Метафизика Аристотеля. Том 1 (Α, α, Β, Γ, Δ).

Комментарий к Главе 9

Критика платоновской философии, прежде всего учения об идеях и числах

Аристотель излагает здесь в кратких чертах то, что он подробнее развивал в других сочинениях, особенно в трактате об учении об идеях (часто цитируемом Александром в комментарии к данной главе: Schol. 564b 15: ὡς ἐν τῷ πρώτῳ περὶ Ἰδεῶν λέγει; 566b 17: αὐτὸς ὁ Ἀριστοτέλης ἐν τῷ τετάρτῳ περὶ Ἰδεῶν; 573a 12: ἐν τῷ δευτέρῳ περὶ Ἰδεῶν), а также, вероятно, в сочинении περὶ τἀγαθοῦ или περὶ φιλοσοφίας. Для текстуальной критики данной главы важно, что весь раздел об учении об идеях (§§1–23) повторяется почти дословно в тринадцатой книге, главы 4 и 5.

§§1–3. Первое возражение: ненужное дублирование

Те, кто полагает идеи причинами, во-первых, стремясь схватить причины вот этих чувственных вещей, ввели другие сущности, равные им по числу, — словно тот, кто хочет сосчитать, но, поскольку считаемых вещей мало, полагает, что не сможет сосчитать, а сделав их больше, считает. Ведь идей примерно столько же — или не меньше, — сколько тех вещей, причины которых они, исследуя, перешли от этих вещей к тем идеям. Для каждого предмета есть нечто одноименное помимо сущностей, и для других предметов существует одно во многом (ἓν ἐπὶ πολλῶν), как для вещей здешних, так и для вечных.

Учение об идеях есть ненужное и бесцельное дублирование познаваемых объектов. Платон поставил равное количество потусторонних реальностей (ἕτερα τούτοις ἴσα τὸν ἀριθμόν) рядом с вещами этого мира. Поскольку идеи равны чувственным вещам по числу и по сущности, непонятно, с какой целью Платон их установил. Κομίζειν здесь имеет значение «приносить, вводить» (ср. Eth. Nic. I, 4, 1096a 17: οἱ κομίσαντες τὴν δόξαν ταύτην).

Каждая существующая вещь имеет одноименную идею; такие одноименные идеи существуют наряду со всем реальным, что подпадает под один общий термин. Ἓν ἐπὶ πολλῶν, общее (ср. De interpr. 7, 17a 38), есть идея в силу своего характера как εἶδος, как родовое понятие. Под τὰ ἀΐδια в данном отрывке подразумеваются небесные тела — солнце, луна и звезды (ср. Alex. Schol. 571b 19).

§§4–6. Второе возражение: несостоятельность доказательств

Ни по одному из способов, какими доказывается существование идей, это не оказывается доказанным. Из одних способов не необходимо возникает умозаключение, из других же получаются идеи и для тех вещей, для которых, по их мнению, их нет.

Философско-лингвистический анализ. Форма δείκνυμεν («мы доказываем») — первое лицо множественного числа, которым Аристотель общается с платониками как тот, кто сам еще принадлежит к платонической школе. Вся аристотелевская критика платоновской философии предстает как дискуссия внутри школы. Александр замечает (Schol. 562a 27): τὸ «δείκνυμεν» δηλωτικόν ἐστι τοῦ ὡς πρὸς οἰκείαν δόξαν λέγειν αὐτόν, λέγοντα τὰ Πλάτωνος· οὐ γὰρ ὡς ἀλλοτρίοις ἀντιλέγων λόγοις καὶ δόγμασιν, ἀλλ» ὡς οἰκείαν δόξαν βασανίζων τε καὶ ἐξετάζων, οὕτως ποιεῖ τὴν ἀντιλογίαν τῆς τοῦ ἀληθοῦς εὑρέσεως χάριν. Этот коммуникативный способ речи проходит через всю главу и наиболее заметен в §11.

Согласно доводам, исходящим из наук, будут существовать идеи всего, о чем есть науки. Доказательство ἐκ τῶν ἐπιστημῶν было дано платониками следующим образом: наука относится только к общему, а не к частному; следовательно, должно существовать, помимо частного и отлично от него, общее, которое является объектом науки; это общее есть идея. Однако это доказательство не убедительно, ибо показывает только, что существует нечто помимо частного и чувственного, но не то, что это нечто есть именно идеи; кроме того, оно доказывает слишком много, поскольку, согласно ему, существуют идеи всего, что может быть объектом познания, — а значит, и идеи отдельных искусств, чего платоники не хотят.

Согласно доводу «одного во многом» (κατὰ τὸ ἓν ἐπὶ πολλῶν) — и для отрицаний. Это доказательство опирается на реальность родового понятия: родовой термин не тождествен конкретной индивидуальной особи, он остается неизменным, в то время как отдельные экземпляры меняются, следовательно, он имеет свою реальность отдельно от индивида. Но это доказательство также доказывает слишком многое: ведь тогда существовали бы также идеи отрицания и небытия (например, понятие «не-человек» выражается многими не-людьми и потому также есть ἓν ἐπὶ πολλῶν).

Согласно доводу о мышлении чего-то уничтожившегося — идеи для уничтожимых вещей, ибо о них есть некое представление. Мы мыслим понятие человека совершенно независимо от отдельного чувственно воспринимаемого человека; понятие остается в душе, даже если внешний вид погибает; следовательно, оно имеет реальность, независимую от чувственно воспринимаемого. Но тогда придется предполагать идеи и для уничтожившихся и уничтожимых вещей.

Из более точных доводов одни вводят идеи для относительного, о котором не утверждается, что существует род сам по себе, другие же выдвигают «третьего человека» (τὸν τρίτον ἄνθρωπον). Доказательство из соотношений (ἐκ τῶν πρός τι) состоит в том, что если несколько вещей имеют один и тот же предикат и обладают одной и той же сущностью, то либо все они должны быть созданы по образцу одного и того же архетипа, либо одна из них должна быть архетипом, а остальные — репликами. Это доказательство является λόγος ἀκριβέστερος, поскольку оно не только доказывает существование общего, но и более пристально выявляет архетипический характер идей.

Доказательство, ведущее к «третьему человеку», опирается на платоновское разделение идеи и индивидуального бытия. Если идея человека отделена от конкретного индивидуального человека, если она стоит напротив него как независимая реальность, то между ними должно быть поставлено третье как связь. Τούτῳ τῷ λόγῳ, замечает Александр (566a 28), ὄντι σοφιστικῷ, ἀφορμὰς ἐνδιδόασιν οἱ χωρίζοντες τὸ κοινὸν τῶν καθ» ἕκαστα, ὃ ποιοῦσιν οἱ τὰς ἰδέας τιθέμενοι.

И вообще, доводы об идеях упраздняют то, что сторонники идей хотят признать в большей степени, чем существование самих идей. Получается, что первым является не двоица, а число, и что относительное первее того, что существует само по себе. Число — это понятие пропорции; если же число первее двоицы, которую платоники положили в качестве начала, то относительное окажется первее существующего само по себе.

§§6–7. Идеи только для сущностей или для всего?

Согласно предположению, на основании которого утверждается существование идей, будут существовать идеи не только для сущностей, но и для многого другого (ведь мысль едина не только о сущностях, но и о другом, и науки существуют не только о сущности). Согласно же необходимости и обычным мнениям, если идеи причастны, то идеи необходимо должны быть только для сущностей. Ибо причастность не привходящая (οὐ γὰρ κατὰ συμβεβηκὸς μετέχονται), но необходимо причаствовать так, как идея не сказывается о подлежащем. Например: если нечто причастно самому-по-себе-двойному, то оно причастно и вечному, но привходящим образом, ибо двойному привходящим образом быть вечным.

Грамматическое замечание. Формула μὴ καθ» ὑποκειμένου λέγεσθαι — стандартное аристотелевское определение сущности (ср. Met. V, 8, 1; VII, 3, 2). Смысл таков: идеи не причаствуются акцидентально, но каждая вещь должна причащаться идее именно в том отношении, в каком она (причаствующая вещь) есть сущность, а не акциденция.

Если идеи и причастное им — один и тот же вид (ταὐτὸ εἶδος), то будет нечто общее. Если же вид не один и тот же, то они будут просто одноименными, — как если бы кто-то назвал человеком и Каллия, и кусок дерева, не усмотрев никакой общности между ними. Здесь встает фундаментальный вопрос: тождественны ли идеи и чувственные вещи по виду или только по имени? Ответ на него определит, является ли отношение между ними синонимией или омонимией.

§§8–11. Идеи не суть причины движения, познания и бытия

Более всего можно было бы недоумевать, какое же содействие оказывают идеи вечным чувственным вещам или возникающим и уничтожающимся. Ведь они не суть для них причины ни движения, ни какого-либо изменения. Далее, они нисколько не помогают ни познанию других вещей (ибо они не суть сущность этих последних, иначе они были бы в них), ни их бытию, раз они не присущи причастному. Ведь тогда они, пожалуй, казались бы причинами, подобно тому как белое смешано с белым. Но этот довод, который первым выдвинул Анаксагор, а позднее Евдокс и некоторые другие, слишком легко опровержим.

Далее, иным образом вещи не возникают из идей ни согласно одному из привычных способов выражения. А говорить, что они — образцы и что прочие вещи причастны им, — значит пустословить и говорить поэтические метафоры. В самом деле, что же это за действующее начало, которое творит, взирая на идеи? Да и возможно, чтобы нечто было или становилось сходным с чем-либо и без подражания образцу; так что, существует ли Сократ или нет, может возникнуть человек, подобный Сократу. Кроме того, для одного и того же будет несколько образцов, а следовательно, и несколько идей, например, для человека — животное и двуногое, и вместе с тем сам-по-себе-человек. Далее, идеи — образцы не только для чувственных вещей, но и для самих идей, например род для видов идей; таким образом, одно и то же будет и образцом, и изображением.

Философско-лингвистический анализ. Аристотель перечисляет «привычные способы выражения» (τρόποι τῶν εἰωθότων λέγεσθαι) отношения «из чего-то» (ἔκ τινος): как из производящего, как из несовершенного — совершенное (из ребенка — муж), как из частей — целое, как из противоположных — противоположные. Платоновские определения (παράδειγμα, μέθεξις) не принадлежат ни к одному из этих привычных способов.

Казалось бы невозможным, чтобы сущность была отделена от того, чему она — сущность. Так как же тогда идеи, будучи сущностями вещей, могут существовать отдельно? В «Федоне» же говорится так, что идеи суть причины и бытия, и возникновения. Однако, хотя идеи и существуют, возникающее из них не возникает, если нет того, что будет двигать. И многое другое возникает, например, дом и кольцо, относительно которых мы не утверждаем, что существуют их идеи. Так что ясно, что и те вещи, относительно которых платоники говорят, что существуют их идеи, могут как быть, так и возникать по таким же причинам, как и только что названные вещи, а не из-за идей.

§§12–16. Критика учения об идеях-числах

Если идеи суть числа, то как они могут быть причинами? Потому ли, что сущие вещи суть иные числа, например, одно число — человек, другое — Сократ, третье — Каллий? Так чем же те числа суть причины для этих? Ведь даже если одни вечны, а другие нет, это ничем не отличается. Если же идеи суть причины потому, что здешние вещи суть отношения чисел, подобно гармонии, то ясно, что существует нечто одно, чего они суть отношения. Если же это нечто есть материя, то очевидно, что и сами числа будут отношениями одного к другому. Например, если Каллий есть отношение в числах огня, земли, воды и воздуха, то и идея будет числом, притом — отношением других подлежащих. А сам-по-себе-человек, будет ли он некоторым числом или нет, всё же будет отношением в числах каких-то элементов, а не числом.

Далее, из многих чисел получается одно число. А из идей — как одна идея? Если же не из самих идей, а из того, что в числе (например, из единиц в мириаде), то как относятся единицы? Ведь если они однородны, возникнет много нелепостей. Если же они не однородны — ни единицы между собой, ни все единицы в разных числах со всеми, — то чем же они будут отличаться, будучи лишёнными каких-либо свойств? Ведь это нелепо и не согласуется с мышлением.