Песнь Мирра. Темница Хора

А по деревне пошли шёпоты.

У ворот, у колодца, у печей.

– Видела, что у Игната под глазом?

– Сам полез, сам и виноват.

– А ты бы не полезла к такому мясу?

– Не люблю я, когда чёрное под кожей.

– Это, небось, Лес метки ставит.

Марек вернулся к ночи, усталый, с тусклым взглядом.

От него тянуло тем же запахом, что от оленя – еле заметным, но знакомым Мирии: тёмная сырость, болото, Скверна.

Она увидела на его руке тонкую, как нитка, чёрную жилку вокруг царапины.

– Ты тоже трогал тушу? – спросила она.

– Таскали все, – пожал плечами он. – Только я не стал её разделывать. В яму – так в яму.

– Покажи руку, – тихо сказала она.

Он протянул.

Жилка шла по краю маленькой, почти зажившей ссадины. Кожа вокруг была слегка припухшая, на ощупь – теплее, чем остальная.

– Сжечь, – сказала она, не раздумывая. – Немедленно.

– Сжечь руку? – приподнял бровь Марек.

– Сжечь Скверну, – с нажимом произнесла она. – Пока она не решила, что твоё мясо ничем не хуже оленьего.

Шана, которая как раз возвращалась от печи, прислушалась.

– Что скажешь, девка? – спросила она. – Настолько всё плохо?

Мирия на миг закрыла глаза.

Свет внутри послушно откликнулся. Тёмная ниточка вокруг царапины зашевелилась, как червь, почуявший свет. Она видела, как от неё вглубь тянутся тонкие отростки – ещё не закрепившиеся, но уже цепляющиеся.

– Пока – нет, – честно ответила она. – Но будет, если оставить.

– Тогда жги, – просто сказала Шана. – Либо ты, либо она.

Марек молча кивнул. Губы у него побелели, но он ничего не сказал.

Мирия неопытно, но твёрдо поднесла ладонь к его руке. Чуть‑чуть выпустила наружу Сила – тонко, полосой, как учил Терон на занятиях с ожогами.

Белый огонёк вспыхнул на коже. Небольшой, как горящая щепка.

Марек только дёрнул щекой. Зубы стиснул. Из ранки пошёл дым. Запахло палёной кожей.

Чёрная жилка скукожилась, потемнела, как нитка на огне, лопнула.

– Хватит, – хрипло сказал он.

Она отдёрнула руку.

Царапина стала чуть глубже, кожа вокруг покраснела, но Тьма отступила. Свет внутри утих.

– Вот так, – протянула Шана. – Свет светом, а рука своя дороже.

Но рыжему на печи помогало хуже.

Всю ночь он метался, стонал, выл то шёпотом, то громко. Женщина, его мать, сидела у печи, теребила угол платка, шептала что‑то вроде молитв и угроз вперемешку.

К утру под глазом у него почернело сильнее. Полоса потянулась к виску. Глаз налился мутным, белёсым, как вода в болоте.

И это был только первый.

К обеду второй охотник, что тащил оленя за задние ноги, пришёл, морщась, показывать Шане руку: на предплечье, у локтя, под кожей шло уже знакомое тонкое чёрное древо.

Староста ходил сжатый, как туго перекрученная верёвка. Лицо невесёлое. Взгляд – на Лес, на болото, на Мирию.

– Нечисто это, – бормотали бабки у колодца. – Не к добру.

– Сначала зверь, потом руки, потом головы, – качали головами.

– А у нас тут девка с глазами, как у богини, объявилась – шептали совсем уже тихо.

Слово «ведьма» пока не звучало. Но уже шевелилось на языках.

***

Ночью деревня казалась тише, чем обычно.

Мирия не сразу поняла, что не так. Голосов почти не было – только редкий собачий лай, да визг свиньи, недовольной тесным загоном. Детский плач – и тот притих.

Она лежала на своей шуршащей соломе, прислушивалась.

Гул Темницы в груди шёл фоном, как всегда. К нему она уже почти привыкла. На этот раз поверх него лёг другой звук.

Стон.

Не громкий – тягучий, хриплый. Не из‑под их крыши. С улицы. Как если бы кому‑то прижали руку дверью и забыли отпустить.

Она приподнялась на локте. Шана спала, посапывая. В печи слабо тлели угли.

Стон повторился. Протяжнее.

– Шана, – позвала Мирия вполголоса.

Старуха не шевельнулась.

Стон сменился коротким вскриком, почти писком. И опять – хрип.

«Если я останусь лежать, а утром скажут “умер сам” – смогу ли я потом себе в глаза смотреть?»

Боль в ноге уже не была той, что тогда, в Лесу. Ходить она могла. Не быстро, но могла.

Она медленно, осторожно спустила ноги с лавки. Пол холодный, земля твёрдая. Пальцы ног сжались сами.

Костыль стоял у стены. Она ухватила его, прислушалась ещё раз.

Стон теперь был глуше. Как если бы его источником были не улица, а что‑то деревянное, с толстыми стенами.

Сарай.

Она приподняла занавеску, выглянула.

Ночь была тёмной, без луны. Только редкие звёзды и красноватый отцвет тлеющих углей в чужих печах. Деревня спала. На дворе бродила тень собаки, обнюхивая столбы.

Стон донёсся снова. Теперь она почти уверенно узнала голос: рыжий охотник. Игнат.

«Он лежал у Шаны на печи. Как он оказался в сарае?»

Она вышла наружу.

Холодный воздух обдал лицо. Земля под ногами была сырой, местами – твёрдой, промёрзшей коркой. Нога отозвалась тянущей болью, но держала.

Каждый шаг отдавался в ушах стуком. Каждый шорох казался громче, чем был.

Сарай, откуда тянуло стонами, стоял у крайнего дома. Низкая постройка, крыша из потемневшей соломы, стены из брёвен. Вход завален каким‑то хламом – старыми граблями, обломанной бочкой.

– Кто там? – шёпотом позвала она, остановившись в трёх шагах.

Ответом был только хрип. И шорох – как если бы кто‑то внутри царапал по доске.

Под дверью виднелась щель. Из неё тянуло густым, сладким, мерзким запахом. Как от того оленя – только сильнее.

Мирия обошла сарай, нащупала рукой щель между брёвен, приложила глаз.

То, что она увидела внутри, сперва не сложилось в картину.

Тусклый свет – значит, кто-то воткнул внутрь светильник. Красноватый, мигающий – маленький огарок, почти догорающий. В этом неровном свете мелькали пятна: солома, старая телега, какие‑то тряпки… и тело.

Рыжий Игнат был привязан к столбу в центре сарая. Руки у него перехвачены верёвкой над головой. Ноги – по щиколотку в грязной соломе.

Лицо… Лица почти не было.

Кожа на щеке и у глаза треснула, как пересохшая глина. Из трещин сочилась чёрная, густая слизь. Глаз распух, вылез из орбиты, стал похож на тухлое яйцо. Под вторым глазом тянулась сеть чёрных прожилок, уже не отдельно, а сплошным полем.

Грудь то вздымалась, то опадала. С каждым вздохом кожа там, где шла тонкая царапина от когтя оленя, шевелилась.

Под ней что‑то двигалось.

Не рёбра, не лёгкие. Что‑то мягкое, скользкое, ползущее. Как если бы там завелись сотни толстых, упругих червей.

Игнат монотонно стонал, раз за разом. Иногда из его рта вылетала струйка тёмной слюны. Она тянулась, падала на грудь. Там, где она попадала, кожа тут же темнела.

– Живучий, – прошептала за её плечом Шана.

Мирия вздрогнула – не услышала, как та подошла.

– Ты знала? – прошептала она в ответ.

– Знала, что мать его к себе домой не потащит, – мрачно ответила Шана. – Страж велел его сюда запереть. «Пока молиться будем», – сказал. Молимся вот.

За сараем, чуть в стороне, показались ещё фигуры: Страж, Марек, пара мужиков. Лица серьёзные, закрытые. Кто‑то держал в руке факел, кто‑то – ведро.

– Ты ей не говорила, – укоризненно сказала Шана Стражу, кивнув на Мирию.

– Она и так бы пришла, – отмахнулся он. – У неё нос беду за версту чует.

Он посмотрел через щель. Губы у него сжались.

– Это Скверна, – негромко сказала Мирия. – Настоящая. Её уже не компрессом вытягивать.

– Что ты предлагаешь, девка? – спросил Страж. Голос у него был усталый, без злобы.

Она сглотнула.

В Обители на таких уроках говорили просто: «Скверна, достигнув определённой стадии, подлежит полному сожжению. Плоть не считается сохранной.»

Там не было матерей, сидящих у печи. Не было людей, с которыми ты смеялся днём. Были абстрактные «носители».

– Если его оставить, – сказала она, медленно подбирая слова, – он… перестанет быть собой. Полностью. И всё, что в нём, начнёт искать новые тела.

– Уже ищет, – тихо заметил Марек, глядя на чёрные потёки по доскам.

– Если… если я попробую, – продолжила она, чувствуя, как ладони потеют, – может быть, получится выжечь Скверну. Часть. Но… – она вдохнула. – Это будет больно. Ему. И… не только Скверна сгорит.

Страж долго молчал.

В сарае Игнат всхлипнул, завыл, дёрнулся, натянув верёвки. Одна из них жалобно заскрипела.

– Ты уверен, что хочешь это видеть? – повернулся Страж к Шане.

– Я столько видела, – устало ответила знахарка, – что один лишний стон мне сна не убавит. А вот если он ночью в дом к кому‑нибудь поползёт – тогда уже точно не усну.

– Делай, – сказал Страж Мирии. – Только… по возможности, оставь в нём человека. Сколько сможешь.

Она кивнула.

«Столько, сколько смогу. Если вообще смогу.»

***

В сарае было жарко и душно, хотя огня почти не было.

Солома под ногами прела. В углу валялись старые вилы, отломанное колесо от телеги, мешки со злаком. Все это пропиталось запахом пота, навоза и чего‑то ещё – тяжёлого, сладкого, похожего на запах оленя, но в разы сильнее.

Игнат висел на верёвках, тяжело дыша.

Когда Мирия вошла, его мутный, разбухший глаз на миг повернулся в её сторону. Казалось, там, за белёсой пеленой, что‑то пытается пробиться.

– Игнат, – тихо сказала она, подходя ближе. – Слышишь меня?

Он зашевелил губами. Изо рта вытекла ещё одна струйка чёрного.

– Жарко… – простонал он. Голос был хриплый, не похожий на его прежний.

– Сейчас будет жарче, – честно сказала она.

Снаружи, у двери, шуршали люди. Страж, Марек, ещё кто‑то. Шана осталась у порога, как страж у ворот.

Мирия встала напротив Игната, так, чтобы видеть и его лицо, и грудь, где под кожей шевелилось чужое.

Она закрыла глаза на мгновение.

Внутри отозвалось.

Свет послушно поднялся вверх, к ладоням. Тёплый, знакомый, тот самый, что её учили вызывать для «исцеления», для «очищения». В Обители он ложился на рану мягко, как тёплая вода.

Здесь, в сарае, рядом с настоящей Скверной, Свет казался чем‑то опасно острым.

– Терон бы сказал… – прошептала она сама себе. – «Найди меру между милосердием и необходимостью».

Она подняла руки.

Белое сияние вспыхнуло на её ладонях, сначала слабое, потом ярче. Осветило солому под ногами, столб, лицо Игната.

Он зашипел, как кошка на огонь.

– Больно будет, – прошептала она. – Терпи, если можешь.

Она положила ладони ему на грудь – там, где под кожей шевелилась Скверна.

Свет ударил.

Не наружу – вглубь. В плоть, в тёмные нити, в ту самую вязкую Тьму, что уже успела обосноваться под кожей. Внутри закипело.

Игната выгнуло дугой. Верёвки натянулись, жалобно скрипнули.

Кожа на груди, там, где лежали её ладони, начала пузыриться. Как если бы под ней закипела вода. Белый свет прорезал мякоть, выжигая чёрные прожилки, прожигая их до серого пепла.

Запах стоял такой, что вся еда просилась наружу.

Скверна завизжала.

Не ушами – внутри головы. Пронзительно, тонко. Попыталась уйти, убежать по жилистым дорожкам в сторону рук, по шее – к голове. Свет гнался за ней, как огонь за сухой травой.

Солома под ногами вспыхнула от упавшей искры.

Кто‑то снаружи ругнулся, затопал, начал топтать пламя. Внутри жар поднялся выше.

Игнат кричал.

То, что было в нём человеческого, выло вместе со Скверной. Крик шёл из горла, из груди, откуда-то из самой глубины его души.

– Ещё… немного, – сквозь зубы произнесла Мирия, чувствуя, как пот течёт по спине.

Свет жёг не только Скверну. Он жёг и плоть вокруг, ту, что Тьма уже размягчила. Кожа лопалась, расходилась трещинами, из них вылетали мелкие, чёрные, как угольки, комочки – обугленные остатки того, что пыталось стать новой плотью.

Солома вокруг ног Игната загорелась, пламя побежало к стене.

– Воды! – рявкнул Страж за дверью. – Ведро сюда!

Кто‑то плеснул. Вода зашипела на горящих стеблях.

Мирия сосредоточилась на одном – на том, чтобы довести работу до конца.

Скверна цеплялась, как живая. Она то разветвлялась, пытаясь уйти в сторону, то сгущалась, как чёрный комок, сопротивляющийся удару. Но Свет, который шёл из её рук, был усилен ещё чем‑то: глухим гневом на всё это – на Темницу, на Осколок, на то, что даже здесь, в маленькой деревне, Тьма нашла, где пробиться.

Она выжигала.

Когда она отняла руки, сил уже почти не осталось.

Игнат обмяк на верёвках. Голову мотнуло вперёд; её удержала только грубая пеньковая петля. Грудь ещё подрагивала.

Там, где лежали её ладони, кожа была обугленной, чёрной, местами – до мяса. Но чёрных прожилок больше не видно. Под обгоревшими слоями тускло светилась тонкая, чистая Тьма обычной плоти – без Скверны.

Он ещё дышал. Слабо, но дышал.

Солома вокруг них была чёрной, влажной от воды, местами всё ещё тлела.

На стене, там, где попали всплески Света, доски потемнели, покоробились. Местами – пошли трещинами.

– Уводи, – прохрипела Мирия, повернувшись к Стражу в дверях. – Его… в холод. Снимите. Дальше уже… люди.

Она не сразу поняла, как оказалась снаружи.

Свет схлынул. Ноги подкосились. Костыль, который она придерживала, вдруг показался деревянной змеёй, выскользнувшей из пальцев. Мир качнулся.

Чьи‑то руки подхватили её под локти. Пахло потом, дымом, конским потом – Марек.

– Держу, – сказал он. – Тише.

За его плечом деревня уже не спала.

Люди стояли полукругом. Мужики, бабы, дети, старики. Лица – бледные, вытянутые. В глазах – всё сразу: страх, жадное любопытство, надежда.

Кто‑то перекрестился по‑деревенски, увидев, как она вышла из горящего сарая с белым огнём, ещё тлеющим на ладонях.

Кто‑то отшатнулся.

– Видели? – прошептала женщина с двумя косами, что приносила ей когда‑то яйца. – Она его как… в печи зажгла.

– Это она Скверну жгла, дура, – прошипела Шана, вырывая у кого‑то из рук ведро. – Если бы не она, твой сын завтра такой же был бы.

Снаружи пахло мокрой золой и чем‑то ещё – странным, тяжёлым. Как если бы вместе со Скверной что‑то чужое, мелкое, но важное, выгорело из воздуха.

– Жив? – спросил Страж, опуская Игната на землю. Кожа у того на груди была чёрная, как у куска пережаренного мяса. Глаза закрыты.

– Пока – да, – коротко ответила Мирия, чувствуя, как голос дрожит. – Дальше… не знаю.

Шана уже наклонялась над ним, бормоча себе под нос старые слова и новые ругательства.

– Уведи её, – сказала старуха Мареку. – Пока не упала прямо тут. Не хватало мне вторую тушу тащить.

Марек кивнул.

– Пойдём, – сказал он Мирии. – Хватит на сегодня Огню.

Она не спорила.

Ноги не слушались, голова гудела. В ушах всё ещё витал визг Скверны, который слышала только она.

***

Утром всё стало другим.

Не небо – то же самое, серое, в низких тучах. Не земля – та же грязь, те же кочки. Деревня стала другой.

В хижине Шаны пахло ещё сильнее дымом – старуха всю ночь топила печь, суша мокрые тряпки и свои суставы. Игнат лежал на лавке у стены, укрытый старыми тулупами. Он был без сознания, но дышал. На обгоревшей груди Шана намазала густой, смолистый состав, от которого тянуло хвойной гнилью.

– Жить будет, – мрачно сказала она Мирии. – Если захочет. И если не покосится на Лес ещё раз.

Мирия чувствовала себя так, будто её саму с ночи таскали по жёрдочкам.

Внутри было пусто – Свет выжёг Скверну, но взял своё. Руки болели, как после тяжёлого труда. Глаза резало.

Она хотела было лечь обратно, но за дверью раздался шум.

Не обычный деревенский гул – особенный, плотный. Когда люди собираются кучей и уже заранее не согласны с тем, что будут слышать.

– Шана! – кто‑то ударил по косяку. – Выпусти её.

Голос был Войта, того парня со шрамом на губе, что любил громко говорить за столом у Стража.

– Себя выпусти, – рявкнула Шана. – Что тебе тут надо ни свет ни заря?

– Мы поговорить пришли, – другой голос, женский, высокий. – Не одна же ты у нас решать будешь.

– Вот ещё, – проворчала Шана, не спешая идти к двери. – Нашли тоже – решальщики.

Но шум нарастал. Голоса перемешивались.

– Сожгла…

– В сарае огонь…

– А если бы Лес услышал?

– Вчера один, завтра весь люд…

– Ведьма это, говорю вам!

Слово наконец прозвучало. Рванулось, как ворон из кустов.

Шана выругалась так, что даже Мирия, повидавшая ругательства на полях старых свитков, удивилась.

– Сиди, – бросила старуха Мирии. – Никуда не ходи. Я сама.

Она вышла.

Гул враз стал громче. Через щель в двери доносились куски фраз.

– …не по‑нашему это!

– Свет такой – откуда?

– А если Лес взбесится? Нам всем платить.

– Игнат, может, и выживет, да какой он теперь?

– Сегодня сарай, завтра изба, послезавтра что?

– Заткнулись, – прорезал шум голос Стража. Не крик – глухое, тяжёлое слово человека, которого привыкли слушать. – По одному говорить будете, а не хором.

– Как скажешь, Страж, – громыхнул Войт, которому хотелось быть громче всех, – не к добру она тут. Лес с той стороны, болото с другой, а теперь у нас ещё и Свет белый в сараях горит. Мы что, мало бед видели?

– Ты бы сначала язык помыл, прежде чем Светом его пачкать, – сухо отозвалась Шана. – Если бы не она, твой приятель Игнат уже сейчас по улице полз бы, кишки собирая.

– А кто знал, что он вообще ещё жив остался бы? – не сдавался Войт. – Может, так ему и было. Богам виднее.

– Богам, может, и виднее, – неожиданно спокойно вмешался Марек. – Только, когда олень с чёрными прожилками пришёл, вы что сказали? «Давай мясо резать, голод не тётка». Богов у вас рядом не было, когда вы языки чесали.

– Марек прав, – сказал Страж. – Скверну вы сами в деревню притащили. Не она. Она только пламя дала. – Он перевёл голос, став тише, но от этого весомей. – Я сам ей сказал: «делай». И если кто хочет костёр ставить, пусть сначала меня на него посадит. Потом уже девок калечить берётся.

Шум немного стих.

Но слово «ведьма» уже поселилось в воздухе. Его не вырубишь сразу.

– Страж, – тонко, но упрямо сказала какая‑то баба, – мы ж не о зле ей говорим. Мы боимся. Лес рядом. Вчера – Скверна, завтра – ещё. А тут у нас девка, которая руками жжёт. Это… не по‑нашему.

– По‑нашему, – огрызнулась Шана, – людей вытаскивать из того, во что вы сами их суёте. И благодарить вовремя. А если вам Свет не по‑нашему – идите в Лес. Там у вас всё будет по‑лесному.

Мирия сидела на лавке, сжав пальцы в кулаки так, что побелели костяшки.

Каждое «ведьма», каждое «жжёт», каждое «не по‑нашему» кололо, как игла.

Я спасла ему жизнь, думала она. И, может быть, другим – тоже. Они и это ощущают – и это же теперь их и пугает.

Дверь вдруг распахнулась.

На пороге стоял Страж.

– Выходи, – сказал он. – Они всё равно тебя меньше бояться не станут, если спрячешься.

Шана за его спиной сверкнула глазами:

– Только рот фильтруй, девка. А то я тебе потом и Силой не помогу.

Мирия встала. Нога ответила болью, но держала. Костыль под мышкой, рука на косяке. Она вышла наружу.

Деревня смотрела на неё, как на зверя, которого сами же и вырастили.

Не было пока ни факелов, ни камней в руках. Только взгляды.

Кто‑то – виноватые, опущенные: Наста, прижимавшая к себе ребёнка; Рина с корзиной белья. Кто‑то – настороженные, колючие: Войт, пара стариков, у которых слишком много мёртвых за плечами.

– Я… – начала она и осеклась. Гордое «я спасла» застряло. В Обители так говорили в свитках. Здесь – нет.

– Я делала то, чему меня учили, – сказала она честно. – Учили выжигать Скверну, если она берётся за живое. Учил ли вас кто‑то другому, я не знаю. Но там, где я была, нас учили так.

– Учили, – тихо переспросила одна из баб. – А кто тебя учил? Ведьмы других лесов?

– Богиня, – чуть слышно сказала Мирия. – И люди, что ей служили.

Шана вскинула голову, но не перебила.

– Я не хотела вам зла, – продолжила Мирия. – Я не хочу вам зла. Если бы я ничего не сделала, Игнат умер бы хуже. И вместе с ним… – она обвела глазами толпу, – …ещё кто‑то. Это я знаю. Не из книг – по… тому, что во мне.

– А откуда в тебе это? – не выдержал Войт. – Не от нашей же земли.

– Не от вашей, – спокойно ответила она. – Но и не от Леса.

Повисла тяжёлая пауза.

Страж первым отвёл взгляд.

– Слушайте, – сказал он, обращаясь к своим. – Мы все любим простое. Чтобы была корова, земля под ногами и Лес, который жрёт только тех, кто сам к нему полез. Но сейчас время не простое. Олени с чёрной кровью к нам уже сами приходят. Хотите – гоните её. Хотите – живите с тем, что она здесь. Но решать будете головой, а не языком.

– Мы… – пробормотала Наста, крепче прижимая ребёнка, – мы благодарны. За Игната. Просто… страшно.

– Мне тоже, – сказала Мирия. – Мне… здесь всё страшно. Лес, Скверна, даже костёр в печи. Но страшнее – сидеть и ничего не делать.

Она сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.

Шум снова поднялся, но уже не таким грозным валом. Больше шёпоты, меньше крика.

Слово «ведьма» сегодня уже звучало. Завтра будет звучать громче. Послезавтра найдёт себе повод.

Мирия это понимала.

Понимал и мир – по тому, как под ногами глухо отзывало: дальше здесь ей долго не дадут задержаться.

Но пока Игнат дышал.

Пока Шана ворчала, перевязывая ему обожжённую грудь.

Пока Страж смотрел на неё не как на «беглую беду», а как на человека, который сделал за него грязную работу.

Этого хватит – на день.

Дальше – будет уже другая песня.

***

Сначала было тихо.

После ночи в сарае и криков Игната деревня будто выдохлась. Полдень прошёл в глухой, усталой суете: женщины таскали воду, мужчины чинили забор у болота, дети шептались и косились в сторону хижины Шаны, но близко не подходили.

Мирия сидела у двери, слушая, как трещат в печи поленья и как Шана ругается на травы:

– Не так сушат, не так вяжут… Всему вас, дурней, учи, – ворчала она сама на себя, перебирая стебли.

Игнат дышал ровно. Лицо его было по‑прежнему белым, как тесто, и от груди шёл запах смолы и палёной плоти. Но Скверна больше не шевелилась под кожей – Мирия чувствовала это так же ясно, как пульс в собственной шее.

К вечеру воздух сгустился.

Небо опустилось ниже, по крышам поползла низкая, рваная туча. Лес за деревней стал темнее обычного. В таком воздухе шёпот слышался дальше, чем нужно.

– …сама огонь ведёт…

– …мало того, что Скверну будит, так ещё и людей жжёт…

– …когда‑нибудь Лес на нас весь ляжет…

– Они боятся, – тихо сказала Мирия. – И правильно. Я тоже боюсь.

Шана хотела что‑то ответить – не утешить, у неё это плохо выходило, – но не успела.

За стеной хлопнула дверь, потом ещё одна. Послышался тяжёлый шаг, потом второй, третий. Гул голосов поднялся, как пчелиный рой.

– Опять, – выдохнула старуха. – Рано.

В этот раз крик не ждал ночи.

– ША‑НА! – заорали у двери. – Открывай или сами войдём!

Дверь содрогнулась от удара плечом.

– Да чтоб вас… – выдохнула знахарка, поднимаясь. – Сиди, – бросила она Мирии. – На этот раз так просто не отстанут.

Но, прежде, чем она успела дойти до засовов, случилось другое.

Факел.

Его бросили не в воздух, не в стену – прямо в дверь. Смоляная головка, уже прогоревшая наполовину, ударилась, отскочила, сыпанув горячими каплями, и застряла в выщербине у косяка.

Сухое дерево загудело.

Огонь ухватился за щепу, за старый, высохший мох в щели. По доске побежали жёлтые языки.

– Ах вы… – Шана рванулась к двери. – Каждому бы по заднице этим факелом…

Мирия опередила.

Не головой – телом. Её крик ещё не родился, а руки уже рванулись вперёд.

Сила сорвалась, как кашель.

Не приготовленная нота, не молитва. Глухой, резкий толчок изнутри, как если бы кто‑то ударил по грудной кости изнутри кулаком. Воздух перед ней сгустился, стал плотным, как вода.

Факел взорвался короткой вспышкой.

Огонь разлетелся в стороны, как разбитое зеркало. Смоляные капли, только что лизнувшие дверь, сорвались, завертелись в воздухе, словно кто‑то подбросил их горстями, и полетели назад – туда, откуда прилетел факел.

Крик снаружи был один.

Не визг толпы – один, обрезанный.

Кто‑то, стоявший ближе всех к двери, не успел отшатнуться. Огонь ударил в него не пламенем, а тяжёлыми, липкими сгустками. Смола, ещё недогоревшая, прилепилась к лицу, к груди, к рукавам.

На миг Мирия увидела через щель: рыжая борода, раскрытый рот, округлившиеся от ужаса глаза – и как всё это накрывает пламя.

Человек загорелся, как сухая кукла.

Не сразу целиком. Сначала борода и брови – вспыхнули белёсым светом. Потом полоса по груди, где смола впиталась в грубую ткань. Потом рука, которой он по привычке махнул, пытаясь стряхнуть огонь, – и размазал пламя по себе же.