Метафизика Аристотеля. Том 1 (Α, α, Β, Γ, Δ).

[9] ὅνπερ τρόπον ἔοικε καὶ Ἀλκμαίων ὁ Κροτωνιάτης ὑπολαβεῖν, καὶ ἤτοι οὗτος παρ» ἐκείνων ἢ ἐκεῖνοι παρὰ τούτου παρέλαβον τὸν λόγον τοῦτον· καὶ γὰρ [ἐγένετο τὴν ἡλικίαν] Ἀλκμαίων [ἐπὶ γέροντι Πυθαγόρᾳ,] ἀπεφήνατο [δὲ] παραπλησίως τούτοις· φησὶ γὰρ εἶναι δύο τὰ πολλὰ τῶν ἀνθρωπίνων, λέγων τὰς ἐναντιότητας οὐχ ὥσπερ οὗτοι διωρισμένας ἀλλὰ τὰς τυχούσας, οἷον λευκὸν μέλαν, γλυκὺ πικρόν, ἀγαθὸν κακόν, μέγα μικρόν. (986a 27–34)

Итак, он изложил остальное без разграничений, а пифагорейцы объявили, сколько и какие именно противоположности. [10]

[10] οὗτος μὲν οὖν ἀδιορίστως ἀπέῤῥιψε περὶ τῶν λοιπῶν, οἱ δὲ Πυθαγόρειοι καὶ πόσαι καὶ τίνες αἱ ἐναντιώσεις ἀπεφήναντο. (986a 34 — 986b 2)

Итак, от обоих можно почерпнуть вот что: противоположности суть начала сущих [вещей]. А сколько их — от [каждых] из этих, и какие именно. Однако как это можно свести к указанным причинам, у них не изложено ясно; они, по-видимому, относят элементы к разряду материи. Ведь из этих [начал], как из присущих [вещам], составлена и образована, по их словам, сущность. [11]

[11] παρὰ μὲν οὖν τούτων ἀμφοῖν τοσοῦτον ἔστι λαβεῖν, ὅτι τἀναντία ἀρχαὶ τῶν ὄντων· τὸ δ» ὅσαι παρὰ τῶν ἑτέρων, καὶ τίνες αὗταί εἰσιν. πῶς μέντοι πρὸς τὰς εἰρημένας αἰτίας ἐνδέχεται συνάγειν, σαφῶς μὲν οὐ διήρθρωται παρ» ἐκείνων, ἐοίκασι δ» ὡς ἐν ὕλης εἴδει τὰ στοιχεῖα τάττειν· ἐκ τούτων γὰρ ὡς ἐνυπαρχόντων συνεστάναι καὶ πεπλάσθαι φασὶ τὴν οὐσίαν. (986b 2–7)

Итак, что касается древних, которые говорили о большем числе элементов природы, то из сказанного достаточно видна их мысль. Но есть и такие, которые высказывались о целом как о единой природе, однако не все одинаково — ни в отношении правильности, ни в отношении соответствия природе. [12]

[12] τῶν μὲν οὖν παλαιῶν καὶ πλείω λεγόντων τὰ στοιχεῖα τῆς φύσεως ἐκ τούτων ἱκανόν ἐστι θεωρῆσαι τὴν διάνοιαν· εἰσὶ δέ τινες οἳ περὶ τοῦ παντὸς ὡς μιᾶς οὔσης φύσεως ἀπεφήναντο, τρόπον δὲ οὐ τὸν αὐτὸν πάντες οὔτε τοῦ καλῶς οὔτε τοῦ κατὰ τὴν φύσιν. (986b 8–11)

Для нашего нынешнего рассмотрения причин их учение совершенно не подходит (ведь они не так, как некоторые из физиологов, которые, предположив сущее единым, всё же порождают [всё] как бы из материи единого, — эти [другие] говорят иначе: те прибавляют движение, порождая всё [мироздание], а эти объявляют его неподвижным). Тем не менее вот что относится к нашему нынешнему рассмотрению. [13]

[13] εἰς μὲν οὖν τὴν νῦν σκέψιν τῶν αἰτίων οὐδαμῶς συναρμόττει περὶ αὐτῶν ὁ λόγος (οὐ γὰρ ὥσπερ ἔνιοι τῶν φυσιολόγων ἓν ὑποθέμενοι τὸ ὂν ὅμως γεννῶσιν ὡς ἐξ ὕλης τοῦ ἑνός, ἀλλ» ἕτερον τρόπον οὗτοι λέγουσιν· ἐκεῖνοι μὲν γὰρ προστιθέασι κίνησιν, γεννῶντές γε τὸ πᾶν, οὗτοι δὲ ἀκίνητον εἶναί φασιν), οὐ μὴν ἀλλὰ τοσοῦτόν γε οἰκεῖόν ἐστι τῇ νῦν σκέψει. (986b 11–16)

Парменид, по-видимому, касается единого в смысле понятия, а Мелисс — единого в смысле материи (поэтому один говорит, что оно ограничено, другой — что беспредельно). Ксенофан же, который первым из них выдвинул учение о едином (ведь Парменид, говорят, был его учеником), ничего не прояснил и, кажется, не коснулся ни одной из этих природ, но, взирая на всё небо, объявляет единым бога. [14]

[14] Παρμενίδης μὲν γὰρ ἔοικε τοῦ κατὰ τὸν λόγον ἑνὸς ἅπτεσθαι, Μέλισσος δὲ τοῦ κατὰ τὴν ὕλην (διὸ καὶ ὁ μὲν πεπερασμένον ὁ δ» ἄπειρόν φησιν εἶναι αὐτό), Ξενοφάνης δὲ πρῶτος τούτων ἑνίσας (ὁ γὰρ Παρμενίδης τούτου λέγεται γενέσθαι μαθητής) οὐθὲν διεσαφήνισεν, οὐδὲ τῆς φύσεως τούτων οὐδετέρας ἔοικε θιγεῖν, ἀλλ» εἰς τὸν ὅλον οὐρανὸν ἀποβλέψας τὸ ἓν εἶναί φησι τὸν θεόν. (986b 16–22)

Итак, их, как мы сказали, следует оставить в стороне от нашего нынешнего исследования — первых двух и подавно, как более грубых (Ксенофана и Мелисса). Парменид же, кажется, говорит более вдумчиво. Полагая, что кроме сущего нет ничего не-сущего, он по необходимости считает, что сущее едино и что нет ничего другого (об этом яснее сказано в [сочинении] «О природе»). Однако, вынужденный следовать явлениям и полагая, что единое существует по понятию, а многое — по чувству, он снова устанавливает две причины и два начала — теплое и холодное, т. е. огонь и землю. Из них теплое он относит к сущему, а другое — к не-сущему. [15]

[15] οὗτοι μὲν οὖν, καθάπερ εἴπομεν, ἀφετέοι πρὸς τὴν νῦν ζήτησιν, οἱ μὲν δύο καὶ πάμπαν ὡς ὄντες μικρὸν ἀγροικότεροι, Ξενοφάνης καὶ Μέλισσος· Παρμενίδης δὲ μᾶλλον βλέπων ἔοικέ που λέγειν· παρὰ γὰρ τὸ ὂν τὸ μὴ ὂν οὐθὲν ἀξιῶν εἶναι, ἐξ ἀνάγκης ἓν οἴεται εἶναι, τὸ ὄν, καὶ ἄλλο οὐθέν (περὶ οὗ σαφέστερον ἐν τοῖς περὶ φύσεως εἰρήκαμεν), ἀναγκαζόμενος δ» ἀκολουθεῖν τοῖς φαινομένοις, καὶ τὸ ἓν μὲν κατὰ τὸν λόγον πλείω δὲ κατὰ τὴν αἴσθησιν ὑπολαμβάνων εἶναι, δύο τὰς αἰτίας καὶ δύο τὰς ἀρχὰς πάλιν τίθησι, θερμὸν καὶ ψυχρόν, οἷον πῦρ καὶ γῆν λέγων· τούτων δὲ κατὰ μὲν τὸ ὂν τὸ θερμὸν τάττει θάτερον δὲ κατὰ τὸ μὴ ὄν. (986b 22 — 987a 4)

Комментарий к Главе 5

Пифагорейцы и элеаты

После обсуждения тех философов, которые установили (или, по крайней мере, подготовили) материальный принцип, и тех, которые приблизились к движущей причине, Аристотель переходит к пифагорейцам и их принципу числа. Он рассматривает их с той же точки зрения, что и ранее, а именно: ὅπως λάβωμεν καὶ παρὰ τούτων, τίνας εἶναι τιθέασι τὰς ἀρχάς, καὶ πῶς εἰς τὰς εἰρημένας ἐμπίπτουσιν αἰτίας (§6) — «чтобы и от них узнать, какие, по их мнению, существуют начала и как они попадают в указанные нами причины». Однако отнесение пифагорейского принципа к той или иной из четырех аристотелевских причин было нелегким делом, поскольку сами пифагорейцы, как утверждает Аристотель (§11: σαφῶς μὲν οὐ διήρθρωται παρ» ἐκείνων — «у них не изложено ясно»), не говорили об этом с необходимой резкостью и определенностью. В целом он считает возможным включить их в число тех, чьи принципы относятся к разряду материи (ἐν ὕλης εἴδει). §§1–6. Возникновение пифагорейского принципа числа

Пифагорейцы, «которые первыми занялись математическими науками» (τῶν μαθημάτων ἁψάμενοι πρῶτοι), не только продвинули их вперед, но, «воспитавшись на них» (ἐντραφέντες ἐν αὐτοῖς), сочли начала этих наук началами всех сущих вещей. Аристотель представляет их с характерной осторожностью — οἱ καλούμενοι Πυθαγόρειοι («так называемые пифагорейцы»). Эта форма речи повторяется у него особенно часто (ср. Met. I, 8, 23; Meteor. I, 6, 342b 30; I, 8, 345a 14; De coel. II, 13, 293a 20). Он никогда не ссылается на Пифагора лично, а говорит о пифагорейцах как о широком философском направлении, которое уже предстало перед ним в виде ряда развитий, многообразных разветвлений, трансформаций и позднейших подходов. Поскольку из всех математических предметов числа по природе первичны, пифагорейцы, находя в числах множество сходств (ὁμοιώματα πολλά) с сущими и возникающими вещами — больше, чем в огне, земле и воде, — стали отождествлять свойства чисел со свойствами вещей: такое-то свойство чисел есть справедливость, такое-то — душа и ум, другое — удобное время (καιρός) и так далее. В числах они усматривали также свойства и соотношения гармоний (τῶν ἁρμονιῶν ἐν ἀριθμοῖς ὁρῶντες τὰ πάθη καὶ τοὺς λόγους). Поскольку всё остальное, казалось, уподоблено числам по всей своей природе, а числа первичны во всей природе, они предположили, что элементы чисел суть элементы всех сущих вещей, и что всё небо есть гармония и число. Философско-лингвистический анализ. Характерно выражение ἐντραφέντες ἐν αὐτοῖς — «воспитавшись в них». Глагол ἐντρέφω указывает на глубокое, органическое усвоение, при котором предмет занятий становится как бы «второй природой» исследователя. Именно это «вживание» в математику привело пифагорейцев к онтологизации числа. Далее, термин ὁμοιώματα («сходства», «уподобления») принципиально важен: пифагорейцы не просто видели в числах аналогии вещам, но усматривали в них саму суть вещей. Аристотель осторожно выбирает этот термин, избегая как полного отождествления чисел и вещей, так и их полного разведения. Всё, что пифагорейцы находили согласующегося в числах и гармониях с частями неба и со всем мироустроением, они «собирали и прилаживали» (συνάγοντες ἐφήρμοττον). Если же где-то чего-то не хватало, они «делали добавки» (προσεγλίχοντο), чтобы вся система была связной. Аристотель приводит выразительный пример: поскольку десятка кажется совершенным числом и заключает в себе всю природу чисел, они утверждают, что движущихся по небу тел десять; а так как видимых только девять, они «измышляют» десятую — противоземлю (τὴν ἀντίχθονα). Этот пример с противоземлей — классическая иллюстрация того, как предвзятая концепция может подчинять себе эмпирические данные. §§7–8. Элементы числа и десять начал

Итак, пифагорейцы считают число началом — и как материю для сущего, и как его состояния и свойства (ὡς ὕλην τοῖς οὖσι καὶ ὡς πάθη τε καὶ ἕξεις). Элементы же числа — четное и нечетное; из них первое — ограниченное (πεπερασμένον), второе — неограниченное (ἄπειρον). Единое возникает из того и другого (ибо оно и четно и нечетно), число — из единого, а числа, как сказано, суть всё небо. Различие между πάθη и ἕξεις в этом отрывке не является строго терминологическим. Πάθος — это (существенная или несущественная) детерминированность или качество вещи (ср. Met. V, 21, 1). Ἕξις же — устойчивое состояние, διάθεσις χρόνιος καὶ μόνιμος (Categ. 8, 8b 28). В иных случаях Аристотель склонен ставить эти два понятия рядом без строгого разграничения (ср. Met. V, 6, 5; V, 13, 6; Phys. II, 1, 193a 25). Согласно Александру (Schol. 543a 30), смысл здесь таков: качества и отношения чисел причинно связаны с качествами и отношениями вещей. Другие из тех же пифагорейцев называют начал десять, перечисляя их по рядам — κατὰ συστοιχίαν. Этот термин, часто встречающийся у Аристотеля, означает «расположение, сопоставление соответствующих, т. е. либо согласующихся и взаимодополняющих, либо противоположных и взаимоисключающих понятий». В данном случае — «параллельный ряд противоположностей»: предел и беспредельное, нечетное и четное, единое и множество, правое и левое, мужское и женское, покоящееся и движущееся, прямое и кривое, свет и тьма, благое и злое, квадрат и продолговатый четырехугольник. §§9–11. Алкмеон и противоположности

Алкмеон Кротонский высказался сходно с пифагорейцами, но, в отличие от них, перечислял противоположности «не как те разграниченные, а любые» (οὐχ ὥσπερ οὗτοι διωρισμένας ἀλλὰ τὰς τυχούσας): белое — черное, сладкое — горькое, благое — злое, большое — малое. Он «изложил остальное без разграничений» (ἀδιορίστως ἀπέῤῥιψε περὶ τῶν λοιπῶν), тогда как пифагорейцы объявили, сколько и какие именно противоположности. Примечание ἐγένετο τὴν ἡλικίαν ἐπὶ γέροντι Πυθαγόρᾳ («был [по возрасту] уже при старом Пифагоре») весьма подозрительно. Оно отсутствует в рукописи Ab (чьи пропуски чаще всего указывают на интерполяции) и остается совершенно неупомянутым греческими комментаторами, особенно Александром. По всей вероятности, это позднее маргинальное примечание, проникшее в текст. Итог от обоих учений: противоположности суть начала сущих (τἀναντία ἀρχαὶ τῶν ὄντων). Однако как это можно свести к указанным причинам, у них не изложено ясно; они, по-видимому, относят элементы к разряду материи (ὡς ἐν ὕλης εἴδει τὰ στοιχεῖα τάττειν), ибо из этих начал, как из присущих вещам, составлена и образована, по их словам, сущность (ἐκ τούτων γὰρ ὡς ἐνυπαρχόντων συνεστάναι καὶ πεπλάσθαι φασὶ τὴν οὐσίαν). §§12–15. Элеаты

Аристотель переходит к тем, кто высказывался о целом как о единой природе, — элеатам. Для нынешнего рассмотрения причин их учение «совершенно не подходит» (οὐδαμῶς συναρμόττει), ибо они, в отличие от некоторых физиологов, которые, предположив сущее единым, всё же порождают всё из материи единого и прибавляют движение, — «эти объявляют его неподвижным» (οὗτοι δὲ ἀκίνητον εἶναί φασιν). Парменид касается «единого в смысле понятия» (τοῦ κατὰ τὸν λόγον ἑνός), а Мелисс — «единого в смысле материи» (τοῦ κατὰ τὴν ὕλην); поэтому один говорит, что оно ограничено, другой — что беспредельно. Ксенофан же, который первым из них выдвинул учение о едином, «ничего не прояснил» (οὐθὲν διεσαφήνισεν) и, кажется, не коснулся ни одной из этих природ, но, «взирая на всё небо, объявляет единым бога» (εἰς τὸν ὅλον οὐρανὸν ἀποβλέψας τὸ ἓν εἶναί φησι τὸν θεόν). Философско-лингвистический анализ. Различение ἓν κατὰ τὸν λόγον и ἓν κατὰ τὴν ὕλην — важный терминологический инструмент. Λόγος здесь означает «понятие», «формальное определение», так что парменидовское единое — это единое как форма, как мыслимая сущность. Ὕλη же означает «материю», так что мелиссовское единое — это единое как материальный субстрат, как бескачественная протяженность. Этим различением Аристотель вписывает элеатов в свою категориальную схему, даже если их учение в целом остается за рамками его исследования причин. Первых двух — Ксенофана и Мелисса — Аристотель оставляет в стороне «как более грубых» (ὡς ὄντες μικρὸν ἀγροικότεροι). Парменид же, «кажется, говорит более вдумчиво» (μᾶλλον βλέπων ἔοικέ που λέγειν). Полагая, что кроме сущего нет ничего не-сущего, он по необходимости считает сущее единым. Однако, «вынужденный следовать явлениям» (ἀναγκαζόμενος δ» ἀκολουθεῖν τοῖς φαινομένοις) и полагая, что единое существует по понятию, а многое — по чувству (τὸ ἓν μὲν κατὰ τὸν λόγον πλείω δὲ κατὰ τὴν αἴσθησιν), он снова устанавливает две причины и два начала — теплое и холодное, т. е. огонь и землю; из них теплое он относит к сущему, а другое — к не-сущему. Философско-лингвистический анализ. Выражение ἀναγκαζόμενος δ» ἀκολουθεῖν τοῖς φαινομένοις («вынужденный следовать явлениям») — ключевое для понимания аристотелевской оценки Парменида. Здесь заложена фундаментальная апория элейской философии: логическая необходимость требует единства и неподвижности сущего, но феноменальная данность свидетельствует о множественности и движении. Парменид, «вынужденный» считаться с явлениями, вынужден отказаться от строгого монизма и допустить два начала. Грамматически причастный оборот ἀναγκαζόμενος передает именно эту вынужденность, несвободный характер уступки эмпирическому миру. §§27–31. Обзор и сравнение

В заключительных параграфах главы Аристотель сравнивает пифагорейцев с предшествующими и современными им философами. Разница между пифагорейцами и ранними натурфилософами состоит в том, что последние приписывали ограниченное, неограниченное и единое другим природным элементам (огню, земле и т. д.) в качестве предиката или атрибута, тогда как пифагорейцы сделали само ограниченное, неограниченное, единое — а значит, и число вообще — первичной сущностью (οὐσία) вещей. Как поясняет Александр (Schol. 550b 3): «Пифагорейцы не подкладывали под числа какую-либо иную природу, но сами числа считали сущностью… Единое, Бесконечное и т. д., которые для гиликов были лишь предикатами другого субъекта, пифагорейцы сделали самим субъектом». Эта мысль буквально повторяется у Аристотеля и в других местах (ср. Met. III, 4, 31–34; X, 2, 1; Phys. III, 4, 203a 3 ff.). Что касается выбора между чтениями μετριώτερον (Беккер) и μοναχώτερον (Александр), то в пользу первого говорит то, что противоположность между пифагорейцами и физиологами заключается не в числе принципов, а в их характере: принцип физиологов ближе к обычному кругу представлений, более обычен и менее своеобразен (μετριώτερον), чем принцип пифагорейцев. По смыслу это совпадает с замечанием в Met. I, 8, 23, что пифагорейцы исходят из начал ἐκτοπωτέρως τῶν φυσιολόγων («более необычным образом, чем физиологи»). Грамматическое замечание. В заключительных параграфах мы впервые встречаемся со специфически аристотелевским использованием будущего времени в условных предложениях (например, πολλὰ τὸ ἓν ἔσται — «единое окажется многим»). Аристотель использует будущее время преимущественно в полемических спорах, когда выводит из тезиса оппонента следствие, прямо его опровергающее. Формула συμβήσεται (или συμβαίνειν) также характерна для таких опровержений: она выражает, что некто приходит к выводам, не осознавая этого, и вынужден мириться с тем, что он с радостью отвергал и о чем вначале не думал. Это риторико-логическое использование будущего времени — одна из отличительных черт аристотелевского полемического стиля.

Глава 6

После указанных философий возникло учение Платона, по большей части следующее за ними, но содержащее и особенности по сравнению с италийской философией. [1]

[1] μετὰ δὲ τὰς εἰρημένας φιλοσοφίας ἡ Πλάτωνος ἐπεγένετο πραγματεία, τὰ μὲν πολλὰ τούτοις ἀκολουθοῦσα, τὰ δὲ καὶ ἴδια παρὰ τὴν τῶν Ἰταλικῶν ἔχουσα φιλοσοφίαν. (987a 29–32)

Ведь с юных лет он сначала сблизился с Кратилом и с Гераклитовыми воззрениями, согласно которым все чувственно воспринимаемые [вещи] всегда текут и науки о них нет, — и впоследствии он продолжал так думать. [2]

[2] ἐκ νέου τε γὰρ συνήθης γενόμενος πρῶτον Κρατύλῳ καὶ ταῖς Ἡρακλειτείοις δόξαις, ὡς ἁπάντων τῶν αἰσθητῶν ἀεὶ ῥεόντων καὶ ἐπιστήμης περὶ αὐτῶν οὐκ οὔσης, ταῦτα μὲν καὶ ὕστερον οὕτως ὑπέλαβεν· (987a 32–35)

Сократ же занимался этическими вопросами и вовсе не касался всей природы в целом, но в этих вопросах он искал общее и первый обратил внимание на определения. Платон, одобрив его за это, предположил, что такое [искание] имеет место относительно другого, а не чувственно воспринимаемых [вещей], — ведь невозможно дать общее определение ничему из чувственного, так как оно постоянно меняется. [3]

[3] Σωκράτους δὲ περὶ μὲν τὰ ἠθικὰ πραγματευομένου περὶ δὲ τῆς ὅλης φύσεως οὐθέν, ἐν μέντοι τούτοις τὸ καθόλου ζητοῦντος καὶ περὶ ὁρισμῶν ἐπιστήσαντος πρώτου τὴν διάνοιαν, ἐκεῖνον ἀποδεξάμενος διὰ τὸ τοιοῦτον ὑπέλαβεν ὡς περὶ ἑτέρων τοῦτο γιγνόμενον καὶ οὐ τῶν αἰσθητῶν· ἀδύνατον γὰρ εἶναι τὸν κοινὸν ὅρον τῶν αἰσθητῶν τινός, ἀεί γε μεταβαλλόντων. (987a 35 — 987b 4)

Итак, он назвал такие [сущности] идеями, а все чувственно воспринимаемое, по его словам, существует помимо них и в соответствии с ними, ибо многое существует через причастность, будучи одноименным с идеями. А «причастность» — это только перемена имени: ведь пифагорейцы говорят, что сущее существует по подражанию числам, а Платон — по причастности, переменив имя. Однако, что такое причастность или подражание идеям, они оставили для общего исследования. [4]

[4] οὗτος οὖν τὰ μὲν τοιαῦτα τῶν ὄντων ἰδέας προσηγόρευσε, τὰ δ» αἰσθητὰ παρὰ ταῦτα καὶ κατὰ ταῦτα λέγεσθαι πάντα· κατὰ μέθεξιν γὰρ εἶναι τὰ πολλὰ ὁμώνυμα τοῖς εἴδεσιν. τὴν δὲ μέθεξιν τοὔνομα μόνον μετέβαλεν· οἱ μὲν γὰρ Πυθαγόρειοι μιμήσει τὰ ὄντα φασὶν εἶναι τῶν ἀριθμῶν, Πλάτων δὲ μεθέξει, τοὔνομα μεταβαλών. τὴν μέντοι γε μέθεξιν ἢ τὴν μίμησιν ἥτις ἂν εἴη τῶν εἰδῶν ἀφεῖσαν ἐν κοινῷ ζητεῖν. (987b 4–11)

Кроме того, он говорит, что помимо чувственно воспринимаемых [вещей] и идей существуют еще математические [предметы], занимающие промежуточное положение, — они отличаются от чувственных тем, что вечны и неподвижны, а от идей тем, что одних и тех же [математических предметов] бывает много сходных, тогда как каждая идея существует только одна. [5]

[5] ἔτι δὲ παρὰ τὰ αἰσθητὰ καὶ τὰ εἴδη τὰ μαθηματικὰ τῶν πραγμάτων εἶναί φησι μεταξύ, διαφέροντα τῶν μὲν αἰσθητῶν τῷ ἀΐδια καὶ ἀκίνητα εἶναι, τῶν δ» εἰδῶν τῷ τὰ μὲν πόλλ» ἄττα ὅμοια εἶναι τὸ δὲ εἶδος αὐτὸ ἓν ἕκαστον μόνον. (987b 14–18)

А так как идеи суть причины для прочих [вещей], то он полагал, что элементы идей суть элементы всех сущих [вещей]. В качестве материи началами являются великое и малое, а в качестве сущности — единое. Ведь из них, через причастность единому, возникают числа. [6]

[6] ἐπεὶ δ» αἴτια τὰ εἴδη τοῖς ἄλλοις, τἀκείνων στοιχεῖα πάντων ᾠήθη τῶν ὄντων εἶναι στοιχεῖα. ὡς μὲν οὖν ὕλην τὸ μέγα καὶ τὸ μικρὸν εἶναι ἀρχάς, ὡς δ» οὐσίαν τὸ ἕν· ἐξ ἐκείνων γὰρ κατὰ μέθεξιν τοῦ ἑνὸς [τὰ εἴδη] εἶναι τοὺς ἀριθμούς. (987b 18–22)

Однако о том, что единое есть сущность и что оно называется единым не как нечто иное, он говорил сходно с пифагорейцами, и о том, что числа суть причины сущности для прочего, — так же как и они. Но его особенность — вместо неограниченного, как единого, ввести двоицу, а неограниченное [понимать] из великого и малого. И еще: он полагает числа помимо чувственных вещей, а пифагорейцы говорят, что сами вещи суть числа, и не вводят математические предметы как нечто промежуточное. [7]

[7] τὸ μέντοι γε ἓν οὐσίαν εἶναι, καὶ μὴ ἕτερόν γέ τι ὂν λέγεσθαι ἕν, παραπλησίως τοῖς Πυθαγορείοις ἔλεγε, καὶ τὸ τοὺς ἀριθμοὺς αἰτίους εἶναι τοῖς ἄλλοις τῆς οὐσίας ὡσαύτως ἐκείνοις· τὸ δὲ ἀντὶ τοῦ ἀπείρου ὡς ἑνὸς δυάδα ποιῆσαι, τὸ δ» ἄπειρον ἐκ μεγάλου καὶ μικροῦ, τοῦτ» ἴδιον· καὶ ἔτι ὁ μὲν τοὺς ἀριθμοὺς παρὰ τὰ αἰσθητά, οἱ δ» ἀριθμοὺς εἶναί φασιν αὐτὰ τὰ πράγματα, καὶ τὰ μαθηματικὰ μεταξὺ τούτων οὐ τιθέασιν. (987b 22–29)

Итак, выведение единого и чисел помимо вещей (а не так, как у пифагорейцев) и введение идей произошло из-за исследования в определениях (ведь прежние не участвовали в диалектике). А [идея] сделать природу другого [начала] двоицей возникла потому, что числа, кроме первых [начал], естественным образом порождаются из нее, как из какой-то матрицы. [8]

[8] τὸ μὲν οὖν τὸ ἓν καὶ τοὺς ἀριθμοὺς παρὰ τὰ πράγματα ποιῆσαι, καὶ μὴ ὥσπερ οἱ Πυθαγόρειοι, καὶ ἡ τῶν εἰδῶν εἰσαγωγὴ διὰ τὴν ἐν τοῖς λόγοις ἐγένετο σκέψιν (οἱ γὰρ πρότεροι διαλεκτικῆς οὐ μετεῖχον), τὸ δὲ δυάδα ποιῆσαι τὴν ἑτέραν φύσιν διὰ τὸ τοὺς ἀριθμοὺς ἔξω τῶν πρώτων εὐφυῶς ἐξ αὐτῆς γεννᾶσθαι ὥσπερ ἔκ τινος ἐκμαγείου. (987b 29–34)

Однако на деле получается противоположное. Ведь [другие] из материи делают многое, а вид порождает единожды только один [предмет]; между тем из одной материи получается один стол, а тот, кто привносит вид, будучи одним, делает много столов. [9]

[9] καίτοι συμβαίνει γ» ἐναντίως· οὐ γὰρ εὔλογον οὕτως. οἱ μὲν γὰρ ἐκ τῆς ὕλης πολλὰ ποιοῦσιν, τὸ δ» εἶδος ἅπαξ γεννᾷ μόνον, φαίνεται δ» ἐκ μιᾶς ὕλης μία τράπεζα, ὁ δὲ τὸ εἶδος ἐπιφέρων εἷς ὢν πολλὰς ποιεῖ. (987b 34 — 988a 2)

Так же обстоит дело с мужским и женским началом: женское оплодотворяется от одного совокупления, а мужское оплодотворяет многих. Но ведь это — подражания тем началам. [10]

[10] ὁμοίως δ» ἔχει καὶ τὸ ἄρρεν πρὸς τὸ θῆλυ· τὸ μὲν γὰρ ὑπὸ μιᾶς πληροῦται ὀχείας, τὸ δ» ἄρρεν πολλὰ πληροῖ· καίτοι ταῦτα μιμήματα τῶν ἀρχῶν ἐκείνων ἐστίν. (988a 2–5)

Итак, Платон определил искомое таким образом. Из сказанного ясно, что он пользовался только двумя причинами: [причиной] «что именно есть» и материей (ведь идеи суть причины «что именно есть» для прочих [вещей], а для идей — единое). И какова же подлежащая материя, о которой сказываются идеи (по отношению к чувственным вещам) и единое (по отношению к идеям)? Что она есть двоица — великое и малое. Кроме того, он приписал элементам причину благого и дурного — каждому из них свою, как мы говорим, что и некоторые из прежних философов, например Эмпедокл и Анаксагор, пытались это сделать. [11]

[11] Πλάτων μὲν οὖν περὶ τῶν ζητουμένων οὕτω διώρισεν· φανερὸν δ» ἐκ τῶν εἰρημένων ὅτι δυοῖν αἰτίαιν μόνον κέχρηται, τῇ τε τοῦ τί ἐστι καὶ τῇ κατὰ τὴν ὕλην (τὰ γὰρ εἴδη τοῦ τί ἐστιν αἴτια τοῖς ἄλλοις, τοῖς δ» εἴδεσι τὸ ἕν), καὶ τίς ἡ ὕλη ἡ ὑποκειμένη καθ» ἧς τὰ εἴδη μὲν ἐπὶ τῶν αἰσθητῶν τὸ δ» ἓν ἐν τοῖς εἴδεσι λέγεται, ὅτι αὕτη δυάς ἐστι, τὸ μέγα καὶ τὸ μικρόν, ἔτι δὲ τὴν τοῦ εὖ καὶ τοῦ κακῶς αἰτίαν τοῖς στοιχείοις ἀπέδωκεν ἑκατέροις ἑκάτεραν, ὥσπερ φαμὲν καὶ τῶν προτέρων ἐπιζητῆσαί τινας φιλοσόφων, οἷον Ἐμπεδοκλέα καὶ Ἀναξαγόραν. (988a 5–17)

Комментарий к Главе 6

Принципы Платона. Об этой главе (как и о XIII и XIV книгах) см. особенно: Trendelenburg, Platonis de ideis et numeris doctrina ex Aristotele illustrata, 1826; Zeller, Platonische Studien, 1839, S. 216 ff.; Brandis, Rhein. Mus. II, 1828, S. 208 ff., 558 ff., а также Griech.-röm. Philosophie II, 1, 306 ff.; Weisse, Über die aristotelische Physik, S. 271 ff., 437 ff., и De Platonis et Aristotelis in constituendis summis philosophiae principiis differentia, 1828. Изложение платоновской философии, которое Аристотель дает в данной главе, частично относится к той поздней форме платоновской доктрины, которая еще не представлена в сохранившихся сочинениях Платона или представлена лишь в виде неопределенных намеков. Она, несомненно, составляла содержание устных лекций философа в последний период его философствования (ср. Phys. IV, 2, 209b 13: ἄλλον δὲ τρόπον ἐν τῷ Τιμαίῳ λέγων τὸ μεταληπτικὸν καὶ ἐν τοῖς λεγομένοις ἀγράφοις δόγμασιν; Simplic. in Phys. f. 127, Schol. 372a 21). Наряду с другими учениками Платона, Аристотель записал эти лекции в сочинении περὶ τἀγαθοῦ или περὶ φιλοσοφίας, от которого до нас дошли лишь очень скудные фрагменты (собраны Брандисом, Diatribe de perd. Arist. libr. de ideis et de bono, p. 21 ff.). §§1–2. Истоки платоновского учения

После указанных философий возникло учение Платона, по большей части следующее за ними, но содержащее и особенности по сравнению с италийской философией. С юных лет Платон сблизился с Кратилом и с гераклитовскими воззрениями, согласно которым все чувственно воспринимаемые вещи всегда текут и науки о них нет, — и впоследствии он продолжал так думать. Платоновское учение об идеях является общим продуктом гераклитовского взгляда на поток всех чувственных вещей и сократовского метода развития понятий (ср. Met. XIII, 4, 4 f.; Hermann, Gesch. u. Syst. der plat. Philos. I, 46, 106; Zeller, Philos. d. Griechen II, 190 f.). §3. Сократовское наследие