Песнь Мирра. Темница Хора

Мирия сжала костыль так, что побелели пальцы.

– Не трогайте меня, – сказала. – Не надо.

– Надо, – отозвался широкий. – Ты для этого сюда и дошла. Не зря же боги тебя таким лицом наградили. А нам что делать? Проходить мимо? Не правильно это. Мы люди верующие, стараемся по правде всё.

Он протянул к ней руку.

***

Что‑то щёлкнуло.

Не в воздухе – внутри неё. Лес, деревня, Темница – всё отошло. Остались четыре лица, тесная хижина, рука, тянущаяся к ней.

Взгляд её помутнел на миг. Потом стал другим.

Тёмным. Тяжёлым. В нём не было ни растерянной девочки, ни виноватой ведьмы. Там было что‑то иное – чужое, глубокое, как чёрная вода подо льдом.

– Вы ошиблись дверью, – сказала она тихо.

Слова прозвучали ровно. Чужими.

Костыль выпал из руки.

Свет ударил.

Не щитом наружу – волной во все стороны.

Свет не был чисто белым. В нём был белый жар, стальной серый, тёмные прожилки. Он шёл низко, от самой земли, будто поднимался из корней.

Широкий встретил его первым.

Волна прошла по его руке, по дубине, по плечу. Дерево в ладони на глазах почернело, рассыпаясь трухой. Кость под кожей вздулась, как тесто, распёрла мышцы. Локоть выгнулся в обратную сторону; рука разошлась на куски, как перетянутый мешок.

Грудь его вогнулась внутрь. Рёбра хрустнули, уходя к позвоночнику. Рот раскрылся, но вместо крика наружу вырвался только клочок крови.

Он рухнул назад, вытягивая ноги. Лицо ещё миг дёрнулось.

Лучник успел вскинуть руки.

Свет прошел по пальцам, заполнил кисти. Кости внутри потрескались, вынырнув наружу сквозь расползающуюся кожу. Лук, который он ещё держал, разошёлся в щепу, вонзившись ему же в грудь и шею. Он захрипел, задёргался, захлёбываясь.

Старший с копьём метнул древко вперёд.

Оно вошло в волну, как в вязкую воду, завертелось, как сучок в бурном потоке. Копьё вырвалось из его рук, лезвие врезалось ему же в бедро, вспоров ткань, кожу, мясо до белой кости. Обе ноги подкосились, он рухнул, ударившись затылком о стену.

Молодой, стоявший чуть дальше, отшатнулся, но край волны всё равно задел его.

На миг его лицо стало прозрачным, словно кожу сняли: видны были кости черепа, зубы, тень глаза. Потом всё схлопнулось, но уже иначе. Одна половина лица повисла, мясо сползло, открывая оскал зубов и тёмное мясо.

Он завыл высоким, рваным голосом.

Больше слов не было.

Только звуки – треск костей, мокрое чавканье мяса, стук тел о пол. Тяжёлое дыхание тех, кто ещё жил. Шипение – там, где волна задела старое дерево, обугливая его.

Свет держался миг.

Потом схлопнулся, будто кто‑то резко погасил свечу.

В хижине стало темно.

Запах крови и гари стал густым, почти осязаемым. Дым от обгоревших щепок лёг под потолком. Огонь в очаге окончательно задохнулся.

Мирия стояла посреди этого. Руки всё ещё были чуть вытянуты. Пальцы согнуты, как когти.

Затем колени подогнулись.

Она рухнула на пол – не в обморок, но как человек, у которого забрали из‑под ног подпорки.

Солома под коленями моментально намокла, стала скользкой. Через тонкую ткань чувствовалось тепло крови.

Она опустила взгляд.

Ладони были в крови по запястья. В складках кожи застряли чёрные и красные ошмётки. Под ногтями – застывающие сгустки.

Глаза её всё ещё были чужими.

Тело едва заметно качнулось вперёд, назад. Плечи дрожали, но не от холода.

Плащ сполз с плеч, и там, где ткань разошлась, на коже у ключицы поблёскивали тонкие полоски крови, тонкая, живая кожа под ними. В Обители её бы уже затянули в очередную тунику повыше, чтобы не привлекать взоры. Здесь на неё никто не смотрел как на человека. Только как на добычу – и как на того, кто эту добычу только что обратил в мясо.

Тихий звук вырвался из горла – не слово. Короткий, надтреснутый, как если бы старались заплакать, но не умели.

Руки медленно опустились, повисли вдоль тела. Колени остались на месте. Взгляд был прикован к ладоням.

Так она и осталась: на коленях, среди крови и тел, чуть покачиваясь, с чужим, мёртвым взглядом, уставленным в собственные руки.

***

Сколько прошло времени – она не знала.

Лес за стенами жил своим: шорох ветра, треск веток, далёкий крик ночной птицы. Внутри – только тяжёлое дыхание ещё живых и еле слышное шуршание мыши под крышей.

Половицы у порога заскрипели.

В хижину вошёл человек.

Бал. Остановился у порога.

Глаза быстро пробежались по тесной комнате: лежащие тела, обугленные щепки, кровь на полу, на стенах. Потом – на ней.

Она сидела на коленях, как и прежде.

Плащ с плеч сполз, открывая рубаху, забрызганную кровью. Волосы прилипли к лицу, закрывая часть. Колени – в красном, руки – в красном. Пальцы чуть дрожат. Тело то ли качается, то ли просто дышит слишком глубоко.

Он не позвал её.

Медленно обошёл мёртвого у входа, наступая туда, где крови меньше. Переступил через обломок копья. Прошёл мимо того, кто ещё хрипел, не глядя.

Сел на корточки напротив. Не вплотную, чуть поодаль. Так, чтобы видеть её лицо.

Сел на колени и положил меч в ножнах перед собой, положа руку на рукоять.

В хижине было слышно, как кровь капает с какой‑то доски на пол – мерно, кап‑кап. Как в углу кто‑то стонет, задыхаясь. Как снаружи Лес шепчет.

Она всё так же смотрела на свои ладони.

Взгляд – тёмный, глубокий, словно она смотрела не на кожу, а через неё куда‑то дальше. На лице не было ни слёз, ни явного выражения – только застывшее, каменное что‑то.

Время тянулось.

Плечи её понемногу перестали дрожать. Раскачивание стало реже. Вздохи – размереннее.

Потом она подняла голову.

Медленно. Как человек, который всплывает из глубины.

Сначала посмотрела куда‑то сквозь него. Потом – прямо в лицо.

Глаза по‑прежнему были не её.

В них не было той, что стояла у витражей, не было девчонки, слушавшей сказки о Троих, не было даже беглянки из деревни. Там было другое – жёсткое, злое, тёмное. Больше от Темницы, чем от Обители.

Бал выдержал этот взгляд.

Смотрел обратно спокойно, не отворачиваясь. В его лице не было ни страха, ни отвращения. Только внимание и… интерес.

Тишина стояла вязкая.

Где‑то в углу тот, с переломанной ногой, попытался вдохнуть глубже, захрипел. Никто не пошевелился.

Постепенно в глазах её что‑то дрогнуло.

Чёрная глубина осталась, но поверх неё легла другая тень – знакомая. Взгляд стал живее. Белок глаз светлее.

Она моргнула.

На секунду взгляд скользнул в сторону, будто не веря, что он здесь. Потом вернулся.

– Ты… – голос сорвался, она откашлялась. – Как… ты меня нашёл?

Это была уже она. Усталость, страх, вина – всё вернулось вместе с голосом.

Он чуть усмехнулся уголком рта. Улыбка вышла кривой, но живой.

– Вернулся в деревню, – сказал спокойно. – Поздно. Узнал, что ты ушла. Слышал, как ты защищалась. Следы твоих ног – не самый трудный след в этом Лесу. Пошёл за тобой. – Он скосил взгляд на тела. – Не успел к первым, кто решил тебя догнать.

– Не успел… – тихо повторила она.

Он кивнул.

– Но успел к тебе, – добавил. – Пока ты ещё жива.

Она опустила взгляд на ладони.

Кровь на них начала подсыхать, темнеть. Она медленно, аккуратно провела большим пальцем по другой руке, стирая узкую полоску.

– Это… – она сглотнула, – я сделала?

Вопрос прозвучал глуше, чем следовало.

– Часть – ты, – честно ответил Бал. – Часть – их выбор. Ты просто была… последней стеной.

Она выдохнула. Воздух вышел рвано.

– Я… помню свет, – сказала. – Потом – крики. Запах. – Взгляд скользнул по тесной комнате. – А дальше… как будто не я. А потом – опять я. Сижу. Смотрю на руки. И… – она замолчала, не найдя слов.

Он молчал.

В тесной хижине их тишина была почти ощутимой – как ещё один предмет в комнате.

Через какое‑то время он спросил:

– Можешь встать?

Она дернула плечом.

Попробовала. Колени не сразу послушались. Он встал с колен и подошёл поближе, но не слишком. Протянул руку – не навязчиво, просто предлагая.

Она замерла на мгновение, уставившись на его ладонь. Чистую. Тёплую. Затем, несмотря на кровь на своих пальцах, вложила свою в его.

Он поднял её.

Она поднялась тяжело, опираясь на него, на больную ногу, на столб, на всё сразу. Взялась за костыль. Мир вокруг чуть закружился, но выровнялся.

– Здесь слишком много мёртвых, – тихо сказал Бал. – Для тех, кто ещё жив.

Она кивнула.

Они вышли вместе.

Лес снаружи был всё тот же: влажный воздух, тёмные стволы, запах гнили. Ничто не подсказало бы случайному прохожему, что внутри только что ломали кости и выворачивали плоть.

Он шёл чуть впереди, на полшага, но не тащил. Она – чуть позади, опираясь на костыль и на его руку.

Сторожка осталась за спиной, как ещё одна чёрная точка на карте её пути.

Лес их принял, не задавая вопросов.

Где‑то глубоко, под землёй, Темница отозвалась глухим ударом. Как если бы кто‑то там, внизу, отметил: ещё один след крови, ещё один шаг вниз.

Глава XIV. Откровения у костра

«Иногда кажется, что легче сжечь деревню,

чем один раз честно признаться, кто ты».

– Андрогаст

Они уходили от сторожки молча.

Бал шёл чуть впереди, выбирая места, куда лучше ставить ногу. Мирия ковыляла следом, опираясь на костыль и на его руку, когда земля становилась слишком вязкой. Лес вокруг был тем же: чёрные стволы, влажный воздух, редкие полоски серого света сверху.

Только Мирия была уже не та, что входила в Чёрный Лес в первый раз.

Под подошвами хлюпала грязь, в которую впиталась кровь – чужая и её. Плащ тянул вниз: мокрый, тяжёлый, с застывшими тёмными пятнами. Повязка на ноге ныла, но эта боль почти растворялась в другой – той, что сидела глубже, под рёбрами.

Когда‑то в Обители её волосы под витражами казались ровной, светлой волной – её даже просили не распускать их слишком часто: «отвлекают». Сейчас те же пряди спутались, стали темнее от дыма и пота, липли к вискам. Где‑то в глубине всё равно поблёскивало серебро, но Лес щедро добавил к нему свою чёрную пыль. Лицо стало острым от усталости, на скулах лёгли тени. Глаза, и без того большие, казались теперь ещё больше – не от красоты, от того, сколько в них набилось за последние дни.

Это тоже я, мелькнуло где‑то сбоку от боли. И та, под мрамором, и эта, в крови и грязи.

Каждый шаг отдавался мыслью: «Это я».

К вечеру Лес стал редеть. Стволы расходились, кусты сменяли глухой тёмный частокол. На небольшом пригорке, в ложбинке, укрытой с трёх сторон кустами, Бал остановился.

– Здесь, – сказал он. – Ночь без крыши переживём. Главное – огонь.

Он отпустил её руку, огляделся, прислушиваясь к Лесу. Тот шептал по‑своему, но новых шагов и треска тяжёлых лап пока не слышно.

Мирия опустилась на землю почти сразу, как только он сказал «здесь». Костыль упал рядом. Руки дрожали. Внутри всё казалось пустым и тяжёлым одновременно.

Бал собирал хворост быстро, почти машинально. Казалось, он сам не нуждался ни в еде, ни в сне, но знал, что ей это надо. Сухие ветки находил там, где она бы даже не посмотрела: под корнями, под корой, в мёртвых кустах.

Когда костёр загорелся, мир стал чуть понятнее.

Огонь потрескивал, отблески плясали по их лицам. Тени стягивались в края ложбины, Лес чуть отступал – не из страха, из привычки.

Мирия долго смотрела в пламя и не понимала, почему у неё до сих пор сухие глаза.

В голове всё ещё стояла хижина. Не так, как было на самом деле – по частям.

Сначала – рука, тянущаяся к ней. Смешок. Запах чужого эля и пота.

Потом – щелчок в голове. Как будто кто‑то резко повернул рукоять внутри неё.

Дальше – вспышки. Свет, крик, кровь. Не она двигает руками – руки двигаются сами. Не она решает, куда пойдёт удар – он уже идёт. Мясо разворачивается изнутри, кости ломаются, как сухие ветки.

А потом – она на коленях. Ладони в крови. И этот ужасный, чужой, холодный взгляд, которым она смотрит на свои же руки.

«Это не я.

Это я.

Это не я…»

– Хочешь есть? – голос Бала прозвучал будто издалека.

Она вздрогнула.

– Не знаю, – честно ответила она.

Он всё равно протянул ей кусок хлеба и сушёное мясо.

Она попыталась откусить. Челюсть двигалась, но еда превращалась во что‑то безвкусное и тяжёлое. Проглоченный комок застрял где‑то между горлом и грудью.

Сделала ещё один укус. Потом опустила руку, признавая поражение.

– Не лезет? – спросил Бал.

Она покачала головой.

– Там… – выдохнула. – В хижине… – и не нашла, как продолжить.

Губы дрожали. Нос защипало. Она зажала рот ладонью, будто боялась, что изнутри вырвется не крик, а то самое, что минуту назад ломало чужие кости её руками.

Слёзы пришли неожиданно.

Не аккуратным «увлажнением глаз», как в Обители, когда хотелось показаться чувствительной и благочестивой, а как подземный ключ, который долго держали камнями, а потом кто‑то убрал один.

Сначала одна дорожка по щеке. Потом вторая. Потом сразу много, горячих, солёных. Горло сжалось. Дыхание сбилось.

Она уткнулась лицом в ладони и разрыдалась.

Не красиво. Рвано. С хлипами, судорожными вдохами.

Огонь перед глазами расплылся в жёлто‑красные пятна, мир стал маленьким – только земля под коленями, её собственные руки, которые не хочется больше видеть, и этот голос внутри: «ты убийца».

Бал не кинулся её утешать.

Не подползал ближе, не обнимал, не говорил: «всё будет хорошо». Сидел на своём месте, через огонь. Смотрел. Ждал.

Дал ей выплакаться.

Иногда только подбрасывал ветку в костёр, чтобы он не погас, пока она наконец не выдохнет всё это.

Она выла, хрипела, захлёбывалась. В какой‑то момент её просто затрясло. Она вцепилась пальцами в землю, как будто та могла удержать.

– Я… убила, – выдавила наконец. – Сама.

Голос был сорванным, хриплым.

– И что? – спокойно спросил он.

Она вскинула голову так резко, что потемнело в глазах.

– И что?! – сорвалась. – Я… – она указала на себя, пальцы дрожали, – я жгла… их… – слова спотыкались. – Игната. Их. В сарае. В сторожке. В деревне. – Она схватила себя за виски. – В сторожке… – голос сорвался, – я даже… не помню всего. Как будто это… не я. Как будто кто‑то другой был у меня в руках. Я только… очнулась… – она приложила ладони друг к другу, будто снова видела кровь, – и… уже всё.

Она всхлипнула.

– Я… я смотрела на свои руки и… – она сглотнула, – и хотела их… оторвать. Потому что— потому что я не знаю, где кончаюсь я и начинается он.

Она не назвала Хора по имени. Но слово «он» прозвучало так, что и без имени всё было понятно.

Бал тихо вздохнул.

– Это хорошо, – сказал он.

Она уставилась на него с удивлением и злостью.

– Что «хорошо»?! – она почти выкрикнула. – Что я не помню, как ломала им кости? Что у меня в голове кто‑то чужой? Что мне… – её передёрнуло, – …понравилось, как в сарае Скверна кричала, когда я её жгла?

Этого она боялась больше всего. Где‑то глубоко, на самом дне, под слоем ужаса и вины, сидело крошечное, мелкое чувство удовлетворения: «я могу». И от него было особенно мерзко.

Бал кивнул.

– Именно, – сказал он. – Хорошо, что тебе сейчас от этого плохо.

Она захлопала глазами.

– Ты… издеваешься? – спросила глухо.

– Нет, – отозвался он. – Видел тех, кому было… приятно. С первой крови. Они не плакали. Они смотрели на свои руки и думали: «какая сила». – Его взгляд на миг стал жёстче. – С такими разговаривать бессмысленно. Ты – не из них. Пока.

Слово «пока» повисло, как камень над головой.

– Ты боишься того, что в тебе просыпается, – продолжил он. – Правильно боишься. Это и есть твоя защита. Пока ты чувствуешь отвращение к тому, что сделала, у тебя есть шанс выбрать, что делать дальше.

Бал замолчал. Где‑то глубоко, под привычной циничной коркой, шевелилась другая мысль: «Выдержала. Не сломалась. Не сошла с ума сразу». В его детских снах, когда Хор впервые показывал ему фермы и кишки, все «Мосты», до которых тот дотягивался, либо гибли, либо становились ещё большей бедой. Эта – пока что держалась.

Она вытерла лицо рукавом.

– Выбрать? – хрипло повторила. – Здесь? Между тем, чтобы умереть там, с ними, и тем, чтобы…

Она осеклась.

…и тем, чтобы жить дальше вот такой.

– В сторожке, – прошептала она, – это была не я. Не совсем я. Как будто… – она подбирала слово, – …как будто кто‑то взял меня за шиворот изнутри и поставил туда, где я должна была стоять. Руки – мои, ноги – мои, голос – мой. Но я смотрела издалека, как через воду. И не могла остановиться. Да даже не пыталась. – Она закрыла глаза. – Я… не знаю, что страшнее: то, что я их убила, или то, что часть меня считает, что я… поступила правильно.

Последние слова она выдохнула почти шёпотом. Признание, от которого самой стыдно.

Бал шевельнулся.

– В сарае, – сказал он, – у тебя была Скверна в одном углу и деревня – в другом. У Игната было лицо. У Скверны – нет. Там проще. Там не надо быть богом, чтобы выбрать. Там надо быть просто живым человеком.

Она резко подняла на него глаза.

– А в сторожке? – спросила. – Там какие были лица?

Перед ней вспыхнули те четверо. Пьяная ухмылка. Липкие глаза. Зубы, вспыхнувшие перед тем, как потемнело перед глазами. И потом – ничего.

Он не отвёл взгляда.

– Там, – сказал он, – тоже было проще, чем тебе сейчас кажется. Четверо здоровых мужиков, которые пришли к хромой девчонке ночью, с верёвками и грязными мыслями. У них был выбор раньше: не идти. Развернуться. Лечь спать. И они уже его сделали. – Плечи его чуть дёрнулись. – Не скажу, что мне их жалко.

– А мне… – она сглотнула, – мне жалко. Не их. Себя. Ту меня, что… – она чуть усмехнулась, но в этом не было радости, – …думала, что можно жить, никого не убивая.

Бал чуть наклонил голову.

– Той тебя, – сказал он, – давно уже нет.

Той, что жила под мрамором, верила книгам и думала, что мир держится сам по себе.

Ты её похоронила в тот день, когда впервые всерьёз испугалась не за себя, а за весь этот Мирр. Остальное – только дорисовка.

Она вскинула взгляд:

– Откуда ты это знаешь? Я… тебе ничего не рассказывала.

– Я много где бывал, – пожал он плечами. – Видел тех, кто живёт за стенами, где всё решено за них. Видел, как они смотрят, когда им впервые показывают, что под камнем – не только фундамент, но и чужие кости.

Твой взгляд теперь такой же. Мне не нужно знать подробности Обители, чтобы понимать: обратно в теплицу ты уже не влезешь. Ты просто не хотела в этом себе признаваться. До сторожки.

Она хотела возразить – и не смогла.

Всё это время она держала в голове две картинки: себя‑«до» и себя‑«после». И пыталась жить так, будто «до» ещё можно вернуть, если будет вести себя достаточно правильно.

Теперь эта иллюзия рассыпалась.

Она ещё чуть помолчала, глядя в огонь, пока дыхание выравнивалось. Слёзы подсохли, оставив на лице солёные дорожки. В груди по‑прежнему ныло, но боль уже жгла ровно, а не рвала.

– Так что теперь? – спросила она наконец. – Если… я такая.

«Такая» – та, кто может выжечь Скверну из человека ценой половины его груди. Та, кто может выворачивать чужую плоть изнутри, если ударят по щиту. Та, через кого Хор иногда кладёт свою ладонь поверх её.

Бал бросил в костёр ещё ветку.

– А какая ты? – спокойно уточнил он. – Пока что я вижу девчонку, которая плачет над теми, кого убила. Это уже не самый худший набор.

Она криво усмехнулась.

«Он ничего обо мне не знает, – мелькнуло. – Обитель знает и молчит. Совет знает и боится. Мара молчит. Терон далеко. Деревня зовёт ведьмой. Этот хотя бы слушает».

Слова сами полезли наружу.

– Я… не просто девчонка из Леса, – сказала она тихо. – Я из Обители Душ.

Он не вздрогнул и не перекрестился. Только посмотрел внимательнее.

– Там… – она повела рукой в никуда, – мрамор, Песни, витражи. Все делают вид, что знают, как устроен мир. Мара лежит под куполом, как статуя. Все говорят, что она спит. А под этим всем – Сердце. Малый Круг. Темница.

После первых слов дальше пошло легче.

Она рассказала о снах: о чёрном куполе с рунами, о нитях, тянущихся от Мары к Сердцу и от Сердца – к чёрному Осколку в середине мира. О том, как по этой нити уходит Сила. О мутных залах с личинками, похожих на тот, где погиб Аллай, только намного глубже. О голосе Хора, тянущемся из Темницы: «ты лезешь туда, куда не звали». О Писцах, которые шепчут над свитком: «слабый свиток», «переписали без согласования», «вырвать страницу».

О Зале Новорождённых.

О сферах‑душах, о той, что почернела под её пальцами. О трещине в мраморе Обители, в которой дрожит удар Сердца. О Совете, который сказал: «ты не должна туда ходить», и о Тероне, который сказал: «ты всё равно туда пойдёшь».

О том, как он назвал её Мостом – между Марой, Темницей и миром. О том, как она увидела Осколок, впившийся в землю, и нитку от него к Темнице. О том, как Писцы на полях чужого свитка пометили: «Мост?».

…О том, как Писцы на полях чужого свитка помечали: «Слабый свиток», «выработка падает», «переписали Сердце без согласования».

О том, как в одном из снов она увидела Осколок.

Чёрный, рваный, вбитый в середину материка, как заноза, от которой в разные стороны расходилось воспаление. От него вверх тянулась тонкая нить – прямо в Темницу. По ней утекает Сила, которая должна была идти через Малый Круг.

– Осколок, говоришь, – впервые перебил Бал чуть внимательнее. – Вбитый в землю, в центре мира?

– Да, – кивнула она. – Как чёрный клин. С трещинами. От него – нить. Я… видела это слишком ясно, чтобы перепутать.

Он какое‑то время молчал, глядя в пламя.

– Я исходил почти весь Мирр, – сказал он наконец. – Не по картам, ногами. Видел развалины, Скверну, города под землёй. Никакого такого Осколка – ни наверху, ни внизу. И о штуке такого размера, если бы она торчала там, где ты говоришь, знали бы все, кому положено. Терон твой, Певцы, Хранители. Кто‑нибудь бы уже сорвался и проболтался.

Мирия дёрнулась.

– Я… сама об этом думала, – тихо сказала она. – Слишком… сильный знак. Слишком заметный. Если бы он был настоящим, как на свитке, Терон бы знал. Или хотя бы намекнул. А они молчат.

Она сжала амулет в пальцах.

– Значит, это не «то, что стоит в поле и в него можно ткнуться головой», – выдохнула. – Или то, что ещё только будет. Или… – губы дрогнули, – то, чем меня ткнули, чтобы я поняла: времени мало. Сон‑предупреждение. Чья‑то рука, которая рисует картинку, чтобы я полезла вниз.

– Или чья‑то рука, которой очень нужно, чтобы ты полезла вниз, – не споря, добавил Бал. – Писцы, Хор, сама Мара – выбирай вкус. Но в любом случае, такие вещи просто так не показывают. Раз уж показали – значит, на тебя уже кто‑то рассчитывает.

Где‑то посередине она попыталась остановиться – сбилась на слове «Писцы» и глухо сказала:

– Я… не знаю, зачем тебе всё это.

– Не знаю, – честно ответил Бал. – Но раз уж начал слушать, дослушаю.

Он не перебивал её длинными моралями, лишь изредка спрашивал коротко:

– Ты видела это сама или через чьи‑то слова?

– Они хоть раз спросили, чего ты хочешь?

– Когда ты ушла – пытались вернуть?

Она отвечала – иногда путая порядок, иногда обрывая фразу на полуслове, потому что снова перехватывало горло. Но говорила.

Когда слова закончились, ей показалось, что она только что вывернула наружу не только душу, но и все нитки, которыми была вплетена в Сердце мира.

Она отдёрнула взгляд, будто спохватившись:

– Я… – выдохнула. – Никому так не рассказывала.

Бал чуть приподнял бровь.

– Странная история, – сказал он. – Даже по меркам Мирра. – Уголок рта дёрнулся. – Мог бы сказать, что не верю ни слову. Но после того, как видел, как ты жжёшь Скверну и людей, глупо было бы притворяться, что ты просто деревенская травница.

Он на миг замолчал, глядя в огонь.

– И да, – добавил он, – я всё равно почти ничего о тебе не знаю. Кроме одного: та девчонка, что росла под мрамором и думала, что весь мир умещается в витраж, – умерла задолго до сторожки. Осталась вот эта, – он кивнул на неё, – с кровью на руках и с нитями в голове. Остальное Писцы допишут как захотят.

Слова били точно по тем местам, где и так было больно.

Она стиснула зубы.

– То есть… – медленно сказала она, – по‑твоему, если я сейчас пойду обратно в Обитель, спрячусь за мраморными стенами, буду послушно учиться и не лезть, – это будет… правильно?

Бал фыркнул.

– Для них – да, – сказал он. – Для Хора – идеально. Для тебя? – он чуть развёл руками. – Ты там просто сгниёшь. И мир всё равно либо сотрут, либо перепишут без тебя.

Он посмотрел в огонь.

– А ещё есть вариант, – продолжил он, – что ты, девочка, сядешь где‑нибудь в Глухой Роще, заведёшь корову, будешь жечь бородавки соседям и рассказывать детям сказки про Троих. И будешь делать вид, что не чувствуешь, как под тобой трещит Сердце мира. – Он перевёл взгляд на неё. – Ты правда думаешь, что сможешь так?