он грязно сплюнул на песок, резко развернулся на пятках и зашагал прочь к лодкам, уводя за собой притихших приспешников.

Я молча смотрела, как гридни и матросы снова садятся в плоскодонки и гребут обратно, к трем качающимся на глубине ладьям, чтобы продолжить свой путь по Оке. Тяжелые корабли медленно развернулись по течению, и стали стремительно уменьшаться, пока окончательно не растворились в наползающих сумерках.

Домна так и стояла как орлица, закрывая собой княжича. На земле корчился от боли колодник. Рядом с ним сидела женщина с маленьким ребенком. Слепой старик с поводырем, избытый подросток и пожилая больная женщина. М-да. Хороша свита.

Я подошла к колоднику, внимательно осмотрела колодки – они были туго стянуты кожаными ремешками. Надо быстрей освободить его, несчастный испытывает невероятную боль.

- Нужен нож, есть нож?- Спросила я Домну.

Та только покачала головой.

Я кинулась к подаренному князем сундуку, открыла тяжелую крышку. Внутри оказалась груда ржавого железа! Повернулась к подростку с подбитым глазом:

- Как зовут?- Строго спросила я.

- Ванька.

- Помоги разобрать железо, быстро!

Тот подскочил и стал выбирать из сундука рухлядь. Очень скоро мы нашли ржавый нож с костяной ручкой.

Я потрогала широкое лезвие, туповат конечно, но другого-то нет.

- Иди разрежь веревки на колодках!- Велела я.

- Домна, нужно найти накидку для нее или целую рубаху. - Я кивнула на полуголую бритую женщину.

- Вот еще! Это ж блудня! До свадьбы с мужчиной спуталась!

- А мужчину, с которым она спуталась, наказали?

- Вестимо нет! - Удивилась Домна- За такое мужиков не наказывают. Удаль молодецкая- позор девичий.

- Миром правят мужчины, а позор несут на свои плечах женщины?- Я вскинула бровь.- А ты знаешь, по своей ли воле она так поступила? Прекрати перечить и делай что велено!

Домна поджала губы, открыла крышку нашего сундука и стала перебирать содержимое.

- У тебя и так одежи мало!- Ворчала она себе под нос. - Княжеское добро раздавать всяким…

- Домна!- прикрикнула я.

- Вот, нашла!- нянька сердито вытащила рубаху и темную накидку.- И платок! Голова стриженная- прикрыть надо. Срам-то какой!

Она повернулась к женщине и, сдвинув брови, строго сказала:

- На вот, княгиня жалует. Прикрой стыд!

Бедняжка всхлипнув поклонилась и, схватив одежду побежала, к ближайшим кустам.

Ванька тем временем с большим трудом, но всё же перепилил прочные кожаные путы на колодках. Несчастный узник, содрогаясь от боли, попытался распрямить затекшие, синие руки. Я подошла ближе, разглядывая женщину, которая преданно прильнула к освобожденному узнику.

- Жена?

- Дарина я, государыня, а это муж Добрыня.

— Растирай ему руки, — скомандовала я, указывая на онемевшие предплечья мужчины. — Давай, хорошо растирай, с силой. Налегай так, будто грязный нагар с котла чистишь!

Дарина удивленно посмотрела на меня своими заплаканными глазами, но послушно закивала и принялась рьяно тереть мужу руки.

Седого плотника и пожилую женщину усадила на наш сундук. Срочной помощи им не требовалось. Я решила подойти и осмотреть несчастную, чье тело было покрыто язвами — она робко, затравленно стояла в стороне от остальных. Но стоило мне сделать шаг, как наперерез с криком вскинулась Домна:

— Куда ты, Иринушка, не подходи! Заразная она, проклятая! Прогнать её надо от греха подальше, покуда нас всех не погубила!

Несчастная женщина при этих словах окончательно сжалась в комок, готовая разрыдаться. Я проигнорировала панику няньки.

— Как зовут? — спокойно спросила я.

— Ждана, государыня, — едва слышно прошептала та, пятясь назад и пряча руки. — Не подходите... Заразная я.

— Вытяни руки и закатай рукава, — ровным, не терпящим возражений тоном велела я. — И шею покажи. Живее.

Ждана подчинилась. Шея, запястья и босые ступни несчастной были покрыты страшными, потрескавшимися багровыми коростами, изломы которых сочились сукровицей.

Внимательно рассмотрела красные пятна и расчесанные язвы: некоторые покрыты коркой, из других сочился гной. Чесотка! Святогор подкинул мне настоящую биологическую бомбу. Чесотка очень заразна и в походных условиях распространяется как пожар.

- Ждана, тебя можно вылечить, но нужно время. Пока не подходи близко к здоровым, иначе все заболеют.

- Как прикажешь, княгиня- пролепетала несчастная.

- Как тебя зовут- я повернулась к поводырю

- Игорь, пресветлая,- подросток поклонился- а это дед мой, Еремей

- Иван, Игорь- помогите с мешками, надо посмотреть, чем нас князь пожаловал, какими дарами. Добрыня – ходить можешь?

Бывший колодник встал с песка, пятерней пригладил грязную копну волос и пробасил:

- Говори, что делать.

- Дрова нужны для костра

- Так мы сейчас быстренько плавунов насобираем!- Засуетилась его жена.

Домна смирилась с неизбежным, перестала напоминать взъерошенную наседку и принялась за дело. Мальчишки развязывали мешки, а Домна внимательно осматривала содержимое

- Целый мешок сухарей- Домна помяла в пухлых пальцах один сухарик, понюхала - вот ведь, тать! Мышами порченные! Несколько мешков с ячменем и еще репа! Годное только зерно да репа, остальное выкинуть! Да вот целый котелок в сундуке есть. Помыть только надо.

Вернулась остриженная женщина. Она успела не только переодеться в рубаху и накидку, но и помыться в реке. Хрупкая фигурка, чистое, бледное лицо — совсем еще девчонка. Голова аккуратно повязана темным платком. Она уже не напоминала затравленного зверька, взгляд стал осмысленным, и в серых глазищах больше не плескался ужас. Она уверенно подошла ко мне и бухнулась на колени:

-Зовут меня Зарина. Голова моя отныне твоя, княгиня. Жива буду — тебе послужу, умирать стану — за тебя лягу.

Так, это что клятва верности? Вслед за Зариной на колени повалились и остальные:

— И наши головы твои, княгиня! Живы будем — послужим, умирать станем — за тебя ляжем!

У меня от страха ноги подкосились. Мама дорогая, что мне с ними делать?! Мне самой нянька нужна, я в этом мире ничего не знаю! А тут еще отвечай за такую ораву! И когда я так нагрешить успела? И что делать? Так, спокойно, спокойно. Решаем проблемы по мере поступления. Сначала осмотреть больных стариков, устроить ужин и заставить моих верных подданных помыться, а то меня стошнит. Напустив на себя как можно более царственный и неприступный вид, я заставила одеревеневшие ноги сделать шаг вперед. Медленно, как в замедленной съемке, я протянула руки ладонями вверх к замершей толпе — где-то в кино видела, что правители делают именно так.

— Я слышу вас, — мой голос прозвучал на удивление твердо, хоть сердце и готово было выпрыгнуть из груди. — Клятву вашу принимаю. С этого часа вы — мои люди, а я — ваша защита. Встаньте.

Ага, конечно, меня бы кто защитил! Ладно, как там в сказках говорят? Утро вечера мудренее? Да и есть жуть как хочется.

Домна смотрела на меня, широко распахнув глаза, — да что там, от удивления она даже рот раскрыла. Что это с ней?

— Домна! Ты чего на меня так смотришь? У меня что, лицо позеленело?

— Да другая ты стала, — Домна покачала головой. — Будто ты — это уже не ты.

— Это у тебя от голода такие мысли в голову лезут. Займись-ка лучше ужином. Надо костер распалить да на ночлег устроиться. Дети вон едва живые.

Я только сейчас обратила внимание, что ни княжич, ни другой малыш не издали ни звука. Глеб так и сидел, вцепившись в Белянку, а второй мальчик не отходил от матери ни на шаг. Да, в этой эпохе послушание — основа выживания. И впитывают это правило с самым первым молоком.

- Всем надо помыться, — распорядилась я, оглядывая чумазых попутчиков. — Домна, в сундуке нет ничего для мытья?

— Да откуда ж? — удивилась нянька. — Золу надо вскипятить — вот тебе и щёлок. Справно всё отмоет, и вшицу погонит. Вон, чутка подальше на берегу кто-то старый костер жег, там чистая зола есть. Сейчас всё сделаю, только плавуна натаскаем.

Пока Домна возилась у костра, я подошла к плотнику.

— Мастер, давно у тебя с глазами беда?

— Да вот как Святогор пришел, так его гридни мне веки и порезали ножами.

— А за что? Какое зло ты им сделал?

Тут его внук, худощавый подросток лет шестнадцати, громко захлюпал носом и закрыл лицо грязными руками:

— Это моя вина, пресветлая княгиня! Моя! Если бы не я... Дедушка из-за меня под нож пошел!

Еремей хмуро повел рукой, нащупал ладонью голову внука и властно прижал паренька к своему боку, заставляя замолчать. Но того уже было не остановить, слезы душили его:

— Дедушка для Святогора пиршественное кресло из мореного дуба резал. Тяжелое, резное! А я... я с разметкой накосячил, опорную балку не там подпилил. На пиру под Святогором то кресло с треском и рухнуло, прямо перед гостями заморскими! Князь в ярость пришел, закричал, что это порча и покушение на его жизнь. Дедушка вперед меня вышагнул, сказал, что сам старый стал, глаза не видят, вот и ошибся... Всю вину на себя взял, чтобы меня, дурака, гридни на месте не забили!

Игорь зарыдал в голос. А Еремей лишь молча гладил внука по взъерошенным волосам своей широкой, мозолистой рукой.

Где-то в обморок упали нежные зумеры, ловящие панические атаки от токсичного фидбэка в чатах. Местный менеджмент решал проблемы по-другому - более радикально. Какие же дикари!

Я осторожно размотала грязную повязку и внимательно осмотрела веки старика: они опухли, раны гноились. Насколько сильно повреждены глаза, не разобрать. Я судорожно думала, чем можно помочь в наших-то условиях. Может, сделать совсем слабый раствор щелока? Промыть только веки, не задевая слизистую… Нет, стоп. Какая зола в гноящиеся раны?! Щелочь же размягчит воспаленную кожу, и инфекция полыхнет с новой силой, дед вообще без глаз останется. Сюда нужно что-то мягкое, антисептическое и вяжущее.

— Игорь, хватить реветь! — обратилась я к внуку. — Берись за дело! Беги к лесу, найди мне коры ивы и хвои надо еловой. Потом посмотри в сундуке, вроде там еще маленький котелок был. Вскипяти воду!

Кора ивы - это сильное обезболивающее и противовоспалительное, хвоя- природный антисептик. Это лучшее, что мог предложить мне местный дремучий лес. Остудим, бережно смоем гной, снимем отек. Главное, чтобы заражение не пошло дальше, иначе старика мы потеряем. Подросток коротко кивнул, словно норовистый пони, и бросился выполнять поручение.

Последней я осмотрела пожилую женщину. Любава — так её звали — много лет работала прачкой, «портомоей», как она сама выразилась.

— Да я старалась, — хрипела она, — очень. Я сильная, огромные тюки с одеждой таскала. Зимой в проруби полоскала, дольше всех могла выдержать. И щёлока не боюсь.

Она протянула ко мне багровые, со следами химических ожогов ладони с узловатыми, скрюченными пальцами.

— Но вот беда, занедужила я, месяц с лихоманкой провалялась. А потом кашель стал донимать… Умоляла оставить меня при княжеском тереме. В ногах валялась. Я ведь и шить могу. Простые рубахи да порты. Да только не услышал Святогор мои мольбы. Хоть бы помереть скорее, нет сил терпеть!

Её снова стал душить надсадный кашель. Дыхание у Любавы было тяжёлым, хриплым. А лет ей всего-то оказалось сорок. Вернее, зим — в это время возраст измеряли зимами. Оставалось надеяться, что это не туберкулёз, а застарелый хронический бронхит.

Я осторожно потрогала её лоб — горячий. Ещё и температура. Единственное, чем можно облегчить её состояние, — тот же отвар из коры ивы и еловых иголок. Он и температуру собьёт, и дыхание облегчит.

Домна вскипятила воду с золой и я заставила всех хоть немного помыться в реке — не начисто, конечно, но чтобы запах отбить. Я сама уже вся чесалась от грязи, и когда нашла укромное, со всех сторон заросшее камышом местечко, с удовольствием искупалась. Домна протянула мне чистую рубаху:

— Вот, последняя. Ты всё своё добро раздала!

Ждану снабдили не только раствором щёлока но и небольшим туеском дёгтя. За дёготь Домна устроила настоящую войну. Она прижала туесок к пышной груди:

— Не отдам! Ни за что не отдам дёготь какой-то шелудивой! Не бывать этому!

— Домна, — терпеливо сказала я, — если чесотку не лечить, мы скоро все заразимся.

— Пусть уходит! В лес, от людей подальше! От комаров чем спасаться будем?

Не знаю, то ли ей стало жалко Ждану, то ли она просто устала после трудного плавания, но Домна как-то вдруг поникла и протянула мне туесок:

— Вот, всё равно по-своему сделаешь!

Ждане было велено хорошо помыться с щёлоком, а Зарине — помочь ей нанести дёготь на чистую кожу. Когда обе женщины вернулись к костру, процедура уже была позади, но настоящий ад для Жданы только начинался. Щёлок смыл защитный жир и разъел расчёсы, а втёртый в раковины ран дёготь принялся немилосердно выжигать заразу.

От Жданы исходил тяжёлый, убойный запах палёной берёзовой коры и дёгтя. По её щекам крупными каплями текли слёзы, она тряслась всем телом и умоляюще смотрела на меня:

— Ой, жжёт, пресветлая! — расплакалась она, едва сдерживая крик. — Мочи нет! Не губи!

— Терпи, — строго ответила я, не позволяя ей коснуться ладонями горящей кожи. — Хочешь всегда шелудивой ходить?

— Ой, не могу-у-у-у! — взвыла она, готовая броситься обратно к реке.

— Хорошо, иди смывай, — спокойно сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Но знай: если смоешь — тут брошу, одну! В лесу останешься.

Ждана замерла, испуганно глотая воздух. Угроза остаться одной в этом незнакомо месте подействовала сильнее любого жжения. Она сжалась в комок на песке, тихо скуля и кусая губы, пока маслянистая чёрная броня медленно впитывалась в её тело.

Домна, сидевшая с подветренной стороны, тут же сморщила нос и демонстративно зажала рот краем своего платка.

— Батюшки светы… — запричитала моя нянька. — Да от неё теперь несёт дегтем за версту! Сама-то ладно, а нам теперь как дышать? У меня ж от этого смрада всё внутри переворачивается!

— Зато ни один комар теперь к лагерю не подлетит, — отрезала я, принимая у Игоря маленький котелок с лечебным отваром. — Сама же за них переживала.

Домна только сердито фыркнула и принялась закапывать в остывающую золу репу — подарок щедрого князя.

Я напоила Любаву отваром ивовой коры и хвои. Кузнецу сделала компресс на глаза и велела тоже выпить горькое лекарство. Это было всё, что я могла для них сделать в походных условиях. Ждана у костра постепенно затихала — страшное жжение медленно сменялось долгожданной прохладой, и тот невыносимый, сводящий с ума зуд, который мучил её неделями, наконец-то начал отступать.

Домна раскопала из углей запёкшуюся репу. Какая же она оказалась вкусная и сытная! Сухари пропахли мышами, пришлось от них отказаться. Вот только запивать нехитрый ужин пришлось сырой речной водой, больше котелков в сундуке не оказалось и кипятить воду было не в чем. Ладно, оставалось надеяться, что мой организм это переживёт.

За всей этой суетой незаметно наступила короткая летняя ночь. В догорающий костер набросали можжевеловых веток — густой, смолистый дым хоть немного отгонял назойливую гнусь. Из лесной чащи донеслось глухое уханье совы. Ока катила свои темные воды, мерно плескаясь о песчаную косу, словно пытаясь убаюкать. Но сон не шел. Я до сих пор не могла осознать весь этот кошмар. Я — опальная княгиня с малышом на руках. В девятом веке! Как здесь выжить? По каким законам и правилам люди живут в этой глуши? Я же ничего не знаю! Это жестокое, дикое время, где за малейшую ошибку могут безжалостно лишить жизни.

От липкого страха сердце заколотилось у самого горла. На мгновение накатило такое отчаяние, что захотелось кричать в полный голос и кататься по речному песку.

«Так, стоп! Тихо, — оборвала я собственную панику. — Ты не глупая девчонка, а взрослая, состоявшаяся женщина. Истерикой ничего не исправишь».

Теперь я в ответе не только за себя. На моих плечах — жизнь ребенка и людей, которые мне присягнули. А клятва верности в этот век — не пустой звук, она значит слишком многое. Надо решать проблемы по мере их поступления. Шаг за шагом.

Главное — понять, куда нас везут? Далеко ли это проклятое место, которое так пугает людей? В мистику я не верила, но суеверный ужас спутников заронял тревогу. И самый насущный вопрос: что мы будем есть? Мешка репы да пары мешков с зерном хватит от силы на несколько дней.

Надо прикупить продовольствия. Но где купить? Супермаркетов тут нет. И главное- на что купить?

- Домна, - я тихонько потрясла няньку за плечо,- ты спишь?

(какой классический вопрос!)

- Нет, Иринушка, чего тебя? Водички принести?

- У нас никаких денег нет случайно?- зашептала я

- Удалось мне припрятать- самую малость. Ожерелье да несколько серебряных перстеньков. Остальное Рогнеда прибрала. Руки загребущие. Да это слезы, разве на них проживешь.

Хм. Уже кое-что! Завтра посмотрю.

Глава 5

Сквозь сон до меня донеслись крики птиц. Наверное я окно не закрыла. Почему постель такая жесткая и пахнет сыростью? Я медленно открыла глаза. Вместо привычного потолка надо мной раскинулось небо, а совсем рядом мерно плескалась вода. Сознание вернулось мгновенно, и я резко села.

— Ой, Иринушка! — ко мне тут же подскочила встревоженная Домна. — Ну как спалось, голубка моя?

До меня с новой, болезненной силой начало доходить, где я нахожусь. Я снова здесь, в этом суровом древнем мире.

— Где остальные? — хрипло спросила я, пытаясь размять затекшую шею.

— Так к реке спустились, умыться да порты постирать. Одежа-то на всех пообносилась, грязища знатная. Ждана вот только не пошла — помнит, что ты строго-настрого запретила ей к воде соваться и мыться эти дни.

— Да, верно, — я кивнула. — А княжич?

— Да почивает еще, маленький. Намаялся в пути, горемычный, — тихо ворковала Домна, заботливо поправляя на мне платок. — Ты не кручинься, княгиня. Сейчас я репок из золы достану. Горяченькие, распаренные — уж и хороши будут!

К костру стали подходить мои спутники. Умытые и в мокрой одеже.

- Да вот, постирались на скорую руку, - пояснила Дарина,- грязная одежда мочи нет терпеть. Но ничего, на теле у костра быстро высохнет.

Сегодня мои спутники выглядели намного лучше. Чистые, отдохнувшие, у некоторых даже блеск в глазах появился. От вчерашнего глухого отчаяния и следа не осталось.

Я поднялась на ноги и решила осмотреть наших больных. Ждана, как я ей и велела, сидела чуть в стороне от остальных. Я заметила, что она почти перестала чесаться.

— Ну как ты? — спросила я тихо.

— Ой, спасибо тебе, пресветлая княгиня! — девушка истово поклонилась. — Уже почти не зудит! Я ведь думала головой о ствол дерева биться, мочи не было терпеть эту чесотку. А сейчас отпустило.

— Ничего, через пару дней совсем пройдет, — подбодрила я её. — Но пока держись в стороне от людей. Чесотка— штука приставучая.

У старого плотника глаза выглядели намного лучше. Багровая опухоль начала спадать, веки уже не казались такими налитыми и страшными. Внук как раз менял ему повязку.

— Продолжай делать деду примочки, — повернулась я к нему. — Утром и вечером, не пропускай.

— А что с глазами-то моими, пресветлая? — Глухо спросил Еремей.— Видеть-то буду?

— Пока не знаю, — ответила я честно, не желая давать пустых надежд. — Вот спадет воспаление, уйдет опухоль, тогда и посмотрим.

— И на том спасибо, кормилица, — тяжело вздохнул старик. — Уж нет той лютой боли, что мозг выжигала. Я сегодня под утро даже вздремнул немного.

— Вот и отлично. Отдыхай.

На душе немного отлегло. Нехитрое лечение сработало и появилась слабая надежда, что зрение плотнику можно спасти.

— А ты как себя чувствуешь? — Я подошла к Любаве и приложила ладонь к её лбу. Кожа была влажной, но жар наконец-то спал.

— Ой, легче мне сегодня, княгиня, — прошептала старая прачка, преданно заглядывая мне в глаза. — И ночью почти не кашляла. И руки вроде как меньше болят! Спасибо тебе, заступница.

Я удовлетворенно кивнула. Главное — состояние не ухудшается, а с остальным справимся.

Труднее всего оказалось с Иваном. Мальчишка долго отбрыкивался, дичился и никак не давал осмотреть свою исполосованную спину. Пришлось прикрикнуть и пообещать оставить его одного на этом безлюдном берегу за ослушание. Только тогда Иван угрюмо засопел и нехотя задрал драную холщовую рубаху.

Рубцы от кнута выглядели жутко — вспухшие, багрово-красные полосы крест-накрест. Но, к моему облегчению, края ран не гноились. Чистый речной воздух и молодой организм делали свое дело. Через неделю-другую затянется.

— Раны чистые, это хорошо, — произнесла я, осторожно прощупывая края самого глубокого пореза. — За какие же грехи тебя так отделали, а, Ванька?

Подросток снова насупился и уставился себе под ноги.

— На поварне кусок мяса стащил, — буркнул он, пряча глаза. — Очень уж есть хотелось, брюхо от голода сводило. А тут как раз блюдо принесли с остатками княжеского пира. Ну я и подумал: раз гости недоели, то никто и не вспомнит, сколько там кусков оставалось. Да куричий — повар княжеский — углядел. Глазастый, пес... Ну, меня и выпороли до полусмерти, а после с тобой в изгнание отправили, чтоб припасы чужие не переводил. Да ты не бойся, княгиня! На мне всё как на собаке заживает!

Только мы расселись у костра завтракать, как из покосившейся лесной избушки скорым шагом двинулся вчерашний лодочник. Он решительно направился к нашему лагерю. На вид мужику было около пятидесяти лет — по местным меркам старик. Одет он был в грубую сермяжную рубаху, а на ногах топорщилась странная обувь из сыромятной кожи, обвязанная вокруг щиколоток лыком.