Песнь Мирра. Темница Хора

Она молчала.

Внутри поднималось знакомое чувство: смесь упрямства и боли. Та самая нота, которая звучала в ней ещё в Обители, когда она впервые посмотрела прямо на витраж и увидела трещины.

– Я… – сказала она тихо, – не смогу забыть. – Губы дрогнули. – Даже если всех уверю, что я просто травница.

Бал кивнул.

– Вот и я о том, – сказал он. – Так что варианты у тебя, если честно, простые, как мотыга. Либо ты умираешь где‑нибудь по дороге, пытаясь в одиночку остановить то, что гораздо старше тебя. Либо умираешь там, внизу, у Сердца, делая то же самое, но… – он чуть прищурился, – …с шансом, что это что‑то изменит. Либо тихо живёшь и смотришь, как всё вокруг валится, убеждая себя, что это не твоя война.

Он замолчал и добавил совсем тихо:

– Лично мне не очень нравится третий вариант. Я не люблю тех, кто делает вид, что их кровь – дороже чужой.

Она вытерла лицо ладонью.

Слёз стало меньше. Дыхание выровнялось. В груди по‑прежнему было больно, но боль уже не рвала, а жгла ровно.

– Ты… – она всмотрелась в него, – хочешь, чтобы я… умерла внизу?

– Я? – он усмехнулся краем рта. – Я вообще предпочёл бы, чтобы никто туда не ходил. Ни ты, ни я. Темница – то место, куда нормальные люди не суются. – Плечи его чуть дёрнулись. – Но вопрос не в том, чего хочу я. Вопрос в том, чего хочешь ты, когда не притворяешься.

Она надолго замолчала.

Огонь потрескивал. Лес шептал. Темница внизу глухо билась, как сердце больного, который ещё не знает, что его уже списали.

Всё это время в ней, под слоем страха и вины, жила одна простая мысль: «Мара там. И мир тоже. Если я уйду, никто за меня это не сделает».

Она вспомнила зал сфер. Зал Новорождённых. Трещины в мраморе. Пустую, почерневшую оболочку одной из душ. Саркастический голос Писцов: «Слабый свиток».

Вспомнила Марию под куполом. Нити. Тонкий шов на её груди, похожий на начинающийся разрыв.

Вспомнила деревню. Игната. Шану. Стража. Рыжего мальчишку, который кинул в неё камень. Их страх. Их жизни.

Вспомнила сторожку. Кровь. Крик. Своё «вы ошиблись дверью».

– Я боюсь, – сказала она наконец. Голос был ровнее. – Боюсь… себя. Боюсь, что там, внизу, я стану… таким же, как он. – Она сжала в пальцах амулет. – Боюсь, что, решая, кто жить должен, а кто – нет, я перестану видеть… лица.

Бал не перебивал.

– Но… – она вдохнула глубже, – если я не пойду, он точно будет решать за всех. – Губы дрогнули в кривой улыбке. – А я хотя бы… знаю, что это неправильно. И… – она чуть подняла подбородок, – я не хочу, чтобы мою мать до конца жизни держали как вбитый в Сердце мира колышек, к которому все нити привязаны.

– И мир, – добавила она после короткой паузы. – Я… – упрямый, знакомый огонёк вспыхнул в глазах, – не хочу смотреть, как его вырывают, как старый лист из книги. Не хочу, чтобы Писцы потом говорили: «ну, не вышло».

Она посмотрела на свои ладони.

Они всё ещё были в мелких трещинках засохшей крови. Но в этом взгляде уже было меньше ужаса. Больше – принятия.

Когда она подняла голову, огонь лег по её лицу странно мягко. Где‑то под потёками крови, под серой грязью Леса всё ещё была та девушка из Обители: светлая кожа, упрямый рот, слишком большие, слишком светлые глаза. Сейчас в этих глазах не было ни капли детской веры – только усталость, страх и злость на саму себя.И всё равно она была красива. Не как на витраже – как живой человек, который слишком много увидел за один день. Бал поймал себя на том, что смотрит дольше, чем нужно, и отвернулся раньше, чем захотел.

– Значит, – медленно сказала она, – я… не могу позволить себе прятаться. Даже если… буду убивать ещё. Даже если буду ошибаться. – Она подняла глаза на Бала. – Я не бог. Но если уж меня сделали Мостом, пусть хоть раз он пригодится не только им.

Бал чуть приподнял бровь.

– Звучит почти по‑божественному, – заметил он. – Немного самонадеянно. Мне нравится.

Она фыркнула, почти по‑детски, но в этом был уже не истерический смешок, а попытка вернуть себе голос.

– Если не я, то кто? – спросила она вслух. – Они? – она кивнула куда‑то в сторону Обители. – Или он? – вниз, в сторону Темницы. – Или те… – в сторону Писцов, наверх. – Им всем удобно. Мне – нет.

Бал кивнул, не скрывая лёгкого удовлетворения.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Нормальным людям должно быть неудобно, когда вокруг такой бардак. – Он слегка наклонил голову. – Значит, всё‑таки вниз?

– Вниз, – ответила она.

Слово прозвучало не как приговор, а как выбор.

– Тогда тебе нужны, – сказал он, – не только мечи и костры. Тебе нужны те, кто знает, куда именно вниз идти. Старые знаки, пути под землёй, истории о Темнице не по книжкам. – Он усмехнулся. – В Лесу таких нет. В деревнях – тем более. В Обитель тебе дороги уже нет. Остаётся… Глендор.

Имя города прозвучало, как название следующей ступени.

– Там люди живут по‑другому, – продолжил он. – Много грязи, шума, крови. Но там же и знания копятся, и те, кто всё ещё помнят, что боги – не только витражи, а живые… или мёртвые, но настоящие. Там можно найти следы Хранителей. Следы тех, кто уже пытался лезть вниз. – Он чуть улыбнулся. – И наёмников, которым всё равно, за чью смерть им платят.

– Ты… не веришь, что у меня получится, – тихо сказала она. Это был не вопрос.

Бал пожал плечами.

– Я верю, – ответил он, – что у тебя получится что‑то. Насчёт «спасти мир» – не уверен. Миры редко спасают целиком. Чаще – только оттягивают момент, когда их выкинут.

Он наклонился вперёд, задержав взгляд на её лице чуть дольше, чем требовала просто вежливость.

– Но я точно знаю, что если ты сейчас свернёшь в сторону, будешь гнить в какой‑нибудь тихой деревне, это будет пустая трата материала. – Уголок его рта дёрнулся. – А я не люблю, когда хороший материал пропадает зря.

Она вдруг почувствовала, как к щекам приливает кровь. По тону это звучало как сухой расчёт наёмника. Но где‑то под словами «материал» очень ясно слышалось другое: «мне не всё равно, что будет именно с тобой».

Она покачала головой.

– Материал… – пробормотала. – Приятно.

– Лучше так, чем «бедная девочка», – отрезал он. – «Бедных девочек» мир пережёвывает и даже не замечает. «Материал», который сам знает, чего хочет, – вот это интересно.

Она усмехнулась уже сознательно.

– Хорошо, – сказала. – В Глендор.

– В Глендор, – повторил он.

Они ещё долго сидели у костра.

Слёзы подсохли. Руки перестали дрожать. Боль не ушла, но превратилась в ту, с которой можно стоять и идти.

Где‑то далеко, в глубине, Темница продолжала биться. Писцы наверху, возможно, делали новые пометки на полях. Хор ждал своего часа, цепляясь за фермы.

Мирия сидела, глядя на свои ладони, и впервые не пыталась представить их чистыми. Она принимала их такими, какие они есть: с кровью, со Светом, с чужой Силой, гуляющей по костям.

Не богиня. Не святая. Человек, которому дали слишком много для одного тела.

Мост.

Она впервые мысленно не вздрогнула от этого слова.

С той стороны костра Бал смотрел на неё и тихо отмечал, как меняется её взгляд: из «сломалась» – в «сломается, но позже, когда придёт время».

В ту ночь, под жёстким, негостеприимным небом Чёрного Леса, Мирии долго не удавалось уснуть. Стоило закрыть глаза – вспыхивал чужой огонь: сарай, Войт, деревенский костёр.

Когда сон всё‑таки пришёл, Темница встретила её не так, как раньше.

Купол висел над чёрной полостью, как и тогда. Нити шли от Мары к Сердцу, от Сердца – к фермам, к Писцам, к самому Хору. Но теперь в этом рисунке появилось ещё одно пятно – тёмное, как сажа на белом листе.

Там, где когда‑то она видела ровную линию Песни над Глухой Роще, теперь в ткани нитей зияло крошечное, но отчётливое око – выжженный круг. По его краю шли свежие трещинки, как от незапланированного удара.

«Это ты, девочка Мары, – прошелестел чей‑то неизвестный голос, не Хора и не Писцов. – Ты обронила сюда свой огонь. Не там, где мы планировали».

Внизу, под этим тёмным глазом, колыхался Лес. Деревня была маленьким, почти невидимым пятнышком. Над ней Песнь дрожала тоньше, чем над другими местами.

Мирия попыталась отвернуться – и не смогла.

– Я… не хотела, – выдохнула она куда‑то в серую пустоту.

В ответ Сердце лишь глухо ударило. Без обвинения. Без прощения. Как простая отметка: «Сделано».

Глава XV. Дорога к Глендору

«Выйти в путь – значит согласиться,

что назад ты вернёшься уже другим,

если вообще вернёшься».

—Андрогаст

***

Утро в Лесу отличить от ночи было трудно.

Небо над кронами оставалось тем же – серым, тяжёлым, низким. Свет не вставал, а лишь чуть‑чуть выравнивал тьму, поднимая тени с земли выше, на ветви. Туман цеплялся за стволы рваными клочьями, лениво перетекал между ними.

– Пора, – сказал Бал.

Мирия открыла глаза. Спина ныла от жёсткой земли, нога – от собственной глупости, но боль уже не была слепой. В голове было тяжело, но не пусто.

Огонь почти догорел. В золе доживали несколько тёмных угольков, от которых шёл слабый жар.

Она поднялась, опираясь на костыль. Бал молча подал ладонь – не как рыцарь даме, а как человек, привыкший подхватывать тех, кто шатается. Она ухватилась. Пальцы задержались на его руке на миг дольше, чем требовалось, прежде чем она отпустила и перенесла вес на костыль.

– Как нога? – спросил он, больше для отметки, чем из заботы. Но забота там всё равно была.

– Живёт, – сказала она. – Но обижается.

– Пускай, – кивнул он. – Главное, чтобы не отвалилась до тракта.

Они шли не назад, в глубь Чёрного Леса, а вбок.

Сначала было ощущение, что Лес просто решил немного разрядиться. Чёрные стволы всё те же, мох, корни, вязкий воздух. Потом ветви стали стоять чуть реже, свет – пробиваться чаще. Мох сменился жёсткой травой, корни – кочками и ямами.

Мирия старалась идти вровень с Балом, а не плестись хвостом. В Обители её учили ходить одной по мрамору; в деревне – за кем‑то. Здесь она шла рядом.

Воздух очищался.

Запах гнили уходил, уступая место сырости и чему‑то ещё – более холодному. Где‑то впереди мелькнуло голубоватое пятно неба – не целиком, лишь клочок, но после плотной кроны и это было почти чудом.

– Скоро выйдем, – сказал Бал. – Лес не тянется до самого города. Его тоже когда‑то обрубали.

– Кто? – спросила она.

– Те, кто решили, что им нужен Глендор, – пожал он плечами. – Купцы, Хранители, храмовники, бандиты – все по чуть‑чуть. Лес сопротивлялся, но там, где у людей есть еда и стены, рано или поздно Лес отступает.

Мирия оглянулась.

Лес за их спиной был ещё густой, тёмный, тяжёлый. Лес перед ними становился светлее, деревья стояли не такими плотными рядами. И впервые за долгое время у неё возникло странное ощущение: «я иду не в пасть, а из неё».

Склон пошёл вверх, потом резко вниз.

Они выбрались на низкие, ободранные холмы. Земля здесь была глинистой, серой, с пятнами прошлогодней травы. В низинах – блестели лужи; от некоторых тянуло железом и тухлой водой.

– Мирр не всегда был таким, – вырвалось у неё. – В книгах писали, что вначале…

Она замолчала, поняв, что опять говорит, как ученица из Обители.

– Вначале у каждого свои сказки, – легко подхватил Бал. – В одних Трое всё строго по нотам написали. В других каждый бог тащит одеяло на себя. В третьих вообще всё случайно вышло. – Он чуть усмехнулся. – Важно, что сейчас он вот такой. С трещинами и грязью.

– И с людьми, – добавила она.

– И с людьми, – согласился он. – Которые упорно делают вид, что всё это – только их заслуги.

Она замолчала.

Среди серых холмов попадались островки совсем другой жизни: куст шиповника, держащийся за камень всеми корнями; стая воронов, спорящих над чем‑то невидимым в траве; одинокая тележка, забытая на склоне, и рядом – яма, в которую уже набралась вода.

«Мирр – не только Темница и Обитель, – подумала она. – Здесь есть просто… всё. И люди, и леса, и грязь, и города. Если я зациклюсь только на дыре под землёй – я его так и не увижу».

От этой мысли почему‑то стало и легче, и тяжелее.

В одном месте дорога пересекла старое поле боя.

Сначала она увидела белый обломок в траве. Подошла ближе – кость. Гладкая, выбеленная, с тонкими трещинками. Чуть дальше – ржавое кольцо от кольчуги, обломок наконечника, погнутый, как сломанный палец. Ещё дальше – узкая щель в земле, заросшая травой, где когда‑то, возможно, была траншея.

– Здесь была битва? – спросила она.

– Была, – сказал Бал. – Давным‑давно. Уже никто толком не помнит, за что. Каждый рассказывает по‑своему. – Он кивнул на кость. – А кости помнят только, что им было больно.

– В Обители про такие вещи почти не говорят, – произнесла Мирия. – Только как примеры «человеческой слабости».

– В Обители любят верить, – отозвался он, – что люди – шум на полях свитка. А на полях, между прочим, иногда больше жизни, чем в самом тексте.

Она провела пальцами по воздуху над костью, не касаясь. Её Свет внутри дрогнул, но не поднялся – она сама не хотела, чтобы он сейчас вмешивался. Просто отмечала: «вот ещё один след. Не Скверна. Люди».

К полудню они перестали быть одни на дороге.

Сначала вдалеке показался тёмный бугорок, который трясся. Приглядевшись, Мирия поняла – повозка. Кривая, накренившаяся. Лошадь перед ней тащила ноги, как если бы уже сто раз пожалела, что родилась.

На облучке сидел мужик в потёртой куртке, рядом с ним – мальчишка лет десяти. Сзади на повозке – мешки, бочки, связки чего‑то, накрытые холстом.

– К Глендору? – спросил Бал, когда они поравнялись.

– Ага, – ответил мужик, окинув его быстрым взглядом. – А вы?

– Туда же, – кивнул Бал.

Мужик ещё раз посмотрел на Мирию – на костыль, на шрам на ноге, на лицо.

– Лес вас не доел, значит, дорога привет говорит, – буркнул он. – Дальше – веселее. Ворота, сборы, таможня… – Он махнул рукой. – Зато не тут.

– Что у вас там? – не удержалась Мирия. – В городе.

– Всякое, – пожал он плечами. – Кто торгует, кто ворует, кто молится, кто пьёт, кто делает вид, что всё это одно и то же. – Он понизил голос, явно ради эффекта: – А если дальше пойти, за реку, в ту сторону – там свои чудеса. Говорят, там есть замок, где люди не мрут.

– Не мрут? – переспросила Мирия.

– То ли не мрут, то ли не уходят, – махнул рукой мужик. – Бабы на рынке болтают: есть там Госпожа, которая души у людей забирает, чтобы те не старели. Болезни лечит, старость снимает. Красиво говорит – мол, спасает от Смерти. А попы её за колдунью держат, орут, что она Песнь портит. Вот уже лет тридцать так поют друг другу через реку. – Он хмыкнул. – Ну, мне что, мне до той реки дел нет. Я свои мешки до Глендора довезти хочу.

– И ты веришь, что такое бывает? – спросила Мирия.

– Верю, что людям всегда хочется жить дольше, чем им отпущено, – сказал он. – А дальше – хоть трава не расти. – Он щёлкнул вожжами. – Ладно, заболтал я вас. Дорога ждёт.

Повозка заскрипела дальше.

Бал смотрел ей вслед молча.

– Ты знаешь, о чём он? – спросила Мирия.

– Была такая история, – отозвался он. – Лет под сто, как минимум. Тогда одна… госпожа объявилась и начала людей «спасать» от смерти и болезней. Столько она наплодила бессмертных, что голодать люди начали. Слишком много ртов наплодилось, а помирать никто не хочет. Целый поход против неё тогда собрали: храмовники, люди местного главы, вся знать, что могла меч держать. Победили вроде как. Культ её порубили, много крови пролилось. Бессмертных потом по стране вылавливали, да ссылали в Лес. Сам там не был, но говорят, они там большое поселение себе отстроили, да не очень чужих привечают.

– А она? – тихо спросила Мирия.

– А она как власть и деньги получила так сразу замок себе отстроила. Вот в нём она с остатками своего культа заперлась, так там и осталась, – усмехнулся Бал. – Окопалась, двери заклинила, стены Силой пропитала. Выбить не смогли. Да и рвения особого не было – посты вокруг поставили, сказали: «Нос не казать» – и успокоились.

Он сделал глоток, помолчал.

– Души она у людей научилась забирать. А без души человек не стареет и почти не болеет. Красиво звучит, – он чуть пожал плечами, – пока не подумаешь, что у всего есть обратная сторона и своя плата. Хотя в этом случае за них платили другие.

– И что теперь? – не удержалась Мирия.

– Теперь сидит там, – ответил он. – Живёт потихоньку, к себе таких же тянет. По ту сторону реки люди всё ещё шепчутся, что у них «смерть – дело добровольное».

Он повернул к ней голову.

– Но это далеко. И не сегодня. У нас своей беды хватит.

Мирия кивнула.

Внутри что‑то отметилось: «где‑то в этом мире есть место, где переписывают Песнь». Вполне возможно, однажды ей придётся туда заглянуть. Но не сейчас.

Сейчас перед ней был один город. И один человек, который пока не давал ей свернуть назад.

К вечеру они увидели Глендор.

Сначала – дым. Над горизонтом висел тёмный, лохматый купол: серые и чёрные нити поднимались вверх и расползались ветром. Пахло уже почти непрерывной кашей: уголь, жар, тухлая рыба, варёное мясо, человеческий пот, прелая древесина.

Потом – стены.

Не такие, как у Обители: не ровный белый мрамор, а серый, разнородный камень. В одних местах – грубый, как будто просто наставили глыб. В других – сложенный аккуратнее, но давно почерневший. На башнях маячили фигуры стражников, на одном из зубцов лениво трепыхался потрёпанный флаг.

Мирия остановилась, опираясь на костыль.

– Страшно? – спросил Бал.

Она подумала.

– Не так, как в Лесу, – честно сказала она. – Там… – она кивнула назад, – …хотят съесть. Здесь… – она посмотрела на город, – …кажется, что захотят продать.

– Хорошее сравнение, – усмехнулся он. – Запомни. Там, где едят – всё просто. Там, где продают, надо быть умнее.

У ворот толпились люди.

Повозки, пешие, пара всадников. Кто‑то ругался, кто‑то торговался прямо тут же, кто‑то, судя по виду, уже успел «отпраздновать» удачную дорогу.

Бал чуть придвинулся к ней ближе.

– Держись рядом, – сказал он. – И, если будут смотреть слишком долго – просто смотри в ответ. У тебя с этим всё в порядке.

Она вспомнила, как смотрела на Совет Обители, как смотрела на деревенских, когда выходила из хижины Шаны. Оказалось, это и правда навык.

Очередь тянулась медленно. Очередь двигалась медленно, толчками. Костыль мешал, но вокруг неё инстинктивно образовался небольшой пузырь пустоты: люди, даже не осознавая, сторонятся тех, кто хромает и выглядит так, словно с ним связана беда.

У ворот стояли двое стражников.

Кольчуга, сверху – куртки с гербом: три зелёных полосы на сером. Шлемы с забралами, опущенными на лоб, но не до конца. Один лениво ковырял грязь носком сапога, второй осматривал входящих, иногда задавал вопросы.

Чуть в стороне стоял ещё один.

Пластины доспеха, начищенные до матового блеска. Поверх – белый плащ, накинутый так, чтобы знак на груди был виден каждому: круг, перечёркнутый мечом. На поясе – меч в ножнах, рукоять тёмная, без лишних украшений. На голове – шлем, забрало поднято.

Лицо – скуластое, гладко выбритое, с тонкой линией рта. Взгляд – холодный, внимательный. Он не вмешивался в работу стражей, просто стоял и смотрел, как входят люди.

Когда их очередь подошла, Бал шагнул вперёд, чуть заслоняя Мирию.

– Имя? – равнодушно спросил стражник.

– Балвир, – ответил он, не моргнув. – Наёмник. Возвращаюсь с севера.

– Сопроводительные? – стражник на автомате протянул руку.

Бал пожал плечами.

– Те, кто мне платили, сгорели вместе с письмами, – сказал он. – Можешь пойти к Чёрным Горам и поискать их пепел, если хочешь.

Стражник поморщился – не от дерзости, от скуки.

– А она? – кивок на Мирию.

– Родня, – ответил Бал. – Из‑под Обители Душ. Там теперь не тихо, сами слышали. Веду её к своим.

Слово «Обитель» заставило стражника чуть приподнять бровь. В глазах мелькнула смесь суеверного уважения и раздражения.

– Туда ходят редко, – пробормотал он. – И оттуда тоже. – Он почесал подбородок. – У вас… – взгляд скользнул по её повязке, по лицу, по плащу, – …ничего… особенного с собой?

– Кроме старых шрамов и пары трав? – усмехнулся Бал. – Если город собирает с них налог, я продам свою комнату.

Второй стражник, слушавший краем уха, хмыкнул.

Третий, тот, что стоял чуть в стороне, при слове «Обитель» поднял голову и посмотрел на Мирию внимательнее.

Его глаза задержались на ней. Не на костыле и не на повязке. На лице. Взгляд скользнул выше – к глазам, к виску, к амулету под воротом. Как будто пытался там что‑то нащупать.

Мирия почувствовала этот взгляд почти кожей. Не как похотливый или презрительный – как холодный нож, примеряющийся к трещине в камне.

Он ничего не сказал.

Лишь чуть сузил глаза, словно отметил для себя: есть такая. Потом вернул взгляд обратно к потоку людей, как будто это были не люди, а состав каравана.

– Проходите, – буркнул стражник, не заметив этого короткого обмена. – Только без драки внутри, слышите? Нам и так работы хватает, чтобы потом ваши кости по канавам собирать.

– Постараемся, – сухо ответил Бал.

***

Они вошли.

Прошли несколько шагов по тесной улице, пока шум ворот остался за спиной. Мирия всё ещё чувствовала на себе тот холодный, оценивающий взгляд.

– Кто это был? – тихо спросила она, обернувшись на мгновение.

Бал даже не стал оглядываться.

– Мечевой, – ответил он. – Орден Меча. Их сюда Церковь Круга как «глаз и меч» поставила. Якобы следят за Скверной и ведьмами, а заодно… – он усмехнулся уголком рта, – …за всеми, кто им не нравится.

– Он… смотрел так, как будто… знал, что я не простая, – сказала она.

– Им везде мерещится лишний свет, – пожал плечами Бал. – Работа у них такая – видеть врагов даже там, где их ещё нет. Главное – не помочь им в этом.

Он скользнул по ней взглядом.

– И не светить без нужды, – добавил уже тише. – Особенно при таких.

Мирия сжала амулет под рубахой.

Город был впереди, шумный, пахнущий рыбой и дымом. Но где‑то у ворот, за их спинами, оставался белый плащ с мечом на груди – как напоминание: здесь костры разводят не только за скверну в лесу.

Узкая улица, дома нависают друг над другом. По краям – лавки: бочки с капустой, корзины с морщинистыми яблоками, связки сушёной травы, дохлая рыба на крюках, железный хлам, ножи, топоры. Между лавками – вывески с наспех нацарапанными буквами, которые она лишь частично успевала складывать в слова.

Крики шли со всех сторон:

– Свежий хлеб!

– Осторожней с шагом, грязь не любит ботинки!

– Подойди, красавица, посмотри тряпки!

Мирия ловила себя на том, что вжимает голову в плечи. Не от страха – от шума. После тишины Леса и строгих песнопений Обители это было как сто голосов, сбившихся в один.

Бал легко лавировал в этом хаосе, как будто улица – река, а люди – просто камни в русле. Иногда он слегка касался её плечом, задавая направление, и она ловила себя на том, что, несмотря на всё, чувствует себя рядом с ним… спокойнее.

«Может, потому что на его руках тоже кровь», подумала она неожиданно. «И он от неё не прячется».

Ей стало от этого и легче, и тревожнее.

– Куда мы? – спросила она, стараясь не задевать ведро, которое вытащила какая‑то женщина из канавы.

– В «Уставший Вепрь», – ответил Бал. – Это таверна. Там наливают терпимое пиво, варят съедобную похлёбку и не задают лишних вопросов, если платить вовремя.

– Ты… часто здесь бываешь? – в её голосе прозвучало именно любопытство, не ревность. Пока ещё.

– Часто достаточно, чтобы хам не полез в драку, увидев мою рожу, – отозвался он. – И редко достаточно, чтобы не запоминать их в ответ.

Она усмехнулась.

Таверна нашлась в глубине переулка.

Двухэтажный дом с провисшей крышей, потемневшими балками и вывеской в виде нарисованного вепря, который действительно выглядел «уставшим». Из приоткрытой двери пахло дымом, мясом, кислым пивом и людским потом – но после всего пережитого этот запах показался Мирии почти… приветливым.

Внутри было сумрачно.

Зал, низкий потолок, несколько грубых столов, лавки. Вдоль одной стены – стойка, за которой толстый мужик протирал кружку куском тряпки. Людей было немало, но не настолько, чтобы не найти места.

Разговоры стихли ровно на один миг, когда они вошли, – как всегда, когда в любой зал входит кто‑то новый. Потом вернулись к прежнему гулу.

Бал поднял руку.

– Эй, Хорт, – крикнул он к стойке. – Твоё заведение ещё не развалилось?

Толстый мужик поднял голову, прищурился.

– Балвир, чтоб тебя, – сказал он. – Сколько лет, сколько долгов. – Он скользнул взглядом по Мирии. – Девку новую к нам привёл? Или на этот раз родню?