Песнь Мирра. Темница Хора

Андрей Кобелев

Песнь Мирра. Темница Хора

Пролог

«В легендах про чудовищ забывают добавить:

чудовище не приходит первым.

Сначала приходим мы».

Андрогаст

***

Северный ветер рвал горы, как пёс падаль. Выл, скулил, шёл порывами, так что хватало одного шага – и сдует в пропасть. Снег бил в лицо колючей крошкой, скрипел на зубах. Камень под ногами был чёрный, гладкий, как стекло. Справа – скала, слева – пустота и вой.

Они всё равно лезли вперёд. Не потому, что были смелыми, – просто позади уже не ждало ничего хорошего. А впереди было то, за что каждый из пятерых когда‑то продал свою жизнь: обещание старого клада в закрытой дыре, про которую шёпотом говорили «там жили те, кто видел вживую самих Богов».

Карниз тянулся узкой полоской, не шире ладони. Пятеро шли гуськом. Согнутые, в вылинявших плащах, прижатые плечами к камню. Ноги скользят, пальцы немеют, а всё равно лезут вперёд.

Впереди шёл Агний. Старший. Лицо резаное, обветренное. На таком лишних слов не увидишь. Глаза – тёмные, тяжёлые. В руке – смятый клочок пергамента, прижатый к камню, чтобы не вырвало ветром. На пергаменте – пятна старой крови, жирные пальцы, обтрепанные края и кривые знаки.

– Здесь, – сказал Агний. Голос – как будто не в буре, а у печи. – Старик не соврал. Откуда здесь тепло?

Из чёрной дыры впереди действительно тянуло мягким, чужим теплом. Пар, вырывающийся изнутри, на холоде моментально превращался в мелкую ледяную пыль и разметался ветром, будто сама гора не хотела выпускать то, что держала в себе.

За ним ступал Казим. Худая рожа, быстрые глаза. Пальцы то и дело трогают рукояти ножей за поясом – привычка оттуда, где безоружные долго не живут.

– С ножом у горла мало кто врёт, – отозвался он, кутаясь в воротник. – А уж когда чужой нож уже внутри… – криво усмехнулся и передразнил умирающего старика: – «Там… опасно. Старые Боги…» – И золотишко, – добавил, уже серьёзно. – Иначе что нам там делать?

Третий, Рахим, шёл молча, только лук поправлял на плече да прикидывал: далеко ли ещё до тьмы, где стрелу никто не увидит. У него глаза были острые, как наконечники. Он глядел не на ветер, а дальше – туда, где в скале зияла чёрная пасть.

– Где старые Боги там всегда есть чем поживиться, – хрипло бросил он. – А не было бы опасно – всё давно растащили бы. Так что наше счастье: раз место страшное – значит, не пустое.

Четвёртый, Нихай, вжался плечом в камень, когда порыв ветра швырнул ему в лицо мокрый снег. Дышал он часто, видно было, что каждый шаг – через страх. Губы побелели, пальцы скребли по скале, будто там можно найти опору получше.

– Не нравится мне это, Агний, – выдавил он. – Плохо тут. Словно… смотрит кто‑то.

Пятый, младший, Аллай, молчал.

Шёл последним, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки. В его глазах не было ни бравады, ни жадного блеска – только упрямое, ещё детское: раз старшие решили – другого пути не будет. Младший привык идти туда, куда идут остальные, его совета никто не спрашивал.

Он успел пожить в доме, где по вечерам дымился очаг, смеялись братья, пела мать.

Теперь вместо этого был снег, чёрный камень и дыра впереди. И пустота за спиной.

Карниз обрывался у раскрытой пасти пещеры. Ветер бился в её край, как в зубы. Дальше было тихо.

Агний первым шагнул в эту тишину.

***

Ветер остался снаружи.

Внутри было сухо и глухо, и почему‑то тепло. Тишина навалилась так, что в ушах зазвенело. Факелы загорелись неохотно: огонь, как и всё живое, не спешил лезть в эту дыру.

Туннель тянулся внутрь горы, то сжимаясь, то расширяясь. Стены сдвигались к плечам – приходилось идти боком, царапая плащами по камню. Потом вдруг разжимались в низкие залы с тяжёлыми сводами. Свет факелов испуганно дрожал. Казалось, сам камень пьёт его, как горячую кровь.

На стенах шли резьбы и знаки. Не украшения, а письмена. Старые, с мягко стёртыми краями. Казим провёл по одному пальцем и нахмурился.

– Язык старых, – пробормотал он. – Такие видел на пергаментах в храме, пока не выгнали… – поднял факел выше. – А тут – по‑нашему.

У свода шла крупная резьба. Он медленно прочёл:

– «Здесь покоится тот, кто видел рождение мира».

Нихай хрипло фыркнул.

– Я бы сюда ниже дописал: «Разворачивайтесь и катитесь обратно».

– Поздно, – отозвался Рахим, не уточняя почему. Ведь вход ещё так близко.

Аллай вдруг остановился и вскинул факел. Пламя дрогнуло, отразившись во множестве белых осколков.

Перед ними, прямо у входа в первый широкий зал, лежала груда костей.

Человеческие. Черепа, рёбра, позвоночники, обломанные бёдра. Старые, пожелтевшие. Кое‑где поломанные. Рядом валялись остатки кожаных доспехов и обрывки каких‑то лохмотьев, вероятно прежде бывших одеждой. Судя по черепам, покой здесь обрели четверо.

Казим присел, взял позвонок в пальцы, повертел.

– Вряд ли зверь, – сказал он негромко. – Зверь тянет в логово, в глубину. А тут – на пороге навалено. И они скорее переломанные, чем погрызенные.

– Да уж, – буркнул Нихай.

– Старик не соврал, – тихо сказал Агний. – Здесь живёт что‑то. И оно знает, что мы пришли.

По мере углубления в пещеру воздух тяжелел. Сырой запах тлена, сперва еле заметный, теперь ударил в нос, как плесень из старого склепа. В нём было что‑то не своё – пахло смертью. Не свежей и не застоявшейся, а как лёгкое напоминание.

– Вы слышите? – шёпотом спросил Нихай.

Сначала – только собственное дыхание.

Потом – лёгкий шорох, как будто кто‑то ногтями по камню. Потом – шёпот. Сразу из всех сторон. Слова расползались, сливались. Но были в них родной язык и чужая интонация.

– Эхо, – попытался усмехнуться Рахим. – Голос мой. Только вот я молчал.

– Эхо не рассказывает то, о чём ты даже сам себе не рассказываешь, – глухо ответил Аллай.

Шёпот крепчал. Он был не снаружи – под черепом, в мыслях. Не один голос – несколько и каждый цеплялся за своё.

«Ты убил отца, Агний… – тянулось в голове у старшего. – Спрятал правду от братьев. Доволен? Тебе мало его крови?»

«Казим… – прошелестело в голове у второго. – Ты всю жизнь боишься темноты. Помнишь нижние этажи храма? Как вас учили? Во Тьме – чудовища. Зачем же ты сам лезешь к ним в пасть?»

«Рахим… завистливый пёс… – смех пробежал, как сухая трава на ветру. – Всегда хотел быть первым. Чтобы тебя слушали, а не его. Может, сегодня сбудется. Сегодня старший умрёт, а ты останешься».

«Нихай… – голос становился тягучим. – Братья не знают, что ты сделал с матерью. Как ты не пришёл, когда она звала. Помнишь её руки? Глаза? Я – помню за тебя…»

«Аллай… маленький, лишний… Последним ешь, последним ложишься, доживаешь за братьями. Может, хоть умрёшь сегодня первым? Обещать не могу».

Голоса не кричали – просто аккуратно брали каждую старую занозу и проворачивали.

– Хватит! – закричал Аллай, обхватив голову руками.

Голоса не смолкли. Они поднялись выше, стали как гул за стеной или как разговор в соседнем доме.

– Там, – выдохнул вдруг Казим, всматриваясь во тьму впереди. – Смотри…

В конце зала багрово-чёрным светом занималось что‑то. Не факел, не костёр. Свет шёл будто изнутри плоти.

– Идём, – сказал Агний. – Пока голос – только голос.

***

Зал открылся внезапно. Вышли – и будто в пасть вошли.

Свод терялся в чёрной выси. Колонны, толстые, как вековые стволы, поднимались в темноту, унося на себе тяжесть горы. Тени между ними дрожали, как живые. Свет факелов скользил по нижним частям столбов и тонул, не добираясь до верха.

Но не свод бросался в глаза.

Перед ними тянулись «ряды».

Не статуй, не гробов. Ряды сосудов.

Слева и справа, уходя в темноту, стояли шеренги толстых колб ростом с человека, но шире. Не понять сразу, из чего они: полупрозрачные, вязкие, с переливами. Похоже на воск, но какие пчёлы могут такой воск производить? Или на кожу; но слишком уж ровную.

Внутри плескалась густая, жёлтая, местами зеленоватая жидкость, но достаточно прозрачная, чтобы разглядеть, что внутри.

Аллай сперва решил, что это куклы.

Плотники в его деревне умели вытёсывать надгробные фигуры – грубые, но понятные: рот, нос, борода. Эти же были слишком… аккуратные. Слишком неправильные в своей «правильности».

– Смотри… – прошептал Казим.

Он подошёл к ближайшему сосуду, поднял факел выше.

Внутри, в мутной взвеси, висело тело мальчишки лет двенадцати. Только глазницы у него были закрыты тонкой, полупрозрачной кожей. Там, где должны быть ресницы, – гладь, как у рыбьего брюха. Рот – есть, но губы узкие, в нитку, будто их сшили. Шея длиннее обычной, кости торчат, рёбра под бледной кожей ложатся ровнее, чем у людей, – словно их чертили по линейке.

Руки сперва кажутся нормальными, пока взгляд не скользнёт ниже кистей. Там пальцев было не пять. Семь – тонких, одинаковой длины, без ногтей. Каждый – как повтор предыдущего.

Ноги, верх туловища, шея были прихвачены к задней стенке ремнями. Не крепко – просто «чтобы не упал».

– Живой, – выдохнул Казим. – Смотри.

Факел подался ближе. От жара на поверхности сосуда проступила влага, как испарина на лбу. Внутри, под грудной клеткой, что‑то дрогнуло. Грудь приподнялась, опала. На шее дернулся тонкий сосуд.

– Он дышит, – сказал Агний. Голос у него в этот раз звучал глухо.

Аллай невольно шагнул ко второму сосуду.

В нём была женщина. Тело худое, голова совсем без волос, глаза – опять же под кожей. Грудь есть, но без сосков. Талия, бёдра – всё выдано в «женщину», но линии стерильные, как у манекена. Ни родинки, ни шрама, ни волоска. Кожа – странного, воскового, безжизненного цвета, но под ней что‑то медленно работало.

У них «не было пупка».

Там, где у всякого, рождённого женщиной, должно быть маленькое отверстие, был просто ровный, неестественно гладкий участок.

– Кто их делал… – Нихай сглотнул, – …он людей в глаза хоть раз видел?

– Видел, – глухо сказал Агний. – Только делал по памяти.

Чем дальше – тем хуже становилось.

Один сосуд содержал тело с двумя грудными клетками, поставленными одна над другой. В верхней пульсировало сердце, в нижней – нет. Мышцы каждой – тонкие, как струны. Рук и ног не было вовсе. Голова – слишком маленькая для такого туловища; глаза под плёнкой, рот – щелью.

В другом, наоборот, было что‑то, что пытались разделить на двоих и не разделили. Общий таз, четыре ноги; наверху – два торса, сросшиеся плечами. У одного руки были, у второго – только намёки на них. Лица – снова зашитые кожей.

Аллаю казалось, что эти «лица» их чувствуют.

Хотя ни один не смотрел, не шевелился, до него начало доходить: не слова, не мысли – ощущение «чужого ожидания». Как бывает, когда стоишь в комнате с множеством людей, спящих или без сознания: воздух пропитан чужим присутствием.

– Тут не просто… – начал было Казим.

– Тише, – отрезал Агний. – И так ясно.

Шёпот в голове стал ближе.

«Тихо. Спят. Не буди».

Это уже было не их собственным страхом. Эхо самого места. Чьи‑то древние распоряжения.

Тогда они услышали второй звук.

Тот, что не мог издавать ни человек, ни обычный зверь. Сначала – лёгкий скрежет, как если бы что‑то крупное потянуло когтём по камню. Потом – влажный чавк. Тяжёлое, но ровное дыхание.

– Назад, – сказал Нихай. – Пожалуйста.

– Погоди, – процедил Агний, не отрываясь взглядом от тьмы между рядами. – Мы ещё не закончили.

Тьма шелохнулась.

Из прохода между двумя шеренгами сосудов вышло «оно».

Сначала Аллай увидел ступню.

Не лапу зверя и не босую человеческую ногу. Что‑то среднее. Ступня почти до середины голени взрослого человека. Кожа натянута странно: местами серая и сухая, как у старика, местами блестящая, розовая. По щиколотке шла полоса чужой кожи другого оттенка, наложенная, как заплата.

Ноги. Неравномерные. В квадрицепсы вшиты дополнительные мускульные «бугры» – будто поверх одной ноги нарастили ещё одну, но без кости. На бедре слева была вделана чья‑то чужая ладонь – пальцы, сросшиеся с мясом, без ногтей, вывернутые внутрь, мёртвые.

Тело в целом напоминало человека: две руки, два плеча, голова. Но каждое место, где природа делает изгиб, было «усилено» чужими частями. Выше локтя, над бицепсом, виднелось целое человеческое предплечье, вросшее туда, как корень в ствол, с пальцами, утонувшими в общей массе.

На груди, там, где у человека сердце, под кожей шевелилось два отдельных ритма.

Один – глубже. Медленный, тяжёлый. Другой – ближе к поверхности. Быстрый, сбивчивый. Будто внутри этого тела пытались жить сразу двое, и ни один до конца не победил.

Лица у него было. И оттого – ещё страшнее.

Мужское, когда‑то, вероятно, ничем не примечательное. Нос, губы – всё на месте. Только кожа там была слишком гладкой, натянутой до блеска, словно её натянули на череп большего размера. Лысая голова – блестящая, как выскобленный череп. Глаза – человеческие, но слишком чистые. Ни прожилок, ни красноты. Зрачки – ровные, тёмные, белки – белые.

Ни бровей, ни ресниц.

На шее – тонкий, ровный шов, идущий кругом. Как если бы голову когда‑то снимали и ставили обратно. Из‑под шва пробивался едва видимый, мягкий, неестественный свет.

Когда он двигался, мышцы по всему телу шли волной.

Аллай заметил: у существа разная длина рук.

Правая – чуть длиннее, пальцы доходят почти до колена. Левая – короче, но толще, с впаянными в плечо чужими мышцами. Пальцы на обеих руках – человеческие, но очень большие, толстые и без ногтей.

Существо остановилось.

Глаза, слишком чистые, без век, скользнули по ним. Не как по врагам. Как по предметам. Отдельно задержались на факеле – на свете. Потом – на Аллае.

Аллай почувствовал, что его просто пригвоздили к месту взглядом. Ноги отказались шевелиться. Не магией – тем самым животным ужасом, когда мир вдруг начинает казаться темницей в собственной плоти.

– Уходим, – прохрипел Рахим. – Сейчас.

– Куда? – тихо спросил Казим. – Назад? – он кивнул в сторону темноты. – Или попробуем проскочить?

Голем двинулся.

Не рывком – шагом. Нога, тяжёлая, как валун, опустилась на камень. Плита под ней едва заметно дрогнула. Сосуды, стоявшие ближе, зашевелились; жёлто‑зелёная жижа внутри встрепенулась, как при качке.

В одном из них тело, до того лежавшее, скрючившись, вдруг выгнулось. Кожа на лице натянулась, будто под ней кто‑то кричит, но рот не открывается.

– Агний, – сорвалось у Аллая, – пошли!

Старший только крепче сжал рукоять меча.

– Бегите, – коротко бросил он. – Все.

Никто не двинулся.

Казим уже инстинктивно смещался в сторону, наискось, чтобы зайти сбоку. Рахим отступил на полшага, тянулся за стрелой. Нихай прижался к ближайшей колонне, глаза бегали между големом и тёмным пятном входа.

Агний пошёл вперёд – не прочь, а навстречу.

Он не бросился сломя голову. Шёл чуть в сторону, полукругом, закрывая собой линию между големом и младшим, чтобы тот, если всё‑таки послушается, мог рвануть к выходу.

Голем шагнул навстречу.

Агний резко ушёл влево и низко, почти присев, рубанул мечом по колену. Удар был из тех, что доведены до автоматизма: ниже чашечки, туда, где сустав ломается легче.

Меч вошёл.

Сталь прошла через кожу, как через мокрое полотно, углубилась на половину клинка – и встала. Уперлась в кость и увязла.

Рукоять дёрнуло из руки. Агний рванул – клинок не вышел. Сидел в плоти надёжно, даже не шелохнулся.

Голем опустил руку – без замаха, коротко, как человек, который просто хочет прижать к полу мешок.

Агний перекатился. Мгновенная, выработанная годами реакция спасла его – на одну секунду.

Ладонь тяжёлого существа прошлась по полу чуть в стороне.

Камень не выдержал. Треснул, как лёд весной. Плита, на которой они стояли, поехала вперёд и вниз, как глыба, отломившаяся от берега. Удар отозвался в ногах у всех сразу.

Агния подбросило, опрокинуло на спину. Воздух вышибло из груди.

Голем повернул голову.

Одно равнодушное лицо. Ни удовольствия, ни злобы.

– АГНИЙ! – Аллай даже не понял, что заорал вслух.

Голем, словно откликнувшись на звук, перевёл взгляд на него. Свет факела, дрожащий в руке младшего, отразился в идеально чистых глазах. Существо сделало шаг. Не быстро – размеренно, как часы отмеривают последние минуты чьей‑то жизни.

Нихай шагнул между Аллаем и големом, выставив вперёд копьё. Руки дрожали, но держал он верно.

Время сжалось.

Рахим выдохнул и выпустил стрелу почти в упор. Она вошла в грудь голема, вошла на ладонь – и застряла. Кровь не брызнула. Только кожа вокруг вспухла, словно туда вдавили лишний камень.

Голем отвёл взгляд от Аллая – на древко стрелы. Смотрел так же, как смотрел на факел: на что‑то непривычное.

– Беги, – хрипя, повторил Агний. Он уже поднялся на одно колено, в другой руке – короткий нож. Он больше не рассчитывал убить это. Теперь он только отвлекал.

Он снова шагнул вперёд – уже без меча.

Нихай, сглотнув, ударил копьём в пах. Острие вошло в плоть, упёрлось во что‑то твёрдое. Он дёрнул – не вышло. Существо даже не вздрогнуло.

Рука голема пошла вбок, коротким, скупым движением, как человек отбрасывает мокрую тряпку.

Нихая ударило первым.

Копьё, вонзившееся в плоть голема, стало для него якорем. Рука существа, скользнув по древку, задела его плечо. Всё, что было от шеи до таза, на миг превратилось в нелепо выгнутый силуэт. Потом мясо, кость, кожаная куртка – всё это спрессовалось в один мокрый, тяжёлый звук.

По той же дуге задело и Агния.

Не осталось даже крика.

Тело, ещё секунду назад такое надёжное, с привычной линией плеч и шрамом на подбородке, превратилось в нечто. Кровь тонкой дугой ударила Аллаю по щеке и по губам. На язык попало солёное, тёплое.

Мир «потемнел».

Казим рванулся вбок, пытаясь обойти тварь по дуге. Нога поехала по мокрому камню – нашла не опору, а кровь. Он поскользнулся, и вместо обхода – влетел прямо в «объятия».

Голему даже не пришлось ничего делать – просто сомкнул руки.

Одно движение. Без эмоций, без усилия. И от Казима остался только бесформенный мешок, наполненный обломками костей.

Лишь Рахим ещё стоял. Стоял насмерть.

Он держал лук, словно не знал ничего другого. Пальцы сами находили тетиву. В глазах – одна, последняя упрямая мысль: «ещё выстрелю».

Голем шагнул.

Каждый его шаг заставлял дрожать сосуды. В одном из них тело дёрнулось всем телом; жидкость взметнулась, ударилась о верх и стекла обратно.

Рахим выпустил вторую стрелу – в лицо, в единственное место, которое хоть как‑то походило на уязвимое.

Она вошла в глаз.

Там наконец брызнула настоящая кровь – густая, чёрная, как расплавленный металл. Она не фонтанировала – стекала плотной струёй. Голем дёрнул головой, издав звук, похожий на скрежет железа о железо. Шаг сбился – на миг.

Он ударил сверху, как молот.

Рука прошла короткой дугой. Рахим не успел ни уйти, ни закрыться. Удар смял его, как тонкую глиняную фигурку. Он упал тяжёлым кулем, из него медленно потекла тёмная жижа. Понять, что из того, что торчало, было куском стрелы, а что – кость, уже было невозможно.

Аллай лежал на потрескавшемся полу, не двигаясь. Его отбросило туда ударной волной. Рука всё ещё вцеплена в рукоять меча, который он даже не успел вытащить.

Голем, похоже, его «забыл».

Его интерес к живым проявлениям удовлетворился. Механизм сделал своё дело. Теперь он разворачивался обратно, к своим сосудам.

Перед уходом существо, как бы походя, провело ладонью по ряду колб…

Личинки внутри слегка шевельнулись – кто пальцем, кто рёбрами, кто всем телом разом. Жидкость плеснула внимательнее. Несколько глаз, зашитых кожей, дрогнули под плёнкой, будто пытаясь распахнуться.

И снова замерли.

«Спят», – прозвучал в голове общий шёпот. – «Пусть спят. Не буди».

Голем шёл вглубь, туда, где тьма была ещё гуще.

Аллай долго не двигался.

Пол был холодным. Кровь на лице быстро остыла и спеклась. Внутри всё кричало. Наружу не выходило ни звука.

Он поднялся только тогда, когда тишина стала полной.

***

Он не видел дороги. Бежал, падал, полз на четвереньках, сдирая ладони в кровь, вонзая пальцы в каждую щель, в каждый выступ.

В голове гудел общий, липкий звук – в котором сплелись голос чудовища, тихие шорохи тех, кто спит в колбах, и его собственный вой.

Ни о кладе, ни о золоте, ни о братьях он уже не думал.

Только: «прочь».

…

– Там, – прошептал он потом, вцепившись пальцами в ворот чужого плаща, – там… не наше. Там не люди.

– Мы знаем, – тихо ответил Арей. – Потому и здесь.

…

Астар закончил писать, свернул бумагу в маленький свиток, привязал к лапе ворона. Птица терпеливо дождалась, пока узел затянут, потом взмахнула крыльями и взлетела – в небо, где её силуэт быстро растворился в мутном свете.

Аллай лежал на холодной земле, вцепившись пальцами в камень, и не видел, как улетает эта весть.

В голове у него всё ещё звучали слова:

«Беги, беги, младшенький. Точнее – единственный».

А где‑то глубоко под ними, под слоями породы и стекла, сотни бледных тел в колбах продолжали дышать.

Для этих тел пятеро с карниза были всего лишь небольшой помехой в длинной работе. Для мира – первой трещиной, к которой Хранителям ещё успеют приложить руку.

Глава I. Уроки Мирра Творения

«Кто родился под куполом,

тому труднее всего поверить,

что под ногами у него – не только мрамор,

но и могут быть чьи ‑ то кости».

Терон

***

Обитель Душ была выстроена так, будто её не строили, а извлекали из света.

Белый мрамор здесь не просто держал своды – он как будто сам изнутри сиял, мягко, без ослепительного блеска. По его поверхности тянулись тонкие светящиеся прожилки, подобные жилкам листа на солнце или нитям тончайшей паутинки. Иногда казалось: если приложить ухо к стене, можно услышать, как через них струится Песнь.

В любом другом доме такое тепло под пальцами говорил бы о живых людях за стеной – о кухнях, очагах, о чьих‑то голосах. Здесь за мрамором тоже было чьё‑то дыхание, но его звали «потоками».

Зал, в котором сидела Мирия, был слишком велик для одного человека.

В Обители её давно уже не считали ребёнком.Слишком взрослая, чтобы сидеть на полу у ног Певцов, и всё ещё слишком юная, чтобы её пускали в залы, куда ходят только те, кому давно не считают годы.

Серая туника сидела на ней так, что даже самый рассеянный взгляд понимал: это не стеклянная фигурка с витража. Стройная, вытянутая, она казалась чуть легче, чем должна была быть, будто часть её веса оставалась где‑то в Песни. Грудь намечалась мягкой линией, без излишеств, которых так любили на резных статуях; талия была узкой, бёдра – плавными, и туника скорее угадывала эти линии, чем скрывала.

Длинные волосы были стянуты лентой на затылке, но лента лишь делала вид, что держит их. Пряди снова и снова выскальзывали, ложились на плечи и спину мягкими волнами. В свете витражей они то уходили в чистый свет, то становились почти серебряными – не холодным металлом, а тёплым, живым отблеском.

Лицо в Обители любили рисовать правильным: ровный лоб, тонкий нос, замкнутый рот. У Мирии было живое. Кожа – светлая, но не мраморная: на скулах легко выступал румянец, если она злилась или смущалась. Глаза – слишком большие для иконописной меры, пронзительно голубые, с тонкой чёрной окантовкой по краю радужки, из‑за чего зрачок казался глубже. В самой синеве иногда вспыхивали белые искорки – то ли отблеск витража, то ли что‑то своё.Когда она поднимала взгляд от фолианта, казалось, что смотрит не на страницу, а чуть дальше, сквозь неё.

Рот у неё был упрямым. Даже когда она молчала, губы держались так, словно ещё одно несказанное слово уже стучит по зубам и просится наружу.

Высокий свод терялся в молочном полумраке. Стройные колонны сдерживали его без усилия. Между ними гулял свет от витражей. Один длинный стол из белого камня, покрытый сетью еле заметных символов, один раскрытый фолиант, одна ученица в серой тунике – и ничего больше.

Других детских голосов в Обители эти стены не слышали.

Дети здесь не рождались. По коридорам ходили Певцы, служители, Хранители свитков, редкие посланцы из внешнего мира. У каждого – своя нота. Но у Мирии иногда было чувство, что все эти голоса звучат поверх, как напев над слишком глубокой водой, а настоящая, тяжёлая Песнь идёт где‑то «под ними», в темноте.

Сейчас она не слушала ни то, ни другое.

Скользя глазами по строкам, она всё равно возвращалась взглядом к витражу.