Черный острог. Мещерские хроники

— Это верно, пресветлая, — согласился Добрыня. — Дух от нас уже идет… знатный. Помыться надо, да и порты постирать. Мы с бани-то, пожалуй, и начнем.

— На том и порешим, — кивнула я, распределяя обязанности дальше. — Белянка пусть за детьми да за больными присматривает. Дарина, на тебе лес и припасы. И Ждану с собой бери. Будет тебе напарница, а то мало ли что в чаще встретится, одной ходить опасно. Касаться руками ей пока ни до чего нельзя, но хоть присмотрит за тобой. А то девка от безделья совсем мается.

— Пресветлая, а я порты всем постирать могу! — вдруг подала голос Любава, преданно заглядывая мне в глаза.

— Да куда тебе стирать? — мягко, но твердо осадила я её. — Сама еще больная, едва на ногах стоишь. Огневица грудная нападет — кто тебя спасать будет? Да и руки твои погляди — все в нарывах да болячках. Погоди еще, подлечись. Лучше Еремею компанию составь, а то скучно деду. Будешь его глазами.

Я повернулась к старой няньке:

— И вот еще что. Домна, ты щелока побольше навари. Чтобы отныне все перед едой, а пуще того — перед готовкой, руки мыли в обязательном порядке.

— А зачем это, матушка? — Ванька недоуменно уставился на свои грязные ладошки. — Они ж и так чистые! Я вон об рубаху перед едой руки вытер!

— Я так велю, — отрезала я тоном, не терпящим возражений. — И под ногтями эти заросли скоблить надо ежедневно! Заразы меньше будет. Надо бы каждому свои личные миски из дерева выточить. Хватит из одного котла хлебать.

— Эх, кабы не глаза мои несчастные, я бы мигом занялся, — тяжело вздохнул Еремей, потирая лицо.

— Не печалься, дедушка, может, еще и прозреешь, — подбодрила я его. — Глаза твои сегодня уже лучше выглядят: гноя почти нет, да и краснота уходит. Потерпи еще день-другой. Чем чаще примочки травяные делать будем, тем скорее поправишься.

— Так пусть Белянка мне их почаще и делает! — тут же оживился старик.

— Я постараюсь, дедушка Еремей, обязательно буду следить, — ласково пообещала Белянка, улыбнувшись уголками губ.

Я повернулась к Домне:

— Мы в амбаре крупорушку нашли. Тяжелая, каменная, исправная.

Домна аж засветилась от счастья, всплеснув руками:

— Вот радость-то какая, Иринушка! Можно зерно молоть! Девки, рогоза надергайте! Мы корни его толстые промоем хорошенько да посушим на печке. А я из них чистую муку сделаю для лепешек! Она сладкая, сытная, враз голод заморит.

— Ой, верно! — спохватилась Зарина. — Рогоза-то мы знатно видели, целые заросли. Из длинных стеблей можно отличных, плотных циновок наплести!

— Хорошо, — подвела я итог. — Добрыня, сладь косу для Ивана, да запускай баню. Мыться будем все без исключения. Женщинам, кто свободен, прибраться там надо как следует. Игорь, Ванька — воду в котел таскайте поживее!

Едва наша первая мещерская планерка закончилась, как на территории острога показались нежданные гости.

Из зарослей, ломая кусты, вышел хмурый Ненаш со своими сыновьями. Рыбак со старшим сыном волочили за собой две груженые волокуши. Следом едва поспевал младший сын, который бережно вел — а точнее, практически волок на себе — обессилевшего Ратмира.

— Здрава будь, княгиня, — степенно промолвил Ненаш, вытирая пот со лба. — Вот, принимай свое добро, как и условились. Да еще и этого упрямца забирай. Как моя лада рассказала ему, что да как, он сразу к тебе засобирался. Заладил свое: «Корабельники меня подыхать бросили, а княгиня спасла, теперь моя жизнь ей принадлежит!» Еле на ногах стоит, а упорный, как лешак!

Ратмир и впрямь выглядел краше в гроб кладут. Левая рука его была примотана к лубку, по бледному, осунувшемуся лицу градом катился крупный пот. Парень едва держался на подкашивающихся ногах. Сын Ненаша аккуратно довел его до лавки и бережно усадил.

— Ну, как почивали на новом месте? — поинтересовался Ненаш, оглядывая наш лагерь.

— Да неплохо устроились, — ответила я, поднимаясь навстречу. — Твоими стараниями сегодня сыты. Спасибо тебе огромное, что припасы продал, очень нас выручил.

— Да вот еще, лада моя хлебца утреннего спекла, — Ненаш полез в холщовую сумку и бережно достал оттуда две увесистые, приятно пахнущие краюхи тяжелого ржаного хлеба.

— Спасибо тебе!- Я слегка поклонилась, принимая бесценный дар. — Вы-то сами с дороги не голодные? Может, сготовить чего по-быстрому?

— Спасибо тебе на добром слове, княгиня, но мы не голодны. Хозяйка нам в дорогу припасов не пожалела, — ответил Ненаш, усаживаясь за стол. — И рассиживаться некогда. Передохнем, да обратно отправимся. А вот от взвара травяного не откажемся. Жарко сегодня, разморило в пути.

Пока Ненаш степенно, небольшими глотками пил остывший взвар, я вежливо молчала, как и полагалось по местному этикету — торопить уважаемого человека, тем более гостя, считалось верхом неприличия.

Все мои соратники уже разбежались хлопотать по хозяйству. Домна с Любавой подхватили больного Ратмира под мышки и поволокли в избу.

Немного помолчав и огладив жесткую черную бороду, Ненаш качнул головой:

— Ну и рухлядь же тебе подсунул Святогор… Богов он, что ли, совсем не боится? Там на волокушах одно ржавое железо, живого места нет.

— Ничего, — спокойно отозвалась я. — Всё переберем. Что сможем — исправим, ржавчину счистим, тупые ножи да серпы заточим. В нашем положении любая железка пригодится.

— Ладно, хозяйка, как знаешь, — хмыкнул Ненаш. — А теперь по делу. Я в деревне для вас еще мешок репы прикупил, да проса немного выменял. Ячменя и ржи уже нет, урожая ждем. Так что пока только репа да просо. Но у вас тут лес под боком, ягода пошла, грибы — не оголодаете. И вот еще что: караван купеческий через седмицу по Оке пойдет. Из Ростова в Муром. Купец Фома там богатый, серьезный… и молчаливый. Я с ним давно дела веду. Всё, что тебе из припасов или тканей с инструментами нужно, я у него перехватить смогу. Фома и сам рад по-тихому часть товара скинуть, чтобы пошлину на торжище не платить.

Ну, понятно, — мысленно усмехнулась я. — От фискалов во все времена и во всех мирах старались уходить. Налоговая оптимизация — штука вечная. Вот только один вопрос: какие такие дела ведет с богатым купцом бедный рыбак?

Я быстро прикинула схему: товар будет проходить мимо бдительного ока княжеских тиунов и незаметно исчезать в глухих мещерских лесах да болотах. Маркировок и штрих-кодов в девятом веке, слава богам, нет — поди потом сосчитай, сколько у того купца в трюме мешков было! Да и самому Ненашу, как посреднику, навар пойдет неплохой. Не так-то прост оказался этот рыбак, наверняка мещерякам товар переправляет!

Я согласно кивнула:

— Дело хорошее. Да только я еще сама толком не понимаю, что нам в первую очередь надо, а что перетерпит. Осмотреться бы.

— Время терпит, — согласился гость. — Я за день до каравана младшего сына к тебе пришлю. Всё ему по полочкам и разложишь, что купить, чего привезти.

— А не перепутает? Запомнит ли всё? — усомнилась я.

— Обижаешь, княгиня! — добродушно, с отцовской гордостью улыбнулся Ненаш. — Мой младший - парень смышленый, у него ум как бритва. Ему раз скажешь — всё до последней тонкости в башке засядет, до зимы не выветрится!

«Ой, мне бы такую память, — с легкой завистью подумала я, вспомнив свою прошлую жизнь. — Я в своем двадцать первом веке каждую мелочь в телефон или блокноты записывала, а потом еще полдня вспоминала, куда именно записала и где этот чертов блокнот валяется…»

Ненаш придвинулся чуть ближе и понизил голос до полушепота:

— У ростовцев, княгиня, в этот раз не только рожь да сукно в лодьях припрятаны будут. Они из северных земель идут. Везут железо... да непростое. Не для косы или лемеха кованное. Понимаешь меня? Коли серебро у тебя найдется, я могу договориться. В здешних лесах хорошая сталь лишней не бывает.

Я согласно кивнула, сохраняя на лице маску полного спокойствия. На безопасности экономить нельзя — это я усвоила твердо.

Ай, да рыбак! Тайком приторговывает оружием с мещеряками! Вот, значит, откуда у него такая крепкая дружба с местными лесными жителями и их главой.

После короткого отдыха Ненаш с сыновьями засобирались в обратный путь. Как только их фигуры окончательно скрылись в густых зарослях, я развернулась и позвала няньку:

— Домна, а ну-ка дай мне заветный мешочек с драгоценностями!

Нужно было провести ревизию бюджета. Я выложила на стол содержимое мешочка и задумчиво уставилась на тяжелое монисто из серебряных дирхемов.

«Деньги не бесконечны, — тоскливо подумала я, перебирая пальцами холодное серебро. — Пока что мы только тратим. Но на сколько хватит этого монисто? А ведь впереди зима. Нам до холодов нужны огромные запасы еды, теплая одежда, оружие... И еще бы лодку свою раздобыть»

Вывод напрашивался сам собой: мне срочно нужен постоянный источник дохода. Своё дело, производство, бизнес — называй как хочешь, но сидеть на остатках княжеских сокровищ нельзя, они растают до первых снегов. Вот только что можно придумать в девятом веке, имея в распоряжении лишь заброшенный острог, дремучий лес и горстку преданных, но уставших людей?

Я вернула кошель Домне и пошла к Ратмиру. Его устроили на постели из лапника, заботливо укрыли отрезом грубой ткани из крапивных волокон. Долгий путь окончательно лишил сил больного. Я опустилась рядом на корточки и осторожно прикоснулась ладонью к его лбу. Кожа была сухой и горячей.

— Ну-ка, болезный, приподнимись, — негромко попросила я, аккуратно придерживая его за затылок здоровой рукой.

Ратмир что-то смутно пробормотал, не открывая глаз. С большим трудом мне удалось напоить его целебным отваром из сосновой хвои и молодой ивовой коры. Сейчас Ратмиру требовался покой. Оставалось только надеяться, что молодость и сильный организм возьмут свое и хвороба отступит.

Вышла на улицу, чтобы повнимательнее рассмотреть то, что доставил нам Ненаш.

И — о чудо! Возле крыльца, аккурат рядом с увесистыми мешками репы и проса, стояли два новеньких деревянных ведра. Какой же он всё-таки предусмотрительный! Даже о такой прозаической мелочи, как вёдра, подумал. Вещь в хозяйстве незаменимая, а в заброшенном остроге — и вовсе на вес золота. На развернутой рогожке лежали запасное кресало, точильный камень, рыболовная снасть: тяжелый моток пенькового перемета с десятком крупных кованых крючков.

— Ой, хвала Мокоши! — всплеснула руками подошедшая Домна и благоговейно коснулась пальцами гладкого дерева. — Теперь хоть есть в чем воду держать! Настоящее спасение.

-Матушка-княгиня! Матушка-княгиня! —послышался звонкий мальчишеский голос. Со стороны бани со всех ног бежал Игорь. — Добрыня сказал, что баню можно уже топить!

Я невольно улыбнулась, поднимаясь на ноги. Отличная новость! Перспектива наконец-то смыть с себя грязь и копоть последних дней радовала неимоверно.

— Вот и отлично! Бери-ка ведра и вдвоем с Ванькой воду натаскайте! А ты, Домна, — щелока побольше навари. Мыться сегодня будем!

Чем ближе к банному часу, тем веселее становились мои спутники. Еще бы — первая за долгое время возможность по-человечески помыться.

Парни быстро наломали свежих березовых веников. Домна сварила целый котел щелока для мытья, а теперь отставила его в сторону — остужаться до поры.

— Ох, хвала Мокоши! — приговаривала она, ласково поглаживая бока теплого котла. — А то еще немного, и кожа от дегтя да грязи сама бы слезла! Вот только беда у тебя, Иринушка… Рубахи-то чистой совсем не осталось, все по дороге раздала! — сокрушалась нянька.

— Ничего, — успокоила я ее. — Прямо в бане свою единственную и постираю. На теле рубаха быстро высохнет. А если что, в доме еще очаг затопим, у огня досохнет.

Баня в остроге была маленькой, поэтому топить её пришлось в два этапа — иначе горячей воды на всю нашу ватагу просто не хватило бы. Пока мужчины парились, Домна времени не теряла: наварила второй котёл щёлока, а в остывающие угли закопала репу — на ужин.

Вскоре мужики вывалились наружу: довольные, распаренные, красные как раки. Они шумно отдувались и отряхивались от водяных капель, подставляя разгорячённые тела прохладному вечернему воздуху.

— Эх, березовицу бы сейчас испить! — мечтательно протянул Добрыня, утирая со лба крупный пот. — Холодную, ядрёную, прямо из глубокого погреба!

Но прохлаждаться было некогда. Парни снова натаскали из колодца воды и заново растопили печь-каменку для нас.

Пока до женщин и детей наконец добралась очередь, стало темнеть.

Едва я переступила порог, как в лицо ударил густой, плотный жар. Мыться пришлось при тусклом, колеблющемся свете лучины, стараясь не касаться в чёрных от сажи бревенчатых стен. Стены и потолок были угольно-черными от многолетней сажи. Стоило случайно прислониться — и отмываться пришлось бы заново. Но это были мелочи.

Мы быстро скинули заскорузлые от грязи и пота одежды, раздели детей облили одежду раствором щелока, как придется помяли прямо на деревянном полу- ни тазов ни корыт не было. Потом прополоскали водой. Не сказать, что одежда отстиралась, но большую часть грязи смыли.

Я забралась на настил заботливо укрытый еловым лапником. Чтобы иголки не кололись лапник сначала пропарили на раскаленном камне.

— Ну, держись, княгиня, смывать с тебя болотников будем, — усмехнулась Домна.

Она плеснула на раскаленные валуны травяной настой. Баня отозвалась глухим, утробным шипением, и нас накрыло волной мягкого, нежного пара. Домна подхватила распаренный березовый веник и принялась ходить им по моей спине — сначала едва касаясь, нагоняя жар, а затем все хлестче, выбивая из пор многодневную грязь. Настоящий кайф. В этот момент я окончательно поняла: ради одной этой бани стоило терпеть все лишения пути.

Когда с парной было покончено, пришло время мытья. Домна зачерпнула остывший щелок из котла. На вид — мутноватая серая водица, но стоило нанести ее на тело, как кожа заскрипела. Щелок мгновенно растворил весь въевшийся жир и копоть костров. Волосы мы отмывали им же, тщательно промывая каждую прядь водой из кадки.

Мальчиков помыли быстро. В полумраке парной, едва разгоняемом тусклым огоньком лучины, детвора весело взвизгивала каждый раз, когда их несильно, хлестали распаренными вениками. Даже маленький княжич тихо, но искренне засмеялся. Сердце у меня сжалось от нежности — за всё это долгое, страшное путешествие я впервые услышала смех своего сына.

— Ой, гляди-ка! Нравится княжичу банька! — радостно воскликнула Белянка, поддавая парку и шутливо замахиваясь на мальчишек. — А вот я тебя веником-то ещё пощекочу! И Тишко достанется! Кто сегодня мне жука в подол кинул? А? Вот вам! Вот! Проказники!

Малыши заливисто взвизгивали и смеялись закрывались ручонками от мягких березовых листьев.

Хуже всех пришлось Ждане. Из-за чесотки пускать её в общую баню было нельзя. Я выделила ей отдельное деревянное ведро, и строго велела мыться на улице.

— Отмойся хорошенько, дочиста, — напутствовала я её. — А там посмотрим, прошла ли твоя чесотка.

Девушка, подхватив ведро с горячей водой, укрылась в кустах за баней. Оттуда то и дело слышалось её негромкое ойканье и причитание— то ли от крапивы, то ли комары одолели. Ей пришлось изрядно потереть кожу, смывая скопившийся за дорогу дёготь, болотную грязь и заскорузлые чешуйки.

Когда она закончила, мы с Домной прямо под колеблющимся, брызжущим искрами светом лучины мы принялись придирчиво, пядь за пядью, осматривать её плечи и руки. К нашему облегчению, новых красных дорожек и свежих гнойников видно не было. Старые расчёсы подсохли и хорошо затягивались чистой розовой кожей.

— Всё, прошла твоя чесотка, Ждана, — облегчённо выдохнула я. — Кончились твои мучения.

Натянув чистую, слегка подсохшую на горячих валунах одежду, мы подхватили на руки вмиг размякших, сонных мальчишек и шагнули в кромешную темноту двора, где нас тут же преследовала и яростно атаковала голодная комариная туча.

В избе мужчины уже подкинули в едва теплящийся очаг охапку свежих можжевеловых веток. Густой, сизый дым заволок бревенчатые стены, выкуривая гнус наружу. Наконец все — чистые, сытые печёной репой — улеглись спать на укрытом жесткой тканью из крапивы, душистом еловом лапнике.

Сегодня мы сделали второй шаг к выживанию - засыпали сытые и чистые.

Я, наверное, была бы на самом верху блаженства, если бы не суровая реальность. В щели старых брёвен всё равно прорывались проклятые, пищащие комары, а глаза нещадно резал едкий, горький дым можжевельника, от которого хотелось кашлять. Под противный комариный звон я забылась чутким сном.