Тихая революция

[27] Те, кто не смог расположить себя на шкале «Левые-Правые», и те американцы, которые описали себя как «центристов» (middle of the road) (хотя это не было предложено в качестве одной из альтернатив), исключены из процентной базы в Таблице 2-8.

*Таблица 2-8. Самопозиционирование на шкале «Левые-Правые» по ценностному типу (процент расположивших себя слева)*

| Ценностный тип | Франция | Бельгия | Нидерланды | Германия | Италия | Люксембург | Дания | Ирландия | Великобритания | США* |

|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|

| Материалист | 43% | 53% | 38% | 44% | 64% | 41% | 50% | 36% | 47% | 43% |

| Балл = 1 | 57 | 49 | 45 | 50 | 73 | 56 | 53 | 39 | 55 | 50 |

| Балл = 2 | 68 | 49 | 49 | 55 | 75 | 67 | 53 | 42 | 55 | 55 |

| Балл = 3 | 74 | 51 | 48 | 63 | 84 | 59 | 67 | 43 | 62 | 49 |

| Балл = 4 | 80 | 57 | 56 | 77 | 89 | 78 | 61 | 53 | 59 | 70 |

| Постматериалист | 86 | 68 | 72 | 83 | 94 | 80 | 80 | 84 | 76 | 77 |

Для американской выборки: процент описавших себя как «либералов» или «очень либеральных».

В каждой из десяти стран снижение материалистических ценностей ассоциировано с ростом поддержки «левой» или «либеральной» политической позиции. В среднем около 46 процентов респондентов, принадлежащих к чистому материалистическому типу, располагают себя слева; 80 процентов чистого постматериалистического типа поступают так же. Сила связи варьируется от максимума во Франции и Италии до минимума в Ирландии и Бельгии, но в каждом случае чистый постматериалистический тип расположен левее любой другой группы.

Мы не будем здесь предпринимать детальное постраничное обсуждение этих результатов. Отметим лишь, что кросс-национальные различия отражают степень, в которой политика данной страны выстроилась по измерению материализм/постматериализм. В некоторых нациях устоявшиеся политические лояльности сильно институционализированы и устойчивы; данные индивиды могут быть аффилированы с Левыми или Правыми почти независимо от своих личных ценностей. В других условиях структура макрополитики относительно подвижна, допуская более легкую трансляцию индивидуальных ценностей в политическую позицию. Более того, процесс изменения ценностей не одинаково продвинут во всех обществах: в некоторых он уже оказал значительное воздействие, в других относительно малое. Наконец, в ряде случаев трудно сказать, какая из двух конкурирующих политических группировок действительно более ориентирована на перемены. Помимо ситуации «Труляля-Траляля», часто существующей в двухпартийных системах, может быть немалая двусмысленность: расположены ли бельгийские этнонационалистические движения «слева» или «справа», например? Большинство посторонних, вероятно, предположили бы, что справа, но их приверженцы склонны видеть себя в совершенно ином свете. По всем этим причинам сила связи между ценностным типом и самопозиционированием на шкале «Левые-Правые» существенно варьируется от страны к стране. Это разнообразие иллюстрирует Таблица 2-8. Но базовый паттерн одинаков во всех десяти странах: постматериалисты расположены левее любой другой группы.

Несмотря на относительно высокие уровни дохода и профессионального статуса, постматериалистические типы значимо более склонны причислять себя к «левой» или «либеральной» позиции, чем материалистические типы. В широком смысле постматериалисты склонны благоприятно оценивать политические перемены. Их предпочтения среди двенадцати пунктов, использованных для измерения ценностных типов, дают некоторое представление о конкретных видах перемен, которые постматериалисты, вероятно, будут акцентировать. Соответствующие ценностные типы демонстрируют отчетливые и когерентные мировоззрения в таких разнообразных областях, как отношение к инновациям, работа, чувство географической идентичности и политические предпочтения. Существует базовое различие в масштабе соответствующих мировоззрений: материалист концентрируется на средствах выживания; постматериалист больше озабочен конечными целями.

IX. Некоторые другие взгляды на изменение ценностей

Акцент на конечных целях, а не на экономической рациональности, безусловно, не нов. На протяжении всей истории, разными способами, пророки задавали вопрос: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»

В более академическом ключе Макс Вебер (Max Weber) был глубоко озабочен конфликтом между функциональной и субстантивной рациональностью. Он видел базовое противоречие между акцентом индустриального общества на ценностях эффективности и продуктивности и некоторыми из наиболее базовых ценностей западной цивилизации: важностью индивидуальной автономии и креативности. Для Карла Маннгейма (Karl Mannheim), писавшего в 1929 году, казалось очевидным, что доминирующая вековая тенденция предполагает понижение статуса конечных целей с возрастающим акцентом на непосредственные средства, прежде всего экономические: «Разве не следует интерпретировать постепенное сведение политики к экономике, к чему по крайней мере есть заметная тенденция, сознательное отвержение прошлого и понятия исторического времени, сознательное отметание любого "культурного идеала" как исчезновение всякой формы утопизма с политической арены?» [28]

[28] Karl Mannheim, Ideology and Utopia (New York: Harcourt, Brace, 1949), p. 230.

Но тенденция, отмеченная Вебером и Маннгеймом, возможно, обращается вспять. И эта идея тоже не нова. В своей саге о семье Будденброков Томас Манн (Thomas Mann) изображает процесс межпоколенческого изменения, который мог бы быть почти описанием появления постматериалистического типа в преимущественно материалистической среде. Дэвид Рисмен (David Riesman) предлагает другую параллель своим аргументом о том, что американские элиты переходят от «Внутренне Направленного» типа к «Направленному Другими» типу [29]. В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс утверждают, что «жизнь предполагает прежде всего еду и питье, жилище и одежду. Первый исторический акт состоит в удовлетворении этих потребностей... [Но] как только потребность удовлетворена, возникают новые потребности» [30]. Хотя обычно они исходят из условий дефицита, Маркс и Энгельс явно осознавали, что изменяющиеся обстоятельства могут привести к акценту на новых целях. Позднее Чарльз Рейч (Charles Reich) утверждал, что американцы переживают трансмутацию базового мировоззрения, и его описание «Сознания III» имеет определенное сходство с постматериалистическим мировоззрением, исследуемым здесь [31]. Существуют и важные различия, в частности тот факт, что Рейч иногда создает впечатление, будто американская общественность трансформируется почти мгновенно, тогда как наши данные указывают на гораздо более постепенный процесс.

[29] См.: Thomas Mann, Buddenbrooks (New York: Knopf, 1948). Ср.: Walt W. Rostow, The Stages of Economic Growth (New York: Cambridge University Press, 1958). Ср.: David Riesman et al., The Lonely Crowd (New Haven: Yale University Press, 1950).

[30] См.: Lewis Feuer (ed.), Marx and Engels: Basic Writings (Garden City: Anchor, 1959), p. 249.

[31] Charles Reich, The Greening of America (New York: Random House, 1970).

Работы Маркса, Манна, Рисмена, Рейча и других представляются проницательными, но их наблюдения об изменении ценностей основаны на личных впечатлениях, а не на количественных данных.

Белл (Daniel Bell) и Липсет (Seymour Martin Lipset) указывают некоторые конкретные причины, по которым доминирование экономической рациональности может ослабевать. Белл утверждает, что постиндустриальное общество характеризуется сдвигом рабочей силы из промышленных (и аграрных) занятий в сервисные и «индустрию знаний». Люди, занятые в последнем секторе, склонны к специфическому мировоззрению: их функция состоит в обработке информации и производстве знаний, а не материальных продуктов. Опыт в промышленном секторе побуждает акцентировать эффективное производство и стремление к максимизации своей доли экономического пирога; тогда как занятия в сфере услуг более склонны ориентировать на инновации [32]. Кроме того, люди, занятые в сервисном секторе, склонны к профессионализации: их больше заботят ценности и цели профессии в целом, чем жизнеспособность конкретного бизнеса.

[32] См.: Bell, Coming of Post-Industrial Society, passim.

Липсет согласен с вышесказанным, но акцентирует важность формального образования. Больше, чем любая другая профессия в сервисном секторе, академики озабочены производством и распространением знаний. Это мировоззрение передается студентам и через элитные средства массовой коммуникации, профессионалам и техническим работникам, играющим все более важную роль в экономике: «"Оппозиционная культура" интеллектуалов, их противостояние базовым ценностям и институтам владельцев и управляющих промышленностью и политикой в капиталистических и посткапиталистических обществах, присуща самой природе их работы, акценту на креативности, оригинальности и "прорывах"» [33].

[33] См.: Seymour Martin Lipset, Richard B. Dobson, "The Intellectual as Critic and Rebel," Daedalus, 10 (Summer, 1972), 137–198.

Таким образом, по мере роста числа «социально не прикрепленных интеллектуалов» и доли занятых в штабных, а не линейных позициях, общество склонно придавать все большее значение конечным целям.

Любопытно, что, хотя и Белл, и Липсет приходят к выводу, что рост образования и третичного сектора ведет к отличительным ценностям, оба утверждают, что радикализм молодежи обусловлен преимущественно эффектами жизненного цикла. Так, Липсет цитирует аргумент Аристотеля о том, что молодежь «имеет возвышенные представления, поскольку еще не была унижена жизнью и не познала ее неизбежных ограничений; более того, их оптимистический нрав заставляет их считать себя способными на великие дела, а это означает возвышенные представления. Они всегда предпочитают совершать благородные поступки, а не полезные; их жизнь управляется более нравственным чувством, чем рассуждением» [34].

[34] Aristotle, The Basic Works of Aristotle (New York: Random House, 1941), p. 1404, цит. в: Lipset, "Social Structure and Social Change," доклад, представленный на ежегодной конференции Американской социологической ассоциации 1974 года.

Эта тенденция преуменьшать возможность межпоколенческого изменения не вполне логична, поскольку высшее образование и занятия в сервисном секторе сильно скошены по поколениям, причем младшие когорты гораздо более склонны иметь и то, и другое. Эти когорты вряд ли вернутся к более низким уровням образования или занятиям во вторичном секторе по мере взросления. Более того, аргумент о том, что каждое поколение становится более консервативным с возрастом, имеет сомнительное эмпирическое основание. Данные, на которые опираются и Белл, и Липсет, представляют собой серию американских опросов, показывающих, что поддержка Республиканской партии была последовательно сильнее среди старших групп в каждый из нескольких моментов времени. Авторы рассматривают это как указание на то, что старение порождает консерватизм: если бы речь шла о поколенческих эффектах, рассуждают они, некоторые из младших когорт должны были бы быть более республиканскими, чем некоторые из старших [35].

[35] См.: Seymour M. Lipset, E. C. Ladd, Jr., "College Generations — From the 1930's to the 1970's," The Public Interest, 25 (Fall, 1971), 99–113. Белл дважды цитирует это исследование и не ссылается ни на какие другие данные по этой теме; Липсет ссылается на него в ряде мест. Интерпретация в этой статье основана на маннгеймовской концепции политических поколений, которая имеет дело с чередованием подъемов и спадов определенных тенденций в данных поколениях. Но поколенческое изменение не обязательно следует чередующемуся паттерну этого типа. Оно вполне может двигаться в данном направлении на протяжении нескольких поколений.

В действительности наблюдаемый ими паттерн вполне совместим с поколенческой интерпретацией при условии, что мы допустим долгосрочный дрейф в сторону Демократической партии, допущение, которое подкрепляется ныне массивным корпусом данных. Недавно более детальные исследования использовали когортный анализ для отслеживания данных возрастных групп американской общественности на протяжении последних десятилетий. Они предоставляют убедительные свидетельства того, что эти группы не становились более республиканскими или более консервативными по мере старения [36]. Напротив, Миллер и Левитин (Warren E. Miller, Teresa E. Levitin) приходят к выводу, что в политических ценностях американского электората в последние годы произошел сдвиг влево, отчасти объяснимый включением новых возрастных когорт, но отчасти обусловленный развитием более либеральных установок даже среди старших избирателей [37].

[36] См.: Norval Glenn, Ted Hefner, "Further Evidence on Aging and Party Identification," Public Opinion Quarterly, 36, 1 (Spring, 1972), 31–47; Paul R. Abramson, "Generational Change in American Electoral Behavior," American Political Science Review, 68, 1 (March, 1974), 93–104; Norval Glenn, "Aging and Conservatism," Annals of the American Academy of Political and Social Science, 415 (September, 1974), 176–186. Ср.: Angus E. Campbell et al., The American Voter (New York: Wiley, 1960), 155–156; David Butler, Donald Stokes, Political Change in Britain, 2nd Edition (London: Macmillan, 1974); Paul R. Abramson, Generational Change in American Politics (Lexington, Mass.: Lexington Books, 1975).

[37] См.: Warren E. Miller, Teresa E. Levitin, Leadership and Change: New Politics and the American Electorate (Cambridge, Mass.: Winthrop, 1976).

Хотя они могут недооценивать важность доюношеского опыта, вносящего вклад в межпоколенческое изменение ценностей, не вызывает сомнений, что и Белл, и Липсет обратили внимание на важные факторы этого процесса. Мы попытаемся определить относительную важность различных элементов в следующей главе.

Существование постматериалистического типа не ново в качественном отношении; в определенном смысле нет ничего нового под солнцем. Но новым представляется количественная распространенность постматериалистов: среди младших когорт они почти столь же многочисленны, как материалисты. Учитывая их склонность быть более красноречивыми и более интересоваться политикой, чем другие типы [38], они задают тон политической дискуссии среди своих ровесников. Возможно, это первый раз в истории, когда постматериалисты так близко подошли к численному преобладанию среди целого поколения.

[38] См. главу 11 ниже, где приводятся данные по этому пункту.

Другая линия исследования также представляется релевантной, и она основана на впечатляющем корпусе эмпирических исследований. Ибо акцент на порядке и провинциальная, обращенная внутрь перспектива материалистов напоминают синдром «авторитарной личности» [39]. Является ли феномен материализма/постматериализма просто проявлением авторитаризма и его противоположности?

[39] Литература по этой теме огромна; классическая работа: Theodor W. Adorno et al., The Authoritarian Personality (New York: Harper, 1950). Превосходный недавний пересмотр: Fred I. Greenstein, Personality and Politics (Chicago: Markham, 1969), pp. 94–119.

С самого начала этого исследования «Авторитарная личность» представлялась имеющей интригующие следствия. Стандартизированный набор пунктов авторитаризма был использован в более ранних кросс-национальных исследованиях национализма и интернационализма. Результаты оказались разочаровывающими: размерностный анализ показал, что пункты авторитаризма не группировались так, как теоретически должны были [40].

[40] Половина использованных пунктов авторитаризма имела обратную полярность для минимизации установки на ответ. Это, вероятно, ослабляло корреляции. Но даже пункты с одинаковой полярностью не демонстрировали согласованного паттерна от страны к стране. См.: Ronald Inglehart, "The New Europeans: Inward or Outward Looking?" International Organization (Winter, 1970). Многое из того, что авторитаризм измерял (в своей первоначальной инкарнации), было просто установкой на ответ: см.: Richard Christie, "Authoritarianism Revisited" in Richard Christie, Marie Jahoda (eds.), Studies in the Scope and Method of "The Authoritarian Personality" (Glencoe: Free Press, 1954).

Последующие пилотные тесты дали аналогичные результаты. Пункты авторитаризма демонстрировали относительно слабые связи друг с другом. Некоторые из них были тесно связаны с измерением материализма/постматериализма, но другие затрагивали совершенно иные измерения. Авторитаризм, по крайней мере в том виде, в каком он был операционализирован до сих пор, плохо эмпирически соответствует материализму/постматериализму.

Теоретическая основа авторитаризма не обязательно несовместима с измерением материализма/постматериализма, но существуют важные различия в фокусе. Исходная концепция авторитаризма акцентирует психодинамику ранних практик воспитания, а не влияние более широкого экономического и политического окружения. С другой стороны, Хайман и Шитсли (Herbert H. Hyman, Paul B. Sheatsley), в своей критике оригинального исследования, выдвигают когнитивное объяснение: определенные респонденты, особенно из более низкого социоэкономического уровня, могут демонстрировать «авторитарный» тип реакции, поскольку это более или менее точное отражение условий, управляющих их взрослой жизнью [41]. Наша собственная интерпретация генезиса материалистических/постматериалистических ценностей содержит элементы обеих позиций. Она подчеркивает важность относительно раннего опыта, но связывает его с факторами среды, отличными от родительской дисциплины.

[41] См.: Herbert H. Hyman, Paul B. Sheatsley, "'The Authoritarian Personality': A Methodological Critique," in Christie, Jahoda (eds.), Studies in Authoritarian Personality, pp. 50–122.

Первоначальная гипотеза авторитаризма не предсказывает ни различий между возрастными группами, ни различий по социальному классу, которые разительно очевидны в данных (как мы увидим в Главе 3). Действительно, исследования авторитаризма обнаружили, что дети склонны быть более авторитарными, чем взрослые. Поскольку авторитаризм и материализм связаны, это обстоятельство определенно подрывает любое упрощенное представление о том, что молодые люди всегда и по природе менее материалистичны, чем пожилые.

Было бы не невозможно интерпретировать гипотезу авторитарной личности таким образом, чтобы объяснить возрастные и классовые различия. Можно было бы утверждать, что практики воспитания варьируются в зависимости от социального класса и изменились во времени. Но тогда потребовалось бы объяснение того, почему они варьируются и почему они изменились. Весьма вероятно, что объяснение в конечном счете привело бы к экономическим и политическим изменениям, на которых основана наша интерпретация. Практики воспитания могут быть важной промежуточной переменной; в настоящее время у нас нет необходимой информации, чтобы сказать, так ли это. В любом случае гипотеза удовлетворения потребностей представляется полезной основой для анализа изменяющихся ценностных приоритетов.

X. Заключение

Результаты, которые мы только что рассмотрели, указывают на ряд способов, которыми изменение ценностей может повлиять на политику развитых индустриальных обществ. Кратко обобщим некоторые следствия.

Наш наиболее общий вывод состоит в том, что цели массовой общественности нельзя рассматривать как постоянную величину: изменяющиеся условия формирования порождают изменения общественных целей. Но эти изменения происходят постепенно.

Цели индивида, по-видимому, отражают потребности, которые были наиболее критическими в его доюношеские годы. Таким образом, с возобновлением процветания на Западе можно ожидать, что определенные типы проблем станут все более заметными в этих странах. Потребности в принадлежности начнут приобретать более высокий приоритет, чем императивы экономического роста, и требования социального равенства станут более выраженными, чем требования чисто экономического равенства. Несколько более постепенно будет нарастать озабоченность индивидуальным самовыражением, даже ценой экономических выгод. Уже можно наблюдать некоторые свидетельства такого сдвига акцентов в таких вещах, как требования рабочих о реорганизации конвейерной линии в более мелкие, более автономные группы, в которых каждый участник имеет голос в том, как выполняется работа. Независимо от того, являются ли они экономически более эффективными, такие группы, по-видимому, обеспечивают индивиду большее чувство принадлежности и осмысленного участия.

Среди более обеспеченных (и более постматериалистических) слоев общества неудовлетворенность традиционными иерархически структурированными бюрократическими формами организации уже вполне очевидна. Требования более эгалитарного стиля принятия решений в школах, местном самоуправлении и на предприятиях широко распространены. Они могут отражать возрастающий акцент на стремлении быть полноправным членом любого подразделения, в котором проходят рабочие часы, и выражать себя как личность, а не просто наемную рабочую силу.

Наши данные о связи между ценностным типом и чувством принадлежности к Левым или Правым имеют поразительные следствия для возможного перегруппирования социальных основ политики. Традиционно основная масса поддержки партий Левых исходила от рабочего класса, а большинство среднего класса голосовало за партии Правых почти во всех западных странах. И устойчивость сложившихся партийных лояльностей такова, что этот паттерн по-прежнему верен среди населения, обследованного в 1973 году. Однако наблюдается устойчивая тенденция преимущественно среднеклассовых постматериалистических типов идентифицировать себя с Левыми, тогда как менее обеспеченные материалисты более склонны располагать себя справа. В долгосрочной перспективе это могло бы привести к нейтрализации или даже обращению вспять привычных паттернов классового голосования. Сам по себе факт, что постматериалисты склонны считать себя принадлежащими к Левым, не означает, что они будут голосовать за партии Левых. В уравнение входит ряд других факторов. Но, по-видимому, существует базовое давление, которое может ослабить классовое голосование. Мы рассмотрим эту тему в последующих главах.

Наконец, рассмотрим воздействие, которое процесс изменения ценностей может оказать на поддержку системы в западных странах. Традиционно национальное государство основывало свои притязания на легитимность, в значительной мере, на своей функции сохранения внутреннего порядка и защиты подданных от иностранных врагов. Апелляция к реальным или воображаемым угрозам национальной безопасности была извечным средством сплочения общественной поддержки существующего режима. Вооруженные силы все еще сохраняют позитивный публичный имидж, но приоритет, отводимый национальной обороне, похоже, упал до замечательно низкого уровня среди западной общественности. Один из ключевых символов национализма мог утратить значительную часть своей действенности, а дальнейший сдвиг к постматериалистическим ценностям подразумевал бы дальнейшее ослабление поддержки национального государства.

Но проблема выходит за эти рамки. В десятилетия после Второй мировой войны большинство западных наций были способны достигать впечатляющих темпов экономического роста, и это удовлетворяло еще одну ключевую потребность их общественности. Западные правительства лишь начали учиться справляться с типами требований, наиболее значимыми для постматериалистических типов, и неясно, овладеют ли они в конечном счете этими проблемами. Развитие все более постматериалистической общественности привело бы к возрастающему акценту на вещах, с которыми западные правительства не слишком хорошо подготовлены справляться, по крайней мере пока. Представляется вероятным, что это привело бы к эрозии общественного доверия к правительству, процессу, который уже весьма продвинут в некоторых западных странах.

Будущее выглядит трудным для западных правительств. Если они не решат текущие экономические проблемы, они рискуют потерять поддержку материалистического большинства своих граждан. Но возобновление процветания несет собственные опасности: оно, вероятно, породит новый набор вызовов и требований.

Глава 3. Источники изменения ценностей

I. Многоплановое влияние образования

Мы не сможем окончательно убедиться в том, что межпоколенческий сдвиг ценностей действительно происходит, пока не измерим ценностные предпочтения конкретных людей на протяжении многих лет. Тем не менее косвенные данные убедительно свидетельствуют, что такой сдвиг имеет место. Как мы видели в предыдущей главе, между ценностными приоритетами разных возрастных групп существуют поразительные различия, а возрастная структура ценностей в каждой стране, по всей видимости, отражает её историю.

Мы можем проверить этот вопрос иным способом. Гипотеза удовлетворения потребностей предполагает, что распределение ценностных типов обнаружит два базовых паттерна. Первый (который мы только что рассмотрели) состоит в том, что более молодые когорты, как правило, менее материалистичны, чем старшие. Однако если экономические изменения являются одним из ключевых факторов ценностного сдвига, мы должны обнаружить существенную вариацию в распределении ценностных типов и внутри каждой возрастной когорты. Общий экономический уровень в этих странах заметно вырос, но не все в равной мере воспользовались плодами этого роста. Если наша гипотеза верна, более состоятельные представители каждой возрастной группы должны быть в большей степени постматериалистами, чем менее состоятельные. Точнее, те, кто пользовался экономической защищённостью в годы формирования личности, с большей вероятностью будут обладать постматериалистическими ценностными приоритетами.