Тихая революция

В целом пункт о «Более красивых городах и сельской местности», по-видимому, принимает ностальгический тон, вызывая не только эстетические ценности, но и представление о более безопасном, более неторопливом обществе. И, в отличие от пяти других пунктов, призванных затрагивать постматериалистические потребности, этот пункт, как правило, получает относительно высокий приоритет у старших респондентов [19]. В целом этот пункт тяготеет к постматериалистическому полюсу, по крайней мере, в более развитых странах. Но его связи с постматериалистическими пунктами практически нейтрализуются среди массовой общественности тем, что он также может нести коннотации антииндустриальной реакции.

[19] Это не относится к соответствующему пункту, использованному в Соединенных Штатах: «Защита природы от загрязнения и порчи» получает значимо более высокий приоритет у младших респондентов, чем у старших. Этот пункт также имеет относительно сильную тенденцию к связи с постматериалистическим кластером.

Ретроспективно легче понять, почему наш индикатор эстетических озабоченностей не вошел в состав постматериалистического кластера. Согласно нашей теоретической рамке, акцент на эстетических потребностях представляет один из высших уровней удовлетворения потребностей. Большинство стран, охваченных нашими опросами, еще не достигли уровня благосостояния, при котором эстетические потребности per se являются действительно значимой общественной озабоченностью. По мере перехода от более бедных к более богатым нациям наблюдается тенденция к росту нагрузок нашего экологического пункта, перемещая его в постматериалистический кластер. В ирландской и итальянской выборках этот пункт имеет отрицательные нагрузки на первый фактор [20]. В других странах нагрузки положительные, приближаясь к уровню 0,300 в самой богатой стране, Соединенных Штатах. Покажет ли этот пункт в будущем, при более высоком благосостоянии и безопасности, сильные положительные корреляции с пятью постматериалистическими пунктами? На этот вопрос мы, разумеется, не можем ответить. Но данные намекают, что так может быть.

[20] Удивительно, но пункт «Красивые города» также имеет слегка отрицательную нагрузку на фактор материализма/постматериализма в нашем анализе данных по Люксембургу, который значительно богаче и более урбанизирован, чем Ирландия или Италия. Следует учитывать малый размер люксембургской выборки при оценке этого факта.

На данный момент лишь небольшое число людей придает высокий приоритет «Более красивым городам и сельской местности». Этот пункт делит десятое место среди общественности девяти стран Европейского сообщества. Таблица 2-6 показывает, как два главных выбора западной общественности распределены по двенадцати пунктам. Эта таблица дает портрет целей, наиболее ценимых каждой общественностью. Существуют увлекательные кросс-национальные различия. Например, американская общественность придает гораздо меньше значения борьбе с ростом цен и поддержанию экономического роста, чем большинство европейских общественностей, что, вероятно, отражает относительную экономическую безопасность, которой американцы пользовались в прошлые десятилетия. Немецкая общественность, с другой стороны, отличается исключительно сильной озабоченностью экономической стабильностью, установкой, которая может отражать сохраняющиеся следы невероятной инфляции и исключительно тяжелой Депрессии, затронувших Германию веймарской эпохи. Существуют многочисленные другие кросс-национальные различия, но определенные общие черты выделяются резко. Наиболее значимой, возможно, является тот факт, что пункты, касающиеся экономических целей (или целей «пропитания»), составляют три из четырех наиболее часто выбираемых. Они обозначены буквой «E» в Таблице 2-6. Кроме того, среди пяти главных целей оставшиеся две являются индикаторами потребностей в безопасности (обозначены буквой «S» в Таблице 2-6). Следующие три цели являются индикаторами потребностей в принадлежности (обозначены буквой «B»); за ними следуют три пункта, нацеленные на экспрессивные и интеллектуальные потребности (обозначены буквой «A»).

Распределение акцентов соответствует тому, что концепция иерархии потребностей позволяла бы ожидать среди преимущественно материалистической общественности. Потребности в пропитании и безопасности наиболее вероятно получат высший приоритет, тогда как потребности в принадлежности и самоактуализации акцентируются в наименьшей степени. Но ситуационные обстоятельства влияют на эти частоты: пункт о «Сильных оборонных силах» дает наглядную иллюстрацию этого факта. Как индикатор «безопасности», можно было бы a priori ожидать, что он займет четвертое, пятое или шестое место среди полностью материалистической общественности. На деле он получает наинизший приоритет в большинстве европейских стран. В Соединенных Штатах он получает значимо больший акцент, занимая шестое место среди двенадцати пунктов. За три десятилетия после Второй мировой войны европейская общественность в огромной степени понизила значимость безопасности от иностранных угроз. Лишь в Соединенных Штатах, которые вели войну еще в 1973 году, военные приоритеты сохраняют умеренно высокий ранг.

Вышеприведенные анализы обеспечивают дополнительную валидацию индекса из четырех пунктов, использовавшегося в 1970 и 1971 годах: все четыре пункта демонстрируют хорошее эмпирическое соответствие измерению, которое они призваны затрагивать [21]. Но эти анализы также позволяют нам выйти за рамки первоначальной меры и построить индекс на основе ответов на более широкий пул пунктов, использованных в 1973 году. Баллы по этому новому индексу варьируются от «0» (те, чьи выборы были преимущественно материалистическими) до «5» (те, кто сделал максимальное число постматериалистических выборов) [22]. Мы продолжим использовать индекс из четырех пунктов для определенных целей, например сравнений во времени. Мы можем делать это с некоторой уверенностью, поскольку два индекса коррелируют друг с другом на уровне 0,6–0,7 в каждой из стран, обследованных в 1973 году. Но когда возможно, мы будем использовать новый индекс, поскольку эмпирические тесты показывают, что он является последовательно более сильным предиктором других установок, чем первоначальный индекс из четырех пунктов: он затрагивает то же измерение, но, по-видимому, делает это с большей точностью.

[21] Эти пункты также образуют достаточно хорошую шкалу Гутмана. На основе европейских данных мы построили шкалу из десяти пунктов, для которых как факторные нагрузки, так и процентные распределения соответствуют ожиданиям, выведенным из модели иерархии потребностей. Масштабируемость достаточно хорошая. В объединенной выборке девяти стран десять пунктов образуют шкалу Гутмана с коэффициентом воспроизводимости 0,88. Это несколько ниже уровня 0,90, обычно считающегося критерием хорошей шкалы, но довольно высоко, учитывая, что теоретически не следует ожидать какого-либо определенного порядка среди трех «экономических» пунктов, например: поскольку они затрагивают одну и ту же потребность, порядок предпочтений среди них будет непредсказуемым, что увеличивает число «ошибок» при ранжировании. Мы допускали максимум две «ошибки» на респондента; те, кто дал более двух ответов, не соответствующих скалярному паттерну, были классифицированы как нескалярные типы. В нашей объединенной европейской выборке 71 процент оказались скалярными типами. Скалярный порядок пунктов соответствует масловианским ожиданиям для преимущественно материалистической популяции. Ранжированные от «легчайших» до «труднейших», материалистические пункты: 1. Борьба с ростом цен; 2. Экономический рост; 3. Стабильная экономика; 4. Борьба с преступностью; 5. Поддержание порядка. Иными словами, три пункта «пропитания» эмпирически «легчайшие», за ними следуют два пункта «безопасности». Постматериалистические пункты имеют противоположную полярность и были отражены в этом анализе. Среди них три пункта «принадлежности» оказались «легчайшими», за ними два пункта самоактуализации. Эти результаты поддерживают гипотезу об иерархическом реагировании на эти пункты, но это не идеальный тест масловианской модели: модель подразумевает, что при изменении среды преобладающий порядок сдвинется. Иными словами, пункты масштабируются лишь постольку, поскольку материалистический взгляд все еще доминирует.

[22] Наш индекс ценностных приоритетов материализма/постматериализма был построен в два этапа. На первом этапе каждый респондент получал балл «+2», если оба его первый и второй выборы в целом были «постматериалистическими» пунктами, и балл «+1», если только один; затем мы добавляли дополнительный балл, если наинизший приоритет в целом был отдан материалистическому пункту («Более красивые города» или «Защита природы от загрязнения» рассматривались как нейтральные на этом этапе). Баллы по итогам первого этапа варьировались от «0» до «3». Затем мы добавляли один балл за каждую пару из двух постматериалистических пунктов, выбранных внутри каждого из трех четырехпунктных наборов; и вычитали один балл за каждую пару материалистических пунктов, выбранных среди четырехпунктных наборов. Отрицательные баллы кодировались как «0», а баллы «5» и «6» были объединены во избежание избыточного числа категорий. Окончательный индекс имеет баллы от «0» (материалистический полюс) до «5» (постматериалистический полюс).

[23] Здесь, как и в других местах этой книги, мы используем объединенные выборки из девяти стран Европейского сообщества. Естественно возникает вопрос: «Какова надлежащая система взвешивания для объединенной выборки?» Одна возможность состояла бы во взвешивании каждой страны по ее населению, и тогда немецкая выборка имела бы примерно в двенадцать раз больший вес, чем датская, и примерно в двадцать раз больший, чем ирландская. Если бы мы пытались предсказать, кто победит на общесоюзных выборах, такой подход имел бы смысл. Но для многих других целей он его не имеет. Интеллектуальный интерес и теоретическая значимость данного общества не обязательно зависят от его размера: почему немецкие результаты должны считаться в двенадцать раз важнее датских? Возможно, следует взвешивать каждую нацию равно, рассматривая каждый случай наравне с другими. Хотя последний аргумент привлекателен, мы решили несколько модифицировать подход «Одна страна, один голос». Мы взвесили каждую выборку по числу интервью из данной страны, на том основании, что чем больше N, тем надежнее результаты; иными словами, мы просто объединили 13 484 интервью без дополнительного взвешивания. Результат дает несколько больший вес крупным странам по сравнению с малыми просто потому, что в каждой из четырех крупных стран было собрано больше интервью, чем в пяти малых (влияние на Люксембург особенно велико, поскольку там было собрано лишь 300 интервью, что дает ему лишь 15 процентов веса Германии). Если не оговорено иное, когда мы в этой книге ссылаемся на результаты по «Европе в целом», это означает, что мы используем объединенную выборку девяти стран, придавая каждому интервью равный вес.

Наконец, отметим, что индекс ценностных приоритетов на более широкой основе демонстрирует еще более сильную корреляцию с возрастом, чем первоначальный индекс. Рисунок 2-3 изображает связь между возрастом и соответствующими ценностными типами в объединенной выборке девяти стран Европейского сообщества в целом. По мере перехода от старших к младшим респондентам эрозия материалистического преобладания поразительна и непрерывна. Вновь данные указывают на то, что может действовать процесс изменения.

[РИСУНОК 2-3: Ценностные типы по возрастным группам. Объединенная выборка девяти стран Европейского сообщества, 1973 год. На основе индекса ценностей из двенадцати пунктов (N = 13 484). Показаны: материалисты, балл 1, балл 2, балл 3, постматериалисты; возрастные группы: 15–28 и далее.]

VI. Ценностный тип и профессиональные цели

Прежде чем исследовать политические последствия изменения ценностей, мы должны ответить еще на один вопрос о природе ценностных изменений в западных обществах. Пункты, используемые для измерения ценностных приоритетов, относятся к широким общественным целям. Это сделано намеренно: мы хотели затронуть долгосрочные предпочтения в максимально широкой перспективе. Но наша теория подразумевает, что эти выборы также отражают личные цели индивида. Так ли это?

Для проверки этого допущения респондентов спрашивали:

> Вот некоторые из вещей, которые люди обычно принимают во внимание в отношении своей работы. Какой из них вы лично отдали бы первое место? ... А какой следующее?

>

> — Хорошая зарплата, чтобы не беспокоиться о деньгах

> — Надежная работа без риска закрытия предприятия или безработицы

> — Работа с людьми, которые вам нравятся

> — Выполнение важной работы, дающей чувство достижения.

Этот вопрос касается гораздо более непосредственных и личных проблем, чем обсуждавшиеся выше общественные цели. Первая и вторая альтернативы были призваны затронуть материалистические личные цели: доход и безопасность. Третья и четвертая альтернативы были призваны затронуть потребности «высшего порядка» в масловианской иерархии. Как и следовало ожидать, соответствующие пары, как правило, выбираются вместе.

Отдают ли наши респонденты лишь дань моде в целях, модных в их среде и возрастной группе, но не связанных с их личными предпочтениями? Очевидно, нет. Мы провели кросс-табуляцию профессиональных целей по нашему новому, более широкому индексу ценностных приоритетов материализма/постматериализма. Таблица 2-7 суммирует результаты для девяти стран, обследованных в 1973 году. В каждой стране материалистические респонденты с относительно большей вероятностью выбирают «Хорошую зарплату» и «Надежную работу», тогда как постматериалисты склонны выбирать «Работу с людьми, которые вам нравятся» и «Чувство достижения». В девяти нациях в целом постматериалисты более чем вдвое чаще выбирают два последних пункта, чем материалисты. И, за редким исключением, наблюдается монотонный рост акцента на потребностях «принадлежности» и «самоактуализации» по мере перехода от чистого материалистического типа через четыре промежуточных типа к чистому постматериалистическому типу. Рисунок 2-4 изображает сдвиг акцента на каждую из четырех профессиональных целей при переходе от материалиста к постматериалисту: между типами «2» и «3» находится точка перехода, в которой чувство достижения начинает перевешивать акцент на зарплате, а приятные сослуживцы начинают перевешивать акцент на надежности работы. Первые три типа могут быть описаны как преимущественно материалистические, а последние три как преимущественно постматериалистические.

*Таблица 2-7. Чего люди ищут в работе, по ценностному типу и национальности (процент выбравших «людей, которые нравятся» или «чувство достижения» в качестве первого выбора)*

| Ценностный тип | Франция | Бельгия | Нидерланды | Германия | Италия |

|---|---|---|---|---|---|

| Материалист | 34% | 33% | 51% | 26% | 29% |

| Балл = 1 | 38 | 33 | 46 | 31 | 40 |

| Балл = 2 | 39 | 44 | 59 | 42 | 46 |

| Балл = 3 | 47 | 51 | 63 | 55 | 59 |

| Балл = 4 | 56 | 59 | 68 | 70 | 60 |

| Постматериалист | 70 | 71 | 85 | 89 | 87 |

| Ценностный тип | Люксембург | Дания | Ирландия | Великобритания |

|---|---|---|---|---|

| Материалист | 35% | 60% | 35% | 39% |

| Балл = 1 | 48 | 59 | 41 | 41 |

| Балл = 2 | 32 | 61 | 46 | 43 |

| Балл = 3 | 63 | 64 | 57 | 56 |

| Балл = 4 | 77 | 82 | 55 | 59 |

| Постматериалист | 79 | 86 | 90 | 77 |

[РИСУНОК 2-4: Профессиональные цели по ценностному типу. Первый выбор среди «вещей, наиболее важных в работе». На основе объединенной выборки девяти стран Европейского сообщества, 1973 (N = 13 484). Ось X: от материалиста (0) до постматериалиста (5).]

Выбор долгосрочных общественных целей интегрирован с непосредственными личными целями индивида. Это позволяет предположить, что если постматериалистические типы становятся все более распространенными, к работодателям будут предъявляться новые требования, и есть различные указания на то, что это уже в определенной мере происходит. Но изменение ценностей в западных обществах имеет ряд других последствий, некоторые из которых еще более непосредственно политически значимы.

VII. Иерархия потребностей и масштаб кругозора

В теоретическом и эмпирическом анализе масловианской иерархии потребностей Кнатсон (Jeanne M. Knutson) приходит к выводу, что базовые потребности можно рассматривать как точки на континууме, идущем от «озабоченности собой» к «озабоченности окружающей средой (и собой в отношении к ней)» [24]. Пока индивид озабочен потребностями в пропитании и безопасности, у него, вероятно, мало энергии для более отдаленных проблем. Отсюда следует, что постматериалистические типы должны иметь более широкий кругозор, чем материалистические: они должны быть менее провинциальными, более космополитичными в самом базовом смысле.

[24] Knutson, Human Basis of Polity, p. 28. Кнатсон предпринимает эмпирическую проверку масловианской иерархии потребностей и находит данные, подтверждающие ее применимость. Ее анализ проницателен и провокативен, но ее база данных (как и моя собственная) ограничена. В ее случае размер и состав выборки оставляют желать лучшего; в моем случае была бы полезна более широкая батарея пунктов.

В попытке выявить чувство политической идентичности европейским респондентам задавали вопрос:

> Какой из следующих географических единиц вы бы сказали, что принадлежите прежде всего? ... А затем?

>

> — Населенный пункт или город, где вы живете

> — Регион или провинция, где вы живете

> — (Ваша страна) в целом

> — Европа

> — Мир в целом.

Кросс-табуляция первого и второго выборов выявила, что этот пункт имеет сильную тенденцию затрагивать провинциально-космополитическое измерение: те, чьим первым выбором был город или населенный пункт проживания, с наибольшей вероятностью выбирали свой регион или провинцию вторым выбором; наоборот, те, кто идентифицировался прежде всего с миром в целом, с наибольшей вероятностью называли Европу вторым выбором. А те, кто идентифицировался со своей страной, были гораздо более склонны чувствовать, что они также принадлежат Европе, чем те, кто идентифицировался со своим городом.

Рисунок 2-5 показывает процент среди каждого ценностного типа, идентифицирующих себя с географической единицей большей, чем нация, в Европейском сообществе в целом. Существуют значительные кросс-национальные различия: немцы, итальянцы и голландцы наиболее склонны к космополитическому чувству идентичности, а датчане и ирландцы, по-видимому, наименее космополитичны [25]. Но внутри любой данной нации постматериалисты гораздо более склонны, чем материалисты, к чувству идентичности, преодолевающему национальные границы. Во Франции, например, лишь 20 процентов материалистов идентифицируются с единицей за пределами национального государства; 64 процента постматериалистов делают это. Политические последствия значительны, особенно для европейских стран. Если происходит постепенный, но устойчивый сдвиг к постматериалистическим ценностным приоритетам, этот процесс должен усилить потенциальную поддержку наднациональной интеграции. В долгосрочной перспективе он составил бы давление, благоприятное для европейской интеграции. В еще более отдаленной перспективе можно было бы ожидать, что он будет работать в пользу еще более широких форм интеграции, таких как Атлантическое сообщество или возможное мировое правительство, поскольку постматериалистические типы заметно более склонны чувствовать, что они принадлежат к таким более широким политическим единицам.

[25] В датском случае чувство скандинавской идентичности может быть широко распространено, но не фиксируется нашим вопросом.

[РИСУНОК 2-5: Географическая идентичность по ценностному типу. Процент выбравших «Европу» или «мир в целом» в качестве первого или второго выбора для «географической единицы, которой я принадлежу прежде всего». На основе объединенной выборки девяти стран Европейского сообщества, 1973 (N = 13 484).]

По той же логике, заставляющей нас ожидать, что постматериалистические типы будут более склонны к космополитическому чувству идентичности, можно ожидать, что они будут относительно открыты к инновациям в целом: восприимчивы к идеям, а не непосредственным обстоятельствам, и к вещам, относительно отдаленным во времени, а не к тем, что преобладают в настоящем. Это тоже оказывается верным. Европейским респондентам задавали вопрос:

> Одних людей привлекает новое и новые идеи, тогда как другие более осторожны в таких вещах. Каково ваше собственное отношение к новому?

>

> — Очень привлекает

> — В целом привлекает

> — По-разному; зависит от обстоятельств

> — В целом осторожен

> — Очень осторожен.

Постматериалистические типы были значительно более склонны выбирать первые две альтернативы, чем материалисты. В выборке девяти европейских стран в целом лишь около трети материалистов сказали, что их «привлекает» или «очень привлекает» новое. Явное большинство (58 процентов) чистого постматериалистического типа выразило привлекательность нового.

VIII. Ценностный тип и политические предпочтения

Распространяется ли эта открытость постматериалистов к инновациям на политическую сферу? Логически можно было бы ожидать, что они займут относительно ориентированную на перемены позицию по политическим вопросам и будут поддерживать более ориентированные на перемены политические партии. Но это ожидание вступает в противоречие с двумя фактами. Во-первых, постматериалистические типы, вероятно, происходят из относительно обеспеченных семей. Наша теоретическая рамка подразумевает, что так должно быть, и эмпирически эта тенденция весьма выражена, как мы увидим в следующей главе. Во-вторых, обладатели более высоких доходов и профессионального статуса, как правило, поддерживают более консервативные политические партии; этот феномен многократно продемонстрирован в прошлом, и наши нынешние опросные данные показывают, что он продолжает действовать во всех десяти странах, обследованных в 1972 и 1973 годах. Если соединить эти два факта, они указывают на то, что постматериалисты могут быть скорее консервативной, чем ориентированной на перемены группой: их общая открытость к инновациям может быть компенсирована их социальным происхождением. Достаточно ли сильны личные ценности постматериалистов, чтобы уравновесить влияние их преимущественно среднеклассовой среды?

Ответ утвердительный, хотя степень его истинности варьируется от страны к стране. Как и следовало ожидать, политические традиции и институты данной страны ограничивают степень, в которой ценности индивида влияют на его политическую позицию. Тем не менее постматериалисты в каждой из десяти стран занимают менее консервативную, более ориентированную на перемены позицию в политике, чем материалистические типы.

Практические соображения делают этот тезис довольно трудным для демонстрации. Любая конкретная проблема может иметь несколько иные коннотации в разных странах. Кроме того, то, что является жгучим политическим вопросом в одном обществе, может быть неактуально в другом. Расовые отношения имеют первостепенное значение в Соединенных Штатах, например; они почти ничтожны в политике Дании или Италии. Из-за таких ситуационных различий было бы наивно ожидать, что какая-либо данная проблема послужит одинаково хорошим индикатором ориентации на перемены во всех странах. То, что является чувствительным индикатором консерватизма в одном контексте, может быть связано с радикальным мировоззрением в другом. В каждой из наших европейских стран большинство людей способны и готовы расположить себя на шкале «Левые-Правые», которую они используют для обобщения своей общей политической позиции; аналогично, в Соединенных Штатах большинство людей могут описать себя как находящихся где-то на континууме от «очень либеральных» до «очень консервативных». Самопозиционирование индивида на этом континууме может помочь нам классифицировать политические взгляды общественности этих десяти наций в достаточно сопоставимой манере [26]. Европейских респондентов спрашивали: «В политических вопросах люди говорят о "Левых" и "Правых". Где бы вы расположили свои взгляды на этой шкале? (ПОКАЖИТЕ ШКАЛУ 1 — НЕ ПОДСКАЗЫВАЙТЕ.)» Респонденту вручалась горизонтальная шкала, разделенная на десять клеток, со словом «Левые» на одном конце и «Правые» на другом. В Соединенных Штатах респондентам задавали аналогичный вопрос, за исключением того, что альтернативами были «Очень либеральный», «Либеральный», «Консервативный» и «Очень консервативный». Таблица 2-8 показывает долю расположивших себя на «левой» или «либеральной» половине континуума для каждого из шести ценностных типов [27].

[26] Подтверждающие данные см.: Ronald Inglehart, Hans D. Klingemann, "Party Identification, Ideological Preference and the Left-Right Dimension Among Western Publics" in Ian Budge et al. (eds.), Party Identification and Beyond (New York: Wiley, 1976), 225–242.