Песнь Мирра. Темница Хора

Тепло становилось гуще. Уже не просто «в пещере не дует», а настоящее тепло изнутри. Оно не радовало. В нём было что‑то… банное, влажное, спертое. И точно неуместное.

Запах пока не бил в нос. Только лёгкая, едва уловимая примесь чего‑то чужого к сырому камню. Как запах старой влажной тряпки в запертой кладовой.

– Глубоко они полезли, – пробормотал Скаур. – Только полному дурню могло прийти в голову искать здесь сокровища.

– Смотря что считать сокровищем, – отозвался Гаст. – Многие вещи имеют большую цену. Информация например.

Он не любил, когда люди шли туда, куда их никто не звал. Но ещё меньше терпел, когда кто‑то или что‑то использовал их тупость в своих корыстных целях.

***

Первую мерзость они чуть не прошли мимо.

Серим, шедший вторым, прижался плечом к стене, чтобы дать Гасту обойти очередной выступ. Факел мазнул по камню – и пламя на миг отразилось не так, как по сухой скале. Глухой, чуть влажный отлив.

– Назад, – коротко сказал Гаст.

Он вернул факел к тому месту.

Там, где стенка чуть вспухала, как пузырь под коркой, камень был не совсем камнем. Под серой тонкой шкурой угадывалось нечто иное. То, что по виду и по внутреннему знанию называлось одним словом – мясо.

Не открыто, не кроваво. Тонкий слой. Но под ним – живее, чем следовало бы в таком месте. Свет лег по выпуклости, и под ним стал виден узор: волокна, тонко разошедшиеся, как если бы кто‑то вкатывал мышцу в чужую форму.

Чуть выше, под коркой, круглилось что‑то похожее на шар сустава. В другом месте тонкая полоска, как вытянутое сухожилие, шла по линии прежней трещины.

– Тьфу, – выдохнул Скаур. – Как будто живое втиснули.

– Не втиснули, – сказал Гаст. – Прорастили. Скверна здесь явно имеет больше власти, чем наверху.

Он не стал трогать.

В глубине выпуклости, там, куда свет доставал хуже всего, что‑то еле заметно дрогнуло. Может, от тепла факела, может – от их шага. Но рука сама крепче легла на рукоять меча.

Дальше такого становилось больше.

Сначала – редкие пятна: здесь вздутая полоска, там – мутный, чуть маслянистый блеск под корой камня. Потом целые участки, где стена уже не была ровной: она будто пухла изнутри, принимая в себя чужое.

Где‑то факел выхватил из полумрака бледную дугу, торчащую из стенки – мягкий изгиб, слишком правильный, чтобы быть случайной коркой породы. Приглядевшись, можно было разглядеть пористую структуру среза.

– Ребро, – хрипло сказал Серим.

Ребро было… красивым. Правильным. Без сколов, без тех изломов, что бывают у костей, росших в живом теле. Словно кто‑то когда‑то вытянул идеальный образ кости из чьей‑то огромной головы и теперь встраивал его в породу.

– Только не наше, – добавил Гаст.

Он и раньше видел, как Скверна прорастает в камень. В других местах это было грубо: мясо лезло клочьями, кости торчали, словно их просто сплющили землёй. Здесь всё выглядело… системно. Слишком ровно.

Тут не Скверна буйствовала – тут кто‑то явно её направлял, зная, что делает. Только выглядело это скорее как побочный эффект. Вряд ли кому‑то пришло в голову специально «оживлять» гору – значит, где‑то рядом идут настоящие опыты, а это всего лишь их отголосок.

***

С каждым десятком шагов живого в стенах становилось всё больше.

То, что на первый взгляд казалось случайными вкраплениями, постепенно складывалось в рисунки. Не целиком, не так, чтобы можно было увидеть «человека» или «зверя». Но отдельные фрагменты были узнаваемы.

Вот – половина тазовой кости, врезанная в породу так, что округлость её едва выглядывает из серого. Вот – челюсть с обломанными зубами, застывшая в глухом крике; только вместо глазниц – гладкий камень.

Где‑то на уровне груди из стены торчало что‑то, похожее на срез позвоночника. Позвонки – один к одному, вытянутые, аккуратные, как бусины на нитке. Между ними – тонкие, ровные «прокладки». Никакой хаотичной крошки раздробленной кости – всё слишком чисто.

– Похоже на древний склеп. Только здесь – не хоронили, – тихо сказал Гаст. – Большая Сила меняет саму суть вещей.

Скаур не ругался вслух. Но топор в его руке лёг иначе: не так, как в обычной пещере.

Аллай смотрел на всё это так, словно кости из стены смотрели на него.

– Когда мы… – он запнулся, – тогда было… темнее. И факелы хуже… – он судорожно вдохнул. – Я только чувствовал, что… что-то не так…. А теперь… вижу.

– Держись за мой, – отрезал Гаст. – И ничего не трогай. Это всех касается.

Аллай ничего не ответил. Но по тому, как он сжал рукоять меча, было понятно – на этот раз он настроен решительно.

***

Они пришли не сразу. Сначала – лёгкое ощущение, будто воздух стал чуть гуще. Потом – странное послевкусие у самых ушей, похожее на то, как бывает, когда рядом кто‑то шепчет, но слов ещё не разобрать.

Потом – первые обрывки.

«…Ты вернулся…

…зачем полезли…

…Возвращайтесь, пока не поздно…»

Голоса не шли ни спереди, ни сзади. Они были везде. Словно сама гора пытается предупредить.

Серим дёрнул плечом, будто от удара.

– Слышите? – спросил он глухо.

– Слышу, – ответил Гаст. – Это хорошо. Значит, голова ещё на плечах.

Он знал, какими бывают голоса, которые слышит только один. Те хуже.

Гул под черепом заметно усилился, когда они миновали ещё один вплавленный в стену позвоночник. Ощущение было таково, будто кто‑то пальцами легонько провёл по собственной шее, примериваясь к нажиму.

«…не спускайся…

…спят…

…не буди…»

Слова складывались в странную, детскую по простоте просьбу.

– Тут не любят, когда приходят с огнём, – усмехнулся Скаур. Смех вышел глухим.

– Тут не любят, когда вообще приходят, – сказал Гаст. – Но для нас это всегда приглашение.

Он старался не давать словам цепляться. Просто отмечал: есть голоса, есть сопротивление. Пугать его этим было бесполезно. Но где‑то под этим хриплым «не буди» шёл другой смысл. Как если бы тот, кто шепчет, не только предупреждал, но и… охранял свои «владения».

***

Дальше стены окончательно перестали быть «просто стенами».

Влажность, шедшая до сих пор лёгким налётом, теперь выступила открыто. Камень местами блестел, как жир. Там, где факел проходил близко, на поверхности появлялись тонкие, тёмные дорожки, словно от жара в глубине что‑то начинало шевелиться.

В одном месте Скаур не удержался – положил ладонь на стену, чтобы обойти особенно узкий участок.

Реакция была мгновенной.

Кожа под пальцами почувствовала не холод камня, а что‑то чуть тёплое, пружинящее. Словно он опёрся не о скалу, а о чью‑то спину.

– Тьфу, – он отшатнулся, вытирая ладонь о плащ. – Оно… отвечает.

На коже остался бледный, почти незаметный налёт. Пах он мясом.

Гаст чуть коснулся того же места факелом. Пламя зашипело, как если бы лизнуло что‑то живое. Налёт съёжился, потемнел, оставив под собой светлое, сухое пятно камня.

– Не трогать, – сказал он.

– Я случайно, – буркнул Скаур.

Дальше приходилось идти уже внимательнее. Свод стал выше. Воздух – тяжелее. Запах до сих пор держался в пределах терпимого, но в нём уже отчётливо пробивались ноты: плоть, слишком долго хранимая в тепле.

Ход незаметно менялся.

Сначала – просто сырой камень, чуть тёплый. Потом к сырости примешалась лёгкая сладость, как от давно неоткрытой кладовой, где когда‑то держали мясо. Ветер здесь не гулял. Воздух стал плотнее, тяжелее. Каждый вдох шёл с усилием, будто его проталкивали сквозь влажную ткань.

– Чуешь? – проворчал Скаур, шевеля ноздрями. – Это уже не наши горы.

– Чую, – коротко ответил Гаст. – Значит, правильно идём.

Он не любил такие запахи. Они всегда означали одно: где‑то впереди чужой жизнью распоряжаются не так, как положено.

Стены ушли чуть дальше в стороны. Свод приподнялся. Но вместо облегчения появилось другое чувство – как если бы горло существа, в которое они лезли, раскрылось пошире, чтобы удобнее было глотать.

Первый звук пришёл не из‑под подошв.

Не звон металла, не щелчок камня. Глухое, вязкое «чавк», после которого тишина на мгновение становилась ещё более плотной. Потом – тяжёлое, влажное дыхание. Не ровное человеческое и не частое звериное. Как будто кто‑то очень крупный, слипшийся, тянул в себя воздух через стиснутые створки.

Факел в руке Серима дрогнул.

– Вперёд, – негромко сказал Гаст. – Медленно. Глаза – в оба.

Свет резал мрак кусками.

Сначала выдернул из темноты только участок стены: камень, блеск влаги, узкая трещина, в которой что‑то тёмное блестело, как старый засохший жир. Потом – пол: не ровный, а с мягкими вздутиями, будто там, под камнем, что‑то пыталось вырасти и упёрлось в них снизу. Между этими буграми собиралась мутная вода, в которой отражался их свет – мутно, искажённо.

Аллай поймал себя на том, что идёт всё тише. Шаги сами становились короче, будто ноги не хотели наступать туда, где земля так странно дышит.

– Здесь раньше… – он сглотнул, – …никто из ваших не был?

– Из тех, кто мог бы рассказать об этом? – отозвался Скаур. – Нет.

Гаст промолчал. Он тоже не любил задавать этот вопрос вслух.

Чем дальше – тем меньше было в этом месте привычной пещеры.

Камень местами блестел, словно смазан чем‑то невидимым. Там, где факел проходил близко, по поверхности пробегали тончайшие, едва заметные дорожки – как если бы в коже камня начинали просыпаться свои, внутренние живые линии.

Звук тоже менялся.

Эхо стало другим: не таким, как в обычном тоннеле. Их шаги возвращались с глухой задержкой, как будто кто‑то в глубине сначала слушал, а уже потом, нехотя, отдавал звук обратно.

– Слышите? – тихо сказал Серим. – Здесь… тишина тоже шумит.

Гаст кивнул, хотя это было не столько ответом, сколько пометкой: камень отвечает – это всегда плохой знак.

Где‑то совсем впереди, за новым поворотом, воздух уже светился сам по себе. Не ярко, не как факел. Мутное, тёплое свечение – будто глубоко под кожей горы кто‑то приложил ладонь с огнём, и эта тепло просачивается наружу.

Запах усилился.

Теперь он был не просто «сладковатый». В нём появилось то, что не бывает у нормальной горы: тяжёлый, вязкий дух плоти, которая давно не видела ни холода, ни воздуха. Не свежая кровь и не падаль. Что‑то третье. Как если бы мясо слишком долго держали живым там, где ему не положено.

Аллай невольно прижал свободную ладонь к лицу, но быстро отдёрнул – кожа на пальцах вспотела, а воздух вокруг был таким густым, что это почти не помогало.

– Гаст… – начал он, и сам удивился, как глухо прозвучал его голос. – Там… что?

– То, ради чего мы сюда пришли, – ответил тот. – Мы ещё узнаем, как это называют… – Пауза. – Хозяева.

Он поднял факел выше.

Свет потянулся вперёд, к повороту, где коридор начинал сужаться. Там, за этим изгибом, воздух уже переливался ровным тусклым светом, похожим на отсвет углей под толстым слоем золы.

Гаст чувствовал, как под ногами нескладно перекатывается что‑то вроде слабой дрожи – не землетрясение и не откат от их собственных шагов. Скорее… неторопливое сердцебиение очень большого, очень старого тела.

Воздух под кожей головы тоже вибрировал.

Не слова. Намёк на чужой шёпот. Что‑то вроде:

«Зачем.

Не ваше.

Уходите…»

– Запомните, – сказал Гаст, негромко, но так, что каждый услышал. – То, что мы увидим дальше, – не просто «страшная дыра». Это чья‑то работа. Кто‑то очень долго и упрямо делал это с миром. Держите это в голове. Нам придется сражаться не только с тем, что шевелится, но и с тем, кто это придумал.

Он сделал ещё один шаг.

Камень под сапогом ответил глухо, как если бы ему вбивали ещё один гвоздь.

Аллай судорожно вздохнул. Всё в нём кричало: назад. Всё, что осталось от мальчишки, который уже раз бежал отсюда. Но рядом шли трое, которые не бегали просто так.

Гаст шагнул в мутный свет.

Глава XIII. Кровавый след

«Сначала ты боишься пролить кровь.

Потом – боишься, что привыкнешь к этому.

А хуже всего, когда боишься уже не крови, а себя».

– Терон

***

Лес не начинался сразу.

Сначала была грязь.

Мокрая, разбитая дорога, уходящая от последних заборов. Колеи, полные мутной воды. Кучки навоза, в которых отражалось низкое, свинцовое небо.

Мирия шла, не оборачиваясь.

Плечи – чуть сведены, словно она ждёт удара сзади. Голова опущена, взгляд цепляется за землю. Плащ в лохмотьях, подол тащится по грязи. Костыль при каждом шаге чавкает в жиже. Нога под повязкой ноет глухо и упрямо.

Никто её не звал.

Ни одного «стой», ни того… другого слова. За спиной ещё какое‑то время слышалось коровье мычание, лай собак, потом и это утонуло в сыром, густом воздухе. Лишь одинокий собачий вой пронёсся следом – тонкий, рвущийся – да и тот быстро стих.

Когда последние огороды кончились и пошли низкие, забитые водой лужайки, ветер поменялся.

С деревни тянуло дымом, навозом, человеческим теплом. Отсюда – мокрой травой, болотом, подвяленной листвой. И ещё тем затхлым запахом, который стоит там, где Лес давно привык обходиться без людей.

Первое чёрное дерево стояло чуть в стороне от дороги.

Высокий, иссушенный ствол, кора – тёмная, местами серая, как старая кожа. Ветви, изогнувшиеся вниз, словно тяжесть их всю жизнь тянула к земле. Листья – редкие, тёмные.

За ним – другое. За тем – третье. Ещё десяток шагов – и стволы сомкнулись над головой, забрав у неба даже тусклый, серый свет.

Звуки деревни исчезли, будто за дверью.

Шаг её стал короче.

Не по воле – по необходимости. Под ногами пошли корни – скользкие, как мокрые змеи, кочки, ямы с чёрной водой. Нога и костыль постоянно искали, где поставить себя, чтобы не провалиться.

Она смотрела вниз, считая только следующее место, куда поставить ногу. Пятка едва касалась земли – больше носок, чтобы не дёргать бедро. Костыль ставился рядом, чуть впереди, улавливая вес.

Со стороны её фигура не вызывала мысли “богиня” или “ведьма”. Маленькая, сгорбленная, в грязном плаще, с перевязанной ногой – больше похожа на бродячую калеку, чем на ту, за кем идёт весь мир.

Временами Лес казался одинаковым.

Тот же пень с отломанной шляпкой, тот же кривой куст, тот же корень с характерной трещиной. Она меняла направление, шла правее, левее, а через полчаса признаков перемены не находила. Только ноги стали тяжелее.

Воздух под кронами был влажный, густой. Пахло не только гнилью, но и чем‑то выжженным – как если бы здесь когда‑то давно уже горело то, что не должно было гореть.

Пот стекал по спине, лип к рубахе. На висках выступили капли. Повязка на ноге тёмными пятнами начала промокать.

Она остановилась у очередного ствола, привалилась спиной к коре.

Кора – холодная, мокрая. Холод пробрался сквозь ткань, прилип к лопаткам. Грудь ходила часто, воздух входил порывами, как если бы лёгкие качали ведро из глубокой ямы.

Она постояла так несколько ударов сердца.

Руки дрожали. Ладони были скользкими от пота. Дерево под пальцами казалось единственным твёрдым в этом мире.

Страх поднимался не рывком, как тогда, когда варг навис над ней, – вязко. Не страх Леса и чудовищ – страх того, что она **просто не дойдёт**. Упадёт, так и останется между корнями, и никто никогда не узнает, где пропала дочь Мары.

Она оттолкнулась от ствола.

– Ещё, – шепнула. Слово было не приказом, а просьбой.

Шла дальше.

Стволы редели ненамного, но корни стали толще, мох – глубже. Один раз костыль ушёл почти по самую рукоять. Пришлось упираться другой ногой, выдирать его из липкой черноты. Вода брызнула, забрызгав повязку.

Где‑то справа треснул сухой сучок.

Она остановилась, вслушалась. Сердце подало голос.

В промежутке между деревьями что‑то скользнуло – тень, слишком тонкая для варга, слишком высокая для лисы. Лес не счёл нужным показать, кто это был.

Её кожа на затылке всё равно пошла мурашками. Она вытерла влажную ладонь о плащ.

Свет между кронами тускнел. День перевалил к вечеру.

Когда казалось, что так будет до конца, деревья вдруг дрогнули и разошлись.

Не в поле, не в светлую поляну. В небольшую, укрытую впадину, окружённую старыми, корявыми дубами.

В самой низине, чуть в стороне, темнел силуэт низкой постройки.

***

Когда‑то это была сторожка.

Брёвна – потемневшие, потрескавшиеся, у земли – зелёные от мха. Крыша провисла, солома на ней местами сгнила, местами свалилась кучи. Дверь висела косо, на одном ржавом навесе. Под ней набился ворох сухих листьев.

Мирия остановилась у порога.

Лес вокруг был темен и густ, но в этой впадине чувствовалось странное затишье. Не безопасность – забвение.

*Ну что ж, видимо теперь это моя обитель,* горько подумала она.

До двери она дошла, держась за косяк. Доска под рукой отсырела и крошилась, оставляя на ладони чёрные щепки.

Внутри было темнее, чем снаружи, пока глаза не привыкли.

Одна комната. В углу – заваленная половинная лавка, доски местами сгнили и провалились. На полу – слой старой соломы, перемешанной с листьями, мелкими костями. В одном углу кучей лежали остатки чьих‑то обедов: куриные косточки, мышиные черепа, одна крупная кость – от собаки или лисы.

Пахло плесенью, пылью, сухой гнилью. Не трупной вонью – и то спасибо.

Она зашла внутрь.

Нога провалилась в трухлявую доску. Она успела перенести вес на костыль, отшатнулась. Доска под ногой жалобно скрипнула, но не лопнула до конца.

Сумка соскользнула с плеча, шмякнулась на пол. Плечо вздохнуло от облегчения.

Она села на наиболее сохранившуюся часть лавки. Дерево прогнулось, но выдержало.

Повязка на ноге тёмным пятном намокла. Она аккуратно развязала её, зубами помогая пальцам.

Запах крови, когда ткань отошла от кожи, ударил в нос. Рана воспалена, старые швы разошлись в паре мест. Края покраснели, местами к ним прилипли чёрные соринки – грязь, трава.

Скверной не пахло. Только человеческим мясом.

Тихо, почти без стона, она промыла рану водой из фляги. Вода жгла. Капала на пол, размывая грязь.

Травы, оставленные Шаной, пахли сухой горечью. Она растёрла их в кашицу, наложила на рану. Жжение сменилось тупым теплом. Сверху – чистая тряпица, повязка тугая, крепкая.

Работа заняла время. Когда она закончила, дрожь в руках чуть утихла.

Потом она просто сидела, опершись спиной о стену.

Сквозь щели в крыше пробивались тонкие полоски серого света. Где‑то над головой шуршали мелкие лапки – мыши или крысы. Лес за стеной шептал.

Грудь ходила всё ещё часто, но не так рвано, как в Лесу. Внутри было пусто и тяжело.

Голод напомнил о себе тихо.

В сумке – засохший кусок хлеба, который она не доела в деревне, пара ягод, подобранных днём. Она съела половину хлеба, механически пережёвывая. Вкус был как у соломы. Вторую половину оставила.

Воды во фляге мало. Где‑то рядом должен быть ручей или хотя бы яма с чистой водой – иначе здесь не ставили бы сторожку. Шагать дальше не хотелось, но жажда – упрямее желания сидеть.

Она поднялась.

Снаружи было всё так же серо, но светлее, чем в хижине. Она постояла, закрыв глаза, прислушиваясь.

Чуть правее тянулся ровный, негромкий звук: плеск воды о камень. Не болото – течение. Она пошла туда, осторожно переставляя ноги.

Ручей оказался небольшим.

Вылезал из‑под корней старого дерева, бежал по камням тонкой струйкой. Вода в нём была прозрачной, с лёгким болотным запахом. Под поверхностью мелькали мелкие чёрные головастики.

Она опустила ладонь, зачерпнула. Холод обжёг приятно. Вкус воды был незабываемый.

Наполнила флягу почти до краёв.

По дороге обратно пару раз оглянулась. Лес казался тем же, но чувство взгляда в спину не проходило. Никого, кроме деревьев, видно не было.

Она разожгла огонь ближе к вечеру. Не с первого раза. Страх собственной Силы поселился теперь надолго.

Нашла в углу старые, но ещё не совсем сгнившие щепы, поломанные дощечки. Подбросила сухих листьев.

Она села на корточки перед кучкой веточек, поднесла ладонь. Маленькая, упрямая искра вспыхнула на коже. Она аккуратно коснулась ею ближайшей веточки. Пламя не спешило зарождаться.

Сначала – только дым. Потом тонкая, слабая жёлтая ленточка огня. Она бережно подставила к ней тонкие веточки. Огонёк жадно ухватился, растянулся, взялся за дерево.

Запах дыма был резкий, но свойский.

Она протянула руки к огню.

Тепло взяло за пальцы, пошло вверх. Кожа, стянутая холодом, оттаяла. На миг всё остальное – Осколок, Темница, деревенские крики – отступило.

В котелке над огнём она сварила невнятную похлёбку из горсти корешков и двух жалких ягод. Вкус был так себе, но тёплая жидкость в желудке дала ощущения, которых ей сейчас очень не хватало: живого, человеческого быта.

К вечеру она почувствовала, как ломота в теле становится тупее. Голова чуть прояснилась. Рана в ноге пульсировала, но не звенела.

Ночью огонь дожигал ветки медленно. Она подбрасывала по одной, пока глаза не стали слипаться.

Когда огонь прогорел почти до углей, она не стала зажигать новый.

Легла на солому, подложив под голову свёрнутый плащ. Амулет Мары холодно упёрся в грудь. Глаза закрылись почти сразу.

Сон был рваным: обрывки куполов, тёмные корни, лица – без имён, тела – без целостности. Иногда вспыхивал щит, иногда – кровавый отскок. В одном из снов она снова слышала крик мужика, который ударил топором по Свету. Проснулась с влажным лбом и комом в горле.

Утро принесло серый свет и новый день одиночества.

Она повторила вчерашний круг: вода, еда на скорую руку, перевязка раны, попытка не думать. Огонь затягивался всё легче. Раны – затягивались медленнее.

К вечеру второго дня ей казалось, что Лес уже начал считать её частью себя. Но мир думал иначе.

***

Звук шагов пришёл вместе с темнотой.

Сначала – глухой треск ветки. Потом – тяжёлые, уверенные шаги людей по мягкой земле. Не один, не два – несколько. Между ними – лязг металла, шорох ткани, сдавленные голоса.

Огонь в очаге ещё тлел. Она быстро накрыла его крышкой, притушила. В хижине стало почти темно, только через щели в крыше пробивались тонкие полоски холодного света.

– Эй! – грубый голос снаружи. – Хозяин! Живой?

Стуком по дверному косяку сыпались щепки.

– Не ломись, – более молодой голос, со смешком. – Ведьмы сами выходят, когда почувствуют, что к ним в гости пришли.

Мирия сжала зубы, крепче ухватила костыль. Сердце билось часто.

– Я здесь, – сказала. Голос вышел хриплым. – Сама.

Удар плечом.

Дверь, гнилая и надорванная, отлетела внутрь. В проём ввалился холодный воздух, запах мокрой листвы и пота.

Вошли четверо.

Тот, что шёл первым, был широкий, с тяжёлой нижней челюстью. В руке – дубина, на поясе нож. Глаза пробежались по ней от головы до ног, задержались на лице, скользнули ниже, прицениваясь. По этому взгляду несложно было представить, как он уже по дороге представлял её без плаща и туники.

– Тьфу ты, – протянул он, ухмыляясь. – Нам говорили – ведьма. А тут… – он повёл дубиной в воздухе, обозначая её силуэт, – … не правильно сжигать, не пригрев.

Второй – лучник, с луком за плечом, щурился, разглядывая её как зверя.

– В Глухой‑Роще, – сказал он, – мужика твоим светом расплющило, а от второго одна головешка осталась, а ты тут отдыхаешь. Надо бы ответить за поступки.

Третий, с копьём, молчал. Глаза – усталые, тяжёлые. Но стоял он уверенно, как человек, привыкший пускать его в ход.

Четвёртый, молодой, смотрел более открыто, нагло.

– Глаза у неё, – хмыкнул он, – не деревенские. Чистые. Таких у нас не бывает. Не на земле растут, а где‑то повыше. Интересно, как они закроются, если… – он изобразил рукой что‑то вроде удара.

– Заткнись, Тар, – буркнул старший, не слишком сердито. – Ещё язык себе прикусишь.

– Чего вы хотите? – спросила она.

Широкий ухмыльнулся шире.

– Для начала – посмотреть, – сказал он. – Не каждый день ведьма такая попадается. Потом… – он медленно подмигнул, – …поговорить. По‑душам. А уж потом – если силы останутся – и костёр можно.

От его голоса и того, как он на ней задерживал взгляд, становилось липко. Мирия вдруг очень отчётливо почувствовала своё тело – не как сосуд для Света, а как что‑то, за что эти четверо уже решили поторговаться между собой.

– Сначала свяжем, – добавил лучник. – Ни к чему нам рисковать. А уж когда связанная… – он пожал плечами, – там как бог даст.

Старший с копьём не возражал.

Молодой хмыкнул:

– Вон, глянь, даже хромает. Не убежит далеко. Разве что по воздуху.

Они вошли внутрь.

Солома зашуршала под сапогами. Воздух наполнился их запахом: эля, дыма, пота, железа. Они заполнили собой пространство, оставив её у стены.