Черный острог. Мещерские хроники

Он остановился у костра и уставился на меня своими черными, острыми, как буравчики, глазами.

- Как сыновья с ловли придут отвезу вас всех в Черному острогу- бросил он. – Ждите.

- Как звать тебя?- спросила я лодочника.

Мужик смерил меня тяжелым, оценивающим взглядом и нагло, без капли почтения, усмехнулся в черную бороду:

— Звать-то зовут, да не все дозываются, княгиня. Имя мое тебе без надобности. Чужаки могут Ненашем кликать.

— Да ты как перед княгиней стоишь, смерд упрямый?! — взвилась Домна, выступая вперед и грозно подбоченясь. — Язык-то прикуси, пока тебе его не укоротили!

Ненаш лишь сплюнул на песок.

— Нам тут, в лесах, княжеская власть не указ, — равнодушно бросил он, разворачиваясь ко мне спиной и неторопливо пошел к своей избушке.

— Вот ведь наглец лесной! Пес смердящий! — всё еще кипела от возмущения Домна, глядя ему вслед. — Как есть дикарь мещерский!

— Хватит, Домна, замолчи, — оборвала я её. — Криком мы его не напугаем. Тут нужен универсальный ключ!

- Уни.. что? Мудреное слово-то какое.

Я взяла свою няньку за руку отвела подальше от костра и зашептала:

- Ты вчера говорила, что драгоценности перед отплытием припрятала.

— А как же, Иринушка, — нянька тут же сбавила тон. — От змеюки этой, Рогнеды, уберегла, что могла.

— Покажи-ка.

Домна недовольно насупилась, но перечить не посмела. Опасливо оглянувшись по сторонам, она запустила руку в складки своей длинной черной поневы и достала увесистый кожаный мешочек. Завязки поддались не сразу, но через мгновение у мена на ладони оказались княжеские украшения. Звякнули крупные серебряные витые перстни.

И главное, настоящее наше богатство — ожерелье из дирхемов! Оно крепилось на прочном кожаном шнуре. Каждая монета крепилась на отдельную нитяную петельку. Я взяла ожерелье в руки. Дирхемы были тонкими, гладким, из чистейшего мягкого серебра. Вся их поверхность была сплошь покрыта изящной, замысловатой вязью — строчками из далекого Багдада.

Вот это был настоящий, бесценный клад! Насколько я помнила из исторических книг своего времени, на Руси IX века эти монеты ценились превыше всего. Ими можно было расплатиться в любом самом глухом уголке, причем ценился именно вес чистого металла.

Я ржавым ножом перерезала, вернее перепилила, несколько нитяных петелек. Сняв три серебряных кругляша, я зажала их в кулаке, а мешочек с остальными драгоценностями протянула обратно притихшей няньке:

- Спрячь обратно, Домна. И береги пуще глаза. Это много? — я раскрыла ладонь, показывая три монеты.

— Ой, много, Иринушка, — зашептала Домна, торопливо пряча мешочек обратно в складки поневы. — За одну такую монету в базарный день целого упитанного поросенка купить можно! Или овцу. А у тебя их три! Это большая сила в лесах.

— Отлично, — я решительно сжала монеты. — А теперь давайте внимательно посмотрим, какими такими щедрыми дарами пожаловал нас Святогор. Надо разобрать короб с инструментами.

Мои худшие опасения подтвердились. Княжеские слуги покидали в деревянный ящик то, что в приличной усадьбе давно выбросили бы на помойку. Помимо двух закопченных железных котелков и одного ржавого охотничьего ножа, князь отщедрил нам три топора, но все без топорищ — просто голые тяжелые железки со сбитыми обухами, пара старых, выщербленных серпов. Еще какие-то ржавые железяки. Негусто. Это барахло — всё же лучше, чем ничего.

Я хладнокровно зажала монеты в кулаке и решительно направилась к жилищу лодочника.

Избушка Ненаша словно вросла в землю. Приземистый бревенчатый сруб был обсыпан землей по самые окна. Чтобы войти, мне пришлось низко согнуться — дверной проем был рассчитан скорее на гномов, чем на нормальных людей, да и порог стоял высокий, чтобы зимний холод не выдувал из жилья драгоценное тепло.

Переступив порог, я на мгновение замерла. В нос ударила густая смесь запахов: пахло кислым тестом, сушеной рыбой, овчинными тулупами и горьким дымом. Изба топилась по-черному — весь дым клубился под потолком, оседая толстым слоем маслянистой сажи на верхних бревнах, и лишь частично уходил в крошечное волоковое оконце.

У растопленного очага суетилась баба по самые брови закутанная в темный платок. Увидев меня, она недобро нахмурилась и замерла с ухватом наперевес.

Сам Ненаш сидел у грубо обтесанного стола. Он как раз осматривал кожаную поршню, но заметив меня, медленно опустил обувь. Его кустистые брови сошлись на переносице, а рука как бы невзначай легла на рукоять торчащего из столешницы ножа.

— Ты чего это без спросу в чужой очаг лезешь? — глухо и угрожающе прорычал лодочник, приподнимаясь со скамьи. — Я же сказал: лодки будут, как парни вернутся. Чего тебе еще надо? Здесь тебе не княжеские терема, чтобы расхаживать, где вздумается!

Я выпрямила спину и спокойно посмотрела на лодочника.

— Так-то ты, хозяин, гостей встречаешь? — ледяным тоном спросила я, выразительно посмотрев на его ладонь, сжимающую нож. — Княжеская власть тебе не указ, а боги?— я сделала шаг вперед. — Неужто лесная глушь совсем выбила из тебя человеческую совесть? Ладно бы перед тобой стоял вооруженный враг. Но перед твоим очагом — слабая женщина, измотанная дорогой. А ты за нож хватаешься, как трус, испугавшийся голодных беглецов. Не боишься, что Велес отвратит лик от твоего дома за такое бесчестье, а очаг твой навек остынет? Опусти нож, Ненаш. Я пришла не хоромы твои разглядывать, а по делу.

Хозяин слегка покраснел, желваки на его щеках заходили ходуном. Баба возле печки испуганно зашептала какой-то заговор.

— Ладно… — глухо выдавил Ненаш, пряча глаза. — Прости, княгиня. Не со зла я. Время нынче лютое, всякий сброд по Оке ходит. Говори, с чем пришла.

На темное, засаленное дерево столешницы с чистым, серебряным звоном упали багдадские дирхемы. Монеты ярко вспыхнули в полумраке задымленной избы.

Ненаш замер на полуслове. Его взгляд намертво приковало к серебряным кругляшам с арабской вязью. Такого богатства здесь никогда не видели.

- Поговорим?- Ласково спросила я.

- Поговорим, — Ненаш изо всех сил старался сохранить невозмутимость, но его взгляд то и дело соскальзывал на серебряные кругляши. — Жена, подай квасу гостье. Уж не обессудь, княгиня, изысканными яствами угостить не можем, чем богаты.

Хозяйка — крупная, широкоплечая баба с суровым лицом и сильными, привыкшими к тяжелой работе руками, без всякого почтения грохнула на стол кувшин с квасом и две деревянных чаши. Небрежно плеснула темный квас и встала рядом с мужем, скрестив сильные руки на груди словно верный страж. При такой жене и дружины не надо.

— Смотри, тут три монеты, — я демонстративно постучала пальцем по столу. — Одну я отдам тебе прямо сейчас, если честно ответишь на все мои вопросы. Еще одну — если продашь мне то, что попрошу. А третья… об этом потом.

— Спрашивай, — хмуро буркнул мужик, чуть подавшись вперед.

— Куда нас везут? Что это за место и почему все зовут его проклятым? Что нас там ждет?

— Черный острог, — Ненаш невольно понизил голос. — День пути в глухой лес.

— И что там за острог? Кто его построил?

— Давно это было. Князь Пронский его ставил. Бывали мы там когда-то... Там одна большая изба деревянная да несколько пустых землянок осталось. Князь туда людей силой нагнал, заставил строить. Да только жить там нельзя — кто ж посреди болот остроги рубит? Летом гнуса там тьма-тьмущая. От комарья этого проклятого люди чахнуть стали, лихоманка их била, а некоторые и вовсе умом порешились. Оно и понятно: когда тучи мошкары и днем и ночью налетают и спасения от них нет, любой взвоет.

— А зачем князю сдался острог на болотах? — нахмурилась я.

— То мне неведомо, — Ненаш качнул головой. — Но строили с великой поспешностью, людей не жалели. И река возле острога тогда текла. На плоскодонках припасы доставляли.

— А сейчас что изменилось?

— Чернобог разгневался. Земля тряслась, потом прям под ногами у людей разверзлась! В гневе Чернобог реку завалил. Пересох тот приток, в гнилое болото превратился. И дурным стал — мертвая вода там теперь стоит, тухлая, зеленая. Старики говорят, дух болотный то место проклял за людскую гордыню. Мы по притоку вверх пойдем, но до самого острога доплыть не сможем. Остаток пути придется пешком идти, добро ваше на ручных волокушах по мху тянуть.

— Далеко идти?

— Поприща три, думаю, не меньше, — прикинул Ненаш.

— И как давно люди покинули этот острог?

— Да много зим прошло. Может пять или шесть.

— И как они там выживали эти годы? — спросила я, пытаясь нащупать хоть какую-то зацепку.

— А плохо жили — болели много, — подала голос суровая хозяйка, ничуть не боясь перебить мужа. — Дети что народились, быстрее всех померли. А потом, как вода в притоке умерла, совсем худо стало.

— Почему сразу не ушли? — я снова повернулась к Ненашу. — Зачем сидели в этой глуши?

— А куда побежишь? — мужик горько ухмыльнулся. — Лесами чужаку не пройти. Там кругом мещерские племена, у них все тропы тайные. А они народ суровый, несговорчивый, чужаков стрелами встречают. А обратно рекой ходу не было — князь Пронский на Оке своих гридней выставил, все заводи и заставы сторожил, ловил беглецов. Но как вода в остроге протухла, людям терять стало нечего. Взяли топоры и ушли лесами, никого уже не боясь. Не знаю, выжил ли кто из них...

Я скользнула пальцами по столу, пододвинув Ненашу первую серебряную монету, и тут же принялась небрежно вертеть в руках второй дирхем. Серебро заманчиво блестело.

— Теперь о припасах, — спокойно произнесла я. — Нам нужны хорошие топоры, охотничьи ножи, силки с рыболовные снасти. Что из этого у тебя есть? Нужен большой котел и посуда, чтобы кашеварить на отряд. Своих припасов у нас считай, что нет. Чем можешь поделиться прямо сейчас? Нужно хорошее, сухое зерно, репа, толокно и сушеная рыба. Всё, что найдешь в закромах.- я повернулась к хозяйке дома- И что еще может из обихода понадобиться. У нас сама знаешь, только то, что на себе да чаша для питья и ложки свои.

Ненаш поскреб кустистую бороду, шумно вздохнул и посмотрел на жену. Та хмуро, но согласно кивнула.

— Топор добрый дам, — медленно начал перечислять Ненаш. — Нож охотничий тоже один уступлю. Жена вон отдаст два больших глиняных горшка для похлебки. Из харчей — сушеной рыбы у нас много, уловы добрые. Да еще мешок хорошего, чистого ячменя отсыплю. Ну и репы короб. Это всё, что прямо сейчас из амбара вынести могу.

- Рогожи нужны, да и полотна бы. Поищу что в клети лежит.- Ответила хозяйка, при виде монет она заметно подобрела.

— Мало, — отрезала я, продолжая крутить монету между пальцами. — Нам на этом не выжить.

Ненаш подался вперед, и в его глазах блеснул азарт торговца, почуявшего настоящее багдадское серебро.

— Так ты погоди, княгиня, не наводи суету! Через седмицу тут караван купеческий проходить будет. Большой караван, с низовьев Оки идет. Ты говори, какое железо, ткани аль припасы тебе надобны? Я всё у купцов перекуплю, до единого зернышка выменяю! А парни мои на плоскодонках всё это добро прямиком к вашему острогу и доставят.

Я заставила его подождать, выдерживая паузу, а затем медленно опустила ладонь с дирхемом на стол.

— Если будешь честно дела вести, Ненаш, я тебя не обижу. Серебро у меня есть. Но смотри что бы без обмана.

Мужик прижал тяжелую руку к груди и оскорбленно качнул головой:

— Не привычны мы людей обманывать, княгиня. По нашему закону живем. Да к тому же — вдову опальную с дитем... Не возьму греха на душу перед богами. Всё справлю, как договорились.

Я наклонилась чуть ближе к столу и понизила голос до вкрадчивого шепота:

— И еще одна просьба. Всё, что станешь для нас у купцов выменивать, делай тихо. Ни одна живая душа не должна прознать, для кого ты берешь это железо и жито. Моего имени — ни звука. Понял меня?

Ненаш понимающе прищурился и серьезно кивнул.

— А мы тут не разговорчивые, болтать не привыкшие — глухо отозвался он. — Про то, что вы на моем берегу ночевали, река забудет, как только туман рассеется.

Я придвинула третью монетку:

- А эта монета, если поможешь наше добро до острога дотащить.

В этот момент снаружи, у самого дома, послышался глухой топот, тяжелое дыхание и звонкий матерный шепот, оборвавшийся на полуслове. Дверь избы со скрипом распахнулась, и внутрь, ввалились рослые сыновья Ненаша.

- Матушка- звонко воскликнул младший-ну и лов сегодня! Полные лодки!

Парень резко замолчал увидев гостью. Сыновья переглянулись, цепко окинули взглядом меня и замершую у стола мать, а затем старший, пригладив мокрые светлые волосы над кожаным очельем, басом доложил отцу:

- Прав малой! Лов знатный, батя. На плесах туман сошел, Ока чистая. На берегу одни эти остались, — он коротко мотнул головой в сторону двери, указывая на наш костер на песчаной косе. — Что с ними делать-то будем?

Ненаш медленно поднялся из-за стола, аккуратно сгреб в кулак три серебряных дирхема и строго посмотрел на сыновей:

— Делать будете то, что княгиня велит. Волокушы к амбару тащите. Погрузите туда ячмень, репу, сушеную рыбу и топоры. Да плоскодонки на воду спускайте. Поплывем к Черному острогу. Княгиня нам за труды чистым багдадским серебром платит.

Братья удивленно округлили глаза, уставившись на отца, а младший даже рот приоткрыл от изумления.

Я вышла вслед за парнями — пора собираться в дорогу. Однако далеко уйти не удалось: все мои спутники столпились далеко от костра, возле самой кромки леса. Даже Ждана стояла чуть поодаль, любопытно вытягивая шею и пытаясь что-то разглядеть из-за чужих спин. Белянка тихо укачивала на руках заспанного, притихшего княжича.

Чувствуя неладное, я подошла ближе. На затоптанном песке в полном беспамятстве лежал молодой мужчина в грязной, рваной рубахе. Лицо изможденное, покрытое коркой дорожной грязи. На лоб наплыл узкий кожаный ремешок, удерживающий спутанные волосы.

— И что это такое? — спросила я, оглядывая находку.

— Да вот, подкинули, — Домна мотнула головой в сторону страдальца и горестно вздохнула. — Верно, помирать на берегу оставили. Может его ночью выгрузили на берег.

«И что мне теперь с ним делать?» — тоскливо подумала я. Первая мысль, которая упрямо заворочалась в голове: а не заразный ли? В средние века подхватить какую-нибудь чуму или тиф — верная смерть для всего нашего маленького отряда.

— Домна, а ты на ладьях не слышала, много больных было? — тихо спросила я.

— Да вроде тихо всё, не было у ладейников таких разговоров.

— Это еще что за подарочек? — Ненаш то же подошел, узнать что за переполох такой приключился.- Тайком подбросили,- покачал он головой,- и когда только успели?

Я решительно подошла ближе и опустилась на корточки рядом со страдальцем. Склонившись, осмотрела шею, грудь — на открытых участках кожи никаких подозрительных пятен или сыпи. Зато лоб и лицо мужчины были мокрые от пота. Его левая рука была вытянута, а предплечье и плечо раздулись натягивая рукав.

— Дай нож, — я протянула ладонь к Ненашу.

Тот недовольно крякнул, но спорить не стал — достал из-за пояса тяжелый нож и протянул мне череном вперед.

Осторожно, стараясь не шевелить покалеченную конечность, я разрезала суконный рукав от запястья до самого плеча. На плече жуткая гематома. Закрытый перелом. Это не было катастрофой. Но у парня явно зашкаливала температура — губы потрескались и покрылись характерной сухой корочкой, обметали лихорадкой.

— Нужны две небольшие дощечки или крепкие прямые ветки, не слишком толстые. Вот такие, — я показала примерный размер. — И еще чистые полоски ткани. Можно старой, но крепкой.

— Зачем это еще? — буркнул Ненаш.

— У него кость сломана. Надо плотно зафиксировать руку, привязать к шине, тогда всё ровно срастется.

— И-и, княгиня, баловство одно задумываешь, — Ненаш скептически покачал головой и скрестил руки на груди. — Вон глянь, рука совсем синяя, мертвая уже. Не иначе отсохнет кряду. Калекой он будет, если вообще до заката дотянет. А калекой жить — хуже, чем сразу помереть.

— Не отсохнет, — отрезала я, поднимая на него строгий взгляд. — Рука синяя — это просто синяк. Не будет он калекой, если сделаем всё правильно. Делайте, что говорю!

Ванька, сразу бросился к ближайшему кустарнику ломать подходящие ветки.

— Да что ж это, всё добро на приблудных раздавать! — тут же запричитала Домна, всплеснув руками. — Придется ведь рушник хороший на ленты переводить, холстину чистую портить...

— Не спорь, Домна, порви рушник. Человек же страдает. Помочь надо, иначе Перун покарает!

Нянька еще поворчала для порядка, но поплелась выполнять указание.

Ненаш так и остался стоять неподвижно, глядя на меня со смесью удивления и скрытого почтения. Нашел, понимаешь, бесплатное представление!

Я снова приложила тыльную сторону ладони к горящему лбу раненого. Парень тяжело, прерывисто задышал, из груди вырвался глухой, свистящий хрип.

- Но почему у него такой сильный жар? — задумчиво спросила я вслух, всматриваясь в его изможденное, осунувшееся лицо. — Неужели только от перелома?

Я наклонилась ниже, почти касаясь ухом его груди, и прислушалась. Дыхание раненого было частым, тяжелым, со свистящим хрипом где-то глубоко в бронхах. При каждом выдохе его губы судорожно дергались. Воспаление легких или запущенный бронхит? Господи, только этого не хватало! В моем родном времени это лечится курсом антибиотиков, а здесь, в девятом веке, без антибиотиков пневмония — это почти гарантированный смертный приговор.

— Ну что там? — угрюмо спросил Ненаш, заметив, как изменилось мое лицо.

— Перелом — это полбеды, с ним мы справимся, — я выпрямилась и тяжело вздохнула. — Воспаление легких у него. Вот это уже настоящая беда.

— Что-что у него? — насупился мужик, явно не поняв мудреного медицинского термина.

— В груди болезнь засела, — пояснила я проще. — Застудился он на воде, дышать ему тяжело. Легкие горят.

— А-а, грудная огневица! — лицо Ненаша мгновенно посмурнело, и он махнул рукой. — Так бы и говорила, а то слова у тебя больно чудные. Если огневица парня взяла — считай, все равно покойник. Не жилец он, княгиня. Зря только рушник добрый изведешь.

В этот момент из кустов вынырнул запыхавшийся Ванька. В охапке он тащил несколько крепких и прямых веток.

— Вот, княгиня, как просила! Потолще выбрал, чтобы не гнулись! — гордо отрапортовал он, сваливая добычу к моим ногам.

Я отобрала две самые ровные палки, прикинула длину по здоровой руке парня и обломала лишнее о колено. Домна как раз протянула мне плотные холщовые ленты, на которые безжалостно разорвала рушник. Нянька всё еще тихонько сокрушалась под нос о «потерянном добре», но дело делала споро.

— Ненаш, Добрыня, помогайте, — скомандовала я, настраиваясь на тяжелую работу. —Держите его намертво.

Мужчины переглянулись, но спорить не стали. Ненаш тяжело опустился на колени у головы раненого, навалился всей своей массой и мертвой хваткой зафиксировал его плечевой пояс. Добрыня навалился на щиколотки.

Я глубоко вздохнула, успокаивая дрожь в пальцах. И я никогда не проводила такой операции. Я не медик, я была бухгалтером в прошлой жизни!

— Держи руку, не отпускай! — крикнула я Игорю, который крутился рядом. Подскочив, парень перехватил руку больного.

Я приложила ветки с двух сторон предплечья, создавая жесткий каркас. Хватая холщовые ленты, я принялась туго, виток за витком, прибинтовывать шины к руке, двигаясь от запястья к локтю..

Когда последний узел на рушнике был затянут, я вытерла тыльной стороной ладони лицо и устало поднялась.

- Батя, лодки готовы,- пробасил старший сын Ненаша,- а с этим-то, что делать?

- Да княгиня, руку ты вправила, а дальше то что?

Хороший вопрос. За парнем нужен уход, бросать на берегу его нельзя.

- С собой возьмем. Сколько у тебя лодок?

- Три.

Из груди парня вырвался глухой вздох. Я мгновенно замерла. Раненый, до этого лежавший на песке бревном, зашевелился. Его глаза распахнулись, взгляд еще мутный от боли и температуры, но вполне осмысленный.

Парень шумно, с присвистом втянул носом воздух, диковато огляделся и попытался рвануться вверх, навстречу Ненашу, который все еще стоял над ним.

— Воды... — хрипло, но требовательно приказал он, словно привык командовать. — Воды дай!

— Игорь, котелок сюда, живо! — крикнула я, удерживая раненого за плечо, чтобы он не повредил свежую шину.

Подскочивший Игорь протянул посудину. Больной жадно стал пить. Осушив котелок он перевел взгляд на испуганную Домну, на Белянку с притихшим княжичем, а затем его ладонь, горячая как печной кирпич, железной хваткой сомкнулась на моем запястье.

— Кто такие? — прорычал он сквозь зубы, превозмогая боль в груди. —Оставьте... Свои же на берегу бросили, а вы добить решили?!

— Лежи тихо, воитель, — строго осадила я его, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально уверенно, и попыталась высвободить руку. Тщетно — держал как клещами. — Никто тебя добивать не собирается. Спасаем мы тебя, дурак. Как звать-то?

Парень тяжело задышал, шумно выпуская воздух через запекшиеся губы. В его глазах мелькнуло недоверие, смешанное с глухой злостью на собственную слабость.

— Ратмиром звать... — буркнул он, и тут же его сотряс короткий, болезненный кашель. Он схватился здоровой рукой за грудную клетку. — Ладейники... купец... псы смердящие. Руку вон сломал, на дно ладьи положили. Да там вода и холодно. Вот и занемог я вчера к ночи, дышать тяжело стало. Потом не помню, что было. Вот на песке оказался. Где караван-то?

- Уплыл твой караван, тебя вот оставили.- ответила я.

- Это как водится, ладейники, чтобы не лечить больных могут и на берегу оставить на волю богов. – Проворчал Ненаш.

Жар снова начал брать свое. Ратмир крепко зажмурился, его пальцы на моем запястье наконец разжались, и он со стоном откинулся назад, на песок..

Я выдохнула и потерла затекшую руку, на которой уже проступали красные следы от пальцев.

«Ну, и хорошо, — подумала я, глядя на его мощную, тяжело вздымающуюся грудь. — Заболел только вчера. Значит, есть надежда на выздоровление. Молодой еще, крепкий. Если удастся уберечь его от сырости на реке и отпаивать правильными травами — выкарабкается».

Я поднялась на ноги и повернулась к Ненашу.

— В трех лодках все разместимся? — спросила я.

Он покачал головой и указал подбородком на лежащего Ратмира:

— Этого тоже с собой возьмешь?

— Ну, не бросать же его на съедение волкам, — пожала я плечами. — Выздоровеет — добрым стражником нам будет.

— Оно-то так, да только если всех брать, да еще припасы… Опасно это, княгиня.

Ненаш долго переводил хмурый взгляд с тяжелых дубовых сундуков на исхудавшего раненого парня, на моих спутников, которые собирали свои нехитрые узелки, а затем снова повернулся ко мне и глухо буркнул:

— Не пройдем мы, княгиня. Речушка мелкая, коряга на коряге. А у нас столько душ взрослых, двое пискунов трехлетних, да три гребца. Итого пятнадцать ртов на три скорлупки! Да еще кузнечное железо в сундуках весу дает, как добрый конь, да четыре мешка с припасами. Потопнем кряду, пузом все камни соберем.

— Уместимся, Ненаш, — твердо ответила я. — Раз так, сундуки на берегу пока оставим. В одном железо ржавое, от князя присланное, в другом — немного добра, все рушники да одежда. Возьмем из инструмента только самое нужное — топоры, ножи, да котелки, чтобы кашу варить. А всё, что останется, вторым заходом привезешь, на другой день.

— Ну… ежели сундуки оставить, оно, конечно, полегче станет. А на месте из лесу и волокуши соорудить можно, чтобы добро до лагеря допереть, — протянул Ненаш, хитро прищурившись и поглаживая бороду.

— А больного-то чего по реке мыкать, раз такое дело? Можешь у нас его оставить, — вдруг подала голос жена Ненаша, которая до этого тихо стояла в сторонке и прислушивалась к нашему спору. — Раз ты говоришь, что не заразный он, то и ладно. Вон, в сарае на свежем сене переночует, места много не займет. Отвар из трав я ему сама сварю, бабье дело нехитрое, на ноги поставим.

— И то верно! — подхватил Ненаш, обрадовавшись подсказке жены. — Куда его по реке тащить, коли он чуть живой? Ему покой сейчас нужен, да крыша сухая над головой от огневицы. Пусть у нас отлежится, а как парни мои за сундуками поедут, так он уже и своими ногами сможет идти. На том и порешим! Пора нам княгиня, а то засветло не успеем!

Глава 6

Мы тронулись в путь. Идти до лодок, как выяснилось, нужно было не по берегу широкой и полноводной Оки, а к её скрытому в лесной глуши притоку.

— Сюда, княгиня, тропа тут, — Ненаш махнул рукой, увлекая наш отряд под своды векового леса.

Как только мы вошли в сырой лес, нас окружили тучи комаров. Тропа оказалась торной и сухой, кое-где на самых топких местах настелены доски. Мужчины несли инструмент и мешки с припасами. Следом, стараясь не отставать, пробирались женщины. Белянка шла осторожно, до белизны в пальцах прижимая к себе молчаливого княжича. Тот постоянно вертел головой распахнув любопытные глазенки. Он так и не произнес ни одного слова. Зарина и Домна бережно, стараясь не уронить в грязь, несли мягкий скарб. Замыкала шествие Дарина со своим малышом, второй мальчик тоже был на удивление молчалив.