Песнь Мирра. Темница Хора

– ВОДЫ! – завопил кто‑то. – ВОДЫ!

– Стой! – орал Страж. – Не лезь!

Толпа рванулась в стороны. Кто‑то попытался сбить пламя полой кафтана – поймал его на себя. Кто‑то просто стоял, парализованный, глядя, как сосед превращается в живой факел.

Крики пошли выше, тоньше.

Запах горелой шерсти, волос, кожи вонзился в хижину, даже не через щели – сквозь разум. Мирия зажала ладонью рот. Сердце в груди рвалось, готовое снова толкнуть Силу вперёд – добить, тушить, сделать хоть что‑то.

Она стиснула зубы.

– Не смей, – хрипло сказала Шана, вцепившись ей в запястье. – Сейчас ещё раз махнёшь – полдеревни вспыхнет. Они сами его зажгли.

Снаружи кто‑то сумел‑таки перевернуть на горящего бочку с водой. Огонь загасили – не сразу, не до конца. По земле поползло облако пара и вони.

– Он… – выдохнула Мирия. – Он умер?

Шана прикрыла дверь, насколько позволяли обгоревшие доски. В щели всё ещё тлели угольки.

– Скорее всего, – сказала она после короткой паузы. – Если нет – лучше бы умер. – Она зло сплюнула. – Сам в факел сунулся.

Гул снаружи сменился прерывистым, рваным шёпотом.

– Она… его…

– Это она подбросила!

– Видел? Огонь сам развернулся!

– Это не просто ведьма. Это… чёрт знает что.

– Сиди, – повторила Шана. – Сейчас не выйдешь – потом ещё хуже. Должны догореть до конца – и они, и их крики.

Они сидели, пока шум не схлынул к вечеру.

Кто‑то унёс обгоревшее тело к краю деревни. Кто‑то оттаскивал детей подальше от обгоревшей двери Шаны. Кто‑то уже шёпотом говорил: «надо звать тех, у кого руки покрепче.

К ночи у двери было пусто.

Но Мирия знала: это – не конец, а пауза.

Они ушли не потому, что передумали. Они ушли за теми, кто умеет бить сильнее. В их глазах не было уже «спасибо за Игната» – только «надо её убрать, пока она не сожгла нас всех».

Они вернутся, знала она. С теми, кто любит костры больше, чем правду.

Глава XI. Огонь против ведьмы

«Когда люди боятся,

они сначала ищут виноватого,

а потом уже о вине виноватого».

– Терон

***

Ночь на Глухую‑Роще легла тяжело.

Затянул моросящий дождь оставляя на земле мокрую грязь и в воздухе – сырую сырость. Небо нависло низко, без звёзд. Лес стоял стеной, чёрной, глухой.

В хижине Шаны было тесно и душно.

Игнат лежал на лавке у стены, под старыми тулупами. Грудь – чёрное, блестящее пятно мази, под которой прятались выжженные вчера сквозь мясо ходы Скверны. Веки вздрагивали. Дыхание было частым, но ровнее, чем ночью.

– Жить будет, – буркнула Шана, поправляя повязку. – Если сам не решит по Ту Сторону уйти. А если решит – переуговорю.

Мирия сидела у двери.

Костыль – под рукой. Сумка собрана наполовину: травы, письмо Бала, обрывки пергамента. В груди стояла тугая, глухая тяжесть. Весь день она ловила на себе взгляды – косые, прямые, любопытные, испуганные.

Ведьма, – шептали за окном.

Спасительница, – никто вслух не сказал.

– Может, мне… уйти, пока всё не остыло? – негромко сказала она. – Пока ещё никто не поставил костёр.

– Костёр без дров не горит, – отозвалась Шана. – А ты им сейчас – самая смолистая полешка. Уйдёшь – начнут жечь друг друга. Подождём, посмотрим, кого у них больше – языков или голов.

За стеной загудело.

Не обычный деревенский шум – не лай, не смех, не плач ребёнка. Плотный гул множества голосов, в котором уже заранее слышались не вопросы, а обвинения. Шаги по грязи – тяжёлые, вязкие. Хриплое шипение смоляных факелов.

Кто‑то ударил в дверь так, что в косяке что‑то хрустнуло.

– Шана! – прорезал гул знакомый голос Войта. – Открывай, старая!

– Не успели, – проворчала знахарка, не двигаясь и громче добавила в сторону двери. – Замок у меня на языке. Попробуй сними.

Удар повторился. Уже не один – несколько. Дерево застонало. Запах дыма просочился в щель – мокрая смола, свежий огонь.

– Выходи, ведьма! – визгливый бабий голос протиснулся сквозь доски.

Слово, которое вечером ещё шло шёпотом, сегодня выкрикнули в полный голос.

– Началось, – спокойно сказала Шана. – Я рассчитывала, у них ещё хотя бы день совесть с трусостью поспорят. Не угадала.

Она поднялась, кивнула на лавку:

– Сиди. Не высовывайся, пока я с ними говорю. Если смогу – разверну их языки в другую сторону.

Засов с лязгом отъехал. Дверь распахнулась внутрь, впуская шум и рыжий огонь факелов.

Перед хижиной стояла толпа.

Человек двадцать – почти вся деревня, кто мог держать в руках хоть что‑то тяжелее ложки. Мужики с вилами, топорами, дубинами. Бабы с факелами и камнями. Лица – бледные, вытянутые. Глаза – блестят, как у загнанных зверей.

Страж стоял сбоку, плечами к стене. Руки скрещены. Оружия в руках не держал. Лицо каменное, взгляд тяжёлый. Рядом – Марек, с луком за спиной, но без стрел на тетиве.

– Чего вам тут опять надо на ночь глядя? – сурово спросила Шана, перекрывая половину проёма собой.

– Поговорить, – первой выступила визгливая баба. Платок на лбу, глаза красные. – По‑людски.

– По‑людски ко мне без факелов ходят, – отрезала знахарка.

– Мы, – процедил Войт. – К ней.

Он ткнул пальцем в темноту за спиной Шаны.

Мирия, несмотря на приказ, поднялась. Вышла в проём, опираясь на костыль. Свет факелов упал ей на лицо.

Шёпот прокатился по толпе: одни перекрестились, другие, наоборот, отступили на шаг.

Она слишком выбивалась из их мира. Слишком ровные черты, слишком чистая кожа, слишком прямой взгляд. В Обители это было обычным. Здесь – вызывало суеверный протест.

– Глянь, – пробормотал один из мужиков. – Как на образах в городе. Только наши образа людей не жгут.

– Пока, – мрачно отозвалась женщина с двумя косами.

– Страж, – заговорила Наста, прижимая к себе ребёнка, – ты у нас староста. Ты сам говорил: нам тут жить, Лес с одной стороны, болото с другой. А теперь ещё и… это. – Она кивнула на Мирию. – Нам страшно.

– «Это» вчера вашего Игната от Скверны отодрало, – сухо сказала Шана. – Или ты уже забыла, как он у меня на печи выл?

– Не забыла, – Наста прижала сына сильнее. – Я благодарна. Но… – она беспомощно посмотрела на других, – всё равно страшно. Ты же видела, что с ним стало…

Взгляд её дёрнулся к чёрной полосе земли, где еще вечером лежали останки Войта. Кровь ещё не до конца смылась.

– Он сам лез с топором, – глухо сказал Страж. – Я ему кричал: «не трогай».

– Я не хотела… – начала она.

– Не хотела! – передразнил он. – А толку, что не хотела, если от мужика одна головешка осталась.

Мирия подняла голову.

– Хватит, – вмешался Марек. – Вы все видели, как сначала факелы к Шаниной стене тянули. Кто первый смолой в дверь швырнул? Ты, Войт.– Он посмотрел ему в глаза. – Ты её к Силе и подталкивал.

– Я… – Войт запнулся, но тут же прикрылся: – Я за детей своих боялся! И теперь буду. Пока эта… – опять кивок на Мирию, – …здесь.

– Страж, – подняла голос седая бабка, – ты у нас за порядок. Ты ей веришь? Ты знаешь, кто она? Откуда? У нас прежде из Леса люди не приходили. Кто ушёл – либо там, либо земля его приняла. А эта пришла. И Лес её не взял. Нечисто это.

– Я… – тихо сказала Мирия, – не из Леса. Я из Обители.

– Тем хуже, – отозвался мужик с вилами. – Там боги живут. А боги про нас вспоминают только когда беда. А тут вдруг их дочка к нам… сама? Не верю.

Шана зло сплюнула себе под ноги.

– Слушайте, – Страж поднял руку. Голос его перекрыл шум. – Можно орать до утра, можно костёр ставить, можно ведьмой каждого, кто не в нашей грязи родился, назвать. Вопрос простой: после этого Скверна к вам перестанет лезть? Лес отодвинется? Болото высохнет?

Ответа не было.

– Я не могу, – продолжал он, – просто так отдать вам человека, который вчера нам жизнь спас. Называть это «правдой» у меня язык не поворачивается. Но и держать здесь ту, кого каждая вторая сейчас видит в ночных кошмарах, я тоже не могу. Деревня – не Обитель. Стены тоньше.

Он говорил как человек, которого рвут между несколькими долгами.

– Что предлагаешь? – резко спросила Шана. – Вынести её сейчас, связать, в Лес сунуть? Одну?

– Лучше так, чем на костре, – глухо ответил Страж. – Я не дам вам жечь её живьём под моей дверью. Но и оставаться ей здесь дольше… – он встретился взглядом с Мирией, – …нельзя.

Она кивнула.

– Я уйду, – сказала негромко. – Сегодня. Сейчас. Я уже собралась. – Горло стянуло, но голос не дрогнул. – Если это снимет с вас часть страха. Но… – она оглядела толпу, – знайте: если вы будете сжигать каждого, кто хоть как‑то не похож на вас, вам скоро некому будет защищать вас от Леса.

– Угрожаешь? – тонко спросила визгливая.

– Предупреждаю, – ответила она.

***

Первый камень прилетел не от Войта и не от стариков.

Из‑за спин, низко, снизу. Его метнул мальчишка лет двенадцати, тот самый, что днём спрашивал, «какие боги большие».

Камень был небольшой, гладкий, но бросок – злой.

Он ударил Мирию в висок.

Боль была тупой, как удар кулаком с костяшкой. В глазах вспыхнули белые круги, кровь тёплой струйкой потекла по щеке. Мир на миг накренился.

Она ухватилась за косяк, чтобы не упасть.

Внутри, там, где весь день плыло глухое «держаться», что‑то рванулось. Не мысль – рефлекс. Сила, которую она привыкла держать глубоко, не спрашивая, прошибла тонкую корку самообладания и рванулась к коже.

Загудело.

Не воздух – кость. По позвоночнику прошёл удар, как если бы по нему снизу доверху провели мокрой горячей рукой. В груди что‑то сжалось, потом разжалось, выталкивая наружу.

– Прекратите! – рявкнул Страж. – Я вам…

Его перекричали:

– Ведьма!

– Глаза нам жжёт!

– Вон её!

– Сожги её!

Факелы качнулись вперёд. В сыром воздухе между ними и Мирией поднялся тонкий, почти невидимый жар – не стена, не купол. Скорее – плотный, ослепительно белый слой раскалённого воздуха, вырвавшийся вокруг неё, как дыхание перегретой печи.

Она не строила его. Он просто «случился».

Кто стоял ближе – отшатнулся, прикрывая лица руками. Смоляные огни на миг вспыхнули ярче, края факелов закоптились.

– Видели?! – завизжала баба с двумя косами. – Она сама, сама горит!

– Стоять! – почти срываясь, кричал Страж. – Никому ближе! Никому!

Но Войт уже шёл.

Глаза налились кровью. В руке – топор, рукоять до белизны сжатой рукой вылизана потом.

– Думаешь, огнём своим нас запугаешь?! – орал он. – Мы не хуже, чем ваши богачи! Сейчас посмотрим, чья сила крепче!

Он шагнул вперёд, прямо в жар. Ноздри дёрнулись – кожа зазудела, волосы на руке запеклись. Но отступать он не умел.

Топор занёсся.

Мирия успела только прижать ладонь к ране на виске.

– Не надо… – выдохнула она. Но было уже поздно.

Топор вошёл в ту полосу, где зовущийся Свет и толкаемый ей же жар стояли на пределе. Удар не пришёлся «по щиту» – он пришлось «в сам поток».

Сила не умела проглатывать удары.

Она либо шла вперёд, либо возвращалась туда, откуда пришла.

В месте столкновения что‑то коротко хрустнуло – не дерево, не кость. Звук был, как если бы лопнули разом десяток туго натянутых стёкол.

Вспышка ослепила на миг всех.

Войта швырнуло назад, как если бы его накрыло невидимой кувалдой прямо в грудь.

Топор вылетел из пальцев, крутанулся в воздухе, вонзился в сырую землю. Сам Войт ещё миг стоял на ногах, выгнувшись дугой, потом тело повело назад.

По рукам его пробежала волна.

Свет, ударивший в сталь, вошёл в мышцы, кости, кровь. Плоть не выдержала. Вены на предплечьях вздулись и тут же почернели, будто их залили смолой. Кожа на руках поползла пузырями, лопаясь, как от внутреннего жара. Руки развело в стороны неловко, как у куклы, которую дёрнули за нитки.

Грудь вогнулась прежде, чем взорваться.

Рёбра треснули, загибаясь внутрь и наружу одновременно. На миг в разорванном мясном проёме блеснуло сердечное мясо – и тут же вспучилось, лопаясь, как переспевший плод. Куски плоти, ошмётки рубахи, сгустки крови полетели веером.

Ближайших залило.

Кому‑то брызнуло на лицо – горячее, тяжёлое. Кому‑то – на грудь. Кто‑то, не выдержав, согнулся и начал рвать прямо в кровь.

Кровь, смешанная с грязью, растеклась по земле чёрно‑красной кашей. Кости торчали под немыслимыми углами, белым фарфором среди месива.

– Матерь… – прошептал кто‑то.

Щель жаркого воздуха вокруг Мирии дрожала. Каждый крик, каждый шаг вперёд, каждая попытка сунуться ближе добавляла туда новой дрожи.

Кто‑то попытался метнуть камень.

Он не ударил в неё. Сквозь ослеплённый яростью разум метатель плохо прицелился. Камень вошёл в дрожащий, плотный жар сбоку – и так же вернулся обратно, уже раскалённый. Мальчишке обожгло ладонь, пальцы тут же вздулись волдырями.

– ОТОЙДИ! – взревел Страж. Голос сорвался на хрип. – Всем назад! Вы хотите, чтобы вас так же вывернуло?!

Кто‑то зашатался, кто‑то отхлебнул воздуха. Толпа дрогнула, потекла назад. Дети заплакали. Кто‑то, повыше ростом, отворачивался, приходя в себя от вида размазанного соседа.

Мирия стояла, вцепившись одной рукой в косяк, другой – в костыль.

Сила не слушала слов.

Она стояла вокруг неё плотным, тугим кольцом – не стеной, не сферой, а слоем перегретого воздуха и Света, который не понимал, где кончается защита, а где начинается удар.

Каждый новый вздох с болью в виске – новый рывок силы. Каждое «ведьма» – новый импульс.

«Если я буду держать…»

«Если отпущу…»

«Выбора не было.»

«Прекрати.»

Она стиснула зубы так, что заскрипели.

Представила, как собирает всё это обратно – внутрь. Не рассеивает, не отпускает в Лес, а тянет к себе, в грудь, в кость.

Жар сопротивлялся.

На миг показалось, что кожа у неё на руках пойдёт трещинами, как у Игната на груди. Но Свет всё же послушался. Полоса вокруг сжалась, потемнела, провалилась внутрь, оставив только обуглённый круг на земле.

Воздух вздрогнул и остыл.

Остался запах: крови, мокрой смолы, сгоревших волос. И люди.

Они смотрели на неё.

Кто‑то – испуганно, кто‑то – с ненавистью, кто‑то – с тем самым тяжёлым, глухим отчаянием, в котором уже не ищут причин, только повод.

– Ведьма, – тихо, без крика, сказала Наста. Теперь уже как факт.

Мирия выпрямилась, насколько позволяла нога.

В виске пульсировала боль, кровь всё ещё стекала по щеке. Под ногами хлюпала чужая жизнь.

– Я уйду, – повторила она. – Сейчас.

Никто не остановил.

Страж отвёл взгляд в сторону.

– Я… – начал он, – не…

– Я знаю, – перебила она. – Здесь и так слишком много той крови, что вы будете помнить. Если останусь – будет больше.

Шана подошла ближе, сунула ей в руку маленький свёрток.

– Травы, – кратко сказала. – От лихорадки, от боли, от сна. Попутаешь – разберёшься. Не попутаешь – земля разберётся.

– Спасибо, – прошептала Мирия.

– За Игната, – кивнула старая в сторону хижины, – и за этого дурня, – она метнула взглядом на то, что осталось от Войта, – тебе спасибо. Они сами не скажут. – Зрачки её сузились. – Не вздумай за них ещё и свою голову платить. У тебя другая работа.

Мирия перекинула сумку через плечо. Костыль нашла под пальцами почти вслепую. Горло сдавило так, что дышать стало больно.

Она развернулась.

Деревня сама расступалась.

Кто‑то пятился, увлекая за собой детей. Кто‑то отворачивался, пряча лицо в платке. Кто‑то смотрел ей вслед, как смотрят на похоронную процессию.

За последними заборами, у самой кромки болотца, чей‑то голос зло выкрикнул:

– Скатертью дорожка!

Другой отмахнулся.

Её уже не касалось.

Чёрный Лес стоял впереди стеной.

– Опять ты, – сказала она ему еле слышно. – Похоже, других дорог у меня и правда нет.

Она сделала шаг из круга человеческих голосов туда, где начиналась другая Песнь – глухая, вязкая.

Лес принял её без слов.

***

На пригорке, в тени редких кустов, где трава была выше и плотнее, стоял человек.

Плащ его почти сливался с сумерками. Лицо наполовину скрывал капюшон, но свет из деревни иногда ловил резкую линию скулы, блеск серого глаза.

Бал смотрел вниз.

Отсюда всё было видно, как на ладони.

Как перед хижиной Шаны собралась плотная, колючая толпа. Как в одном месте воздух вдруг задрожал белым жаром. Как мужика с топором завернуло, словно вогнутую шкуру, и по улице брызнуло тёмно‑красным дождём.

Как после этого фигура в грязном плаще, хромая, но прямая, пошла прочь – мимо криков, мимо крови, к тёмной полосе деревьев.

Он не вмешивался.

– Хорошо, – произнёс он негромко. – Теперь у тебя точно нет дома.

В голосе не было ни торжества, ни жалости. Просто факт.

– Остался только путь вниз, девочка, – добавил он уже тише. – К нему. К ответам.

Он ещё немного постоял, глядя, как её силуэт исчезает в полосе Леса. И двинулся следом за ней, но другим путем.

Деревня постепенно стихала.

Люди расходились по домам – кто молиться, кто пить, кто просто молчать до утра. Хижина Шаны дымила ещё сильнее – старуха жгла в печи травы, пытаясь перебить запах крови. Страж сидел на бревне у сарая, уткнувшись лбом в ладони.

А мир, натянутый нитями от Темницы к Осколку и обратно, тихо отмечал новую зарубку: ещё одна кровь пролилась не там, где её планировали Писцы. Ещё одна нота в чужой Песни дрогнула.

И только мир, натянутый нитями от Темницы к Осколку и обратно, знал, что эта незримая фигура пометила очередную ноту в чужой Песне.

Глава XII. Андрогаст и Аллай. Спуск

«Камни помнят руку создателей.

Но со временем становятся пристанищем для тех,

кого в их планах не было.»

– Андрогаст

***

Гора нависала над ними, как старый немой свидетель.

Она помнила и другие отряды, и другие зимы. Карниз по её боку был как старый шрам, по которому снова вели людей – вниз, к тому, что она вынуждена хранить в своём чреве.

Карниз шёл узкой полосой по её боку: камень, ледяная крупа под сапогами, пропасть слева, чёрная стена справа. Ветер бил в лицо рваными ударами, тянул за плащи, пытался подрезать ноги. Снег скреб по броне, как мелкий песок.

Четверо шли гуськом. Серые плащи Хранителей подбиты мехом, но даже он не спасал от такого ветра. Первым – Гаст. За ним – Скаур, широкий, словно подвижная часть той же скалы; дальше – Серим, тонкий, со связкой факелов за спиной. Замыкал ряд Аллай – сутулый в чужом, великом плаще, с глазами, которые слишком рано увидели то, чего не должно быть в этом мире.

Кони шли нервно.

Уши прижаты, зрачки расширены, ноздри ходят часто. Животные понимали, куда их ведут, не хуже людей. Животные всегда лучше людей чувствуют чужую Песнь. Если бы это были деревенские лошади, давно бы уже дёрнули назад, развернув хвосты к пропасти, вырывая поводья и ломая себе ноги.

Но это были кони Ордена. Их учили стоять под вой Скверны и под крики тех, кто больше не вернётся. Они дрожали, били копытом по льду, мотали головами, но шли – потому что рука Хранителя на поводу и знакомый голос у уха для них всё ещё значили больше, чем тёплый, липкий выдох из тьмы впереди.

– Здесь, – Аллай хрипло сорвался, когда карниз уткнулся в чёрную пасть в скале.

Отверстие было лишено той неровной красоты, что бывает у естественных пещер. Край – гладкий, обточенный, как ровный срез ножом. Снежная крупа, долетая до него, на лету таяла и срывалась внутрь водой.

Оттуда шёл тёплый пар.

В этом холоде тепло казалось особенно неправильным.

Кони дружно подались назад. Одна лошадь коротко взвизгнула, вставая на дыбы, но Скаур тяжёлой ладонью опустил её вниз.

– Тихо, – коротко сказал Гаст, поглаживая своего по шее. – Дальше вы не идёте.

Он спешился. Остальные – за ним.

У самого входа Гаст снял с седла короткий железный штырь и молоток. Нашёл в камне трещину, вложил туда скобу и вбил несколькими точными ударами. Металл сел надёжно, как зуб в челюсти.

Лошадей привязали к скобе орденским узлом: пока человек держит повод – держит крепко, стоит коню по‑настоящему рвануть – петля сама соскользнёт с железа. Если наверху станет плохо, они смогут уйти, а не стоять тут, погибая от голода или под когтями того, что может водиться в этих горах.

Факелы разжигали почти у самого входа.

Огонь не хотел идти в эту пасть – искры тушило на ветру, смоляные головки только чадили. С третьей попытки пламя всё же ухватилось за дерево, прижалось к нему, и от факела потянулся жёлтый свет, дрожащий и неуверенный. Не только лошади отказывались туда спускаться.

– Ты уверен, что нас хватит? – вполголоса спросил Скаур.

– Нет, – ответил Гаст. – Но всё равно пойдём. Сейчас – смотрим. Нужно понять, кто там наш враг и на что способен. Потом вернёмся большими числом. На рожон не лезть, выход держим за спиной. Если что – отходим без геройства.

И уверенно шагнул внутрь, не дожидаясь реакции бойцов. Они слишком много вместе прошли, чтобы сомневаться в них.

Ветер ударил в спину. Или попытался удержать? Бессмысленно. Мастер-Хранитель никогда не менял своих решений.

Внутри было тихо.

Тишина опустилась сразу, будто они переступили невидимую грань. Снег, который ещё миг назад бил по лицу, остался снаружи. Вместо его – сухой, густой воздух, в котором тепло казалось не подарком, а чуждым, липким присутствием.

Свет факела выхватил стены: серые, с лёгким, почти незаметным блеском. Камень был не шершавый, не обваленный – приглаженный. Слишком ровный для обычной пещеры.

Аллай затянул капюшон ниже.

Он уже делал этот шаг. Только тогда перед ним шёл Агний и все его братья. Теперь – другие.

Аллай невольно чувствовал себя пастухом, который ведёт на убой новую партию овец. Только Хранители – не овцы. Суровые, тренированные, закалённые в боях и тронутые Божественной Силой, они были теми героями, что всегда остаются в тени чужих историй.

Зато страх был тот же.

***

Ход сперва был почти прямой и ровный, как коридор.

Свод – низкий, но не давящий, стены – чуть вогнутые. Лёгкая влажность на камне давала странное ощущение, будто они вошли не просто в пещеру, а в горло огромного зверя. Тёплый воздух, вырывавшийся из глубины, только усиливал это чувство.

Через несколько десятков шагов свет скользнул по стене – и зацепился.

Не за трещину. За линию.

Почти на высоте груди по камню шла тонкая резьба. Не узор, не каракули праздного путника. Нечто, что ещё помнило руку того, кто этим жил.

Серим поднял свой факел выше.

На стене, уходя прочь, тянулся пояс знаков. Линии – тонкие, ровные, местами соединялись в круги, местами – в сложные, изламывающиеся узоры. Не руны храмовников, не рисунки древних людей. Это было ближе к той вязи, которую Гаст когда‑то видел на камне в самом сердце одного из храмов наверху. Вязь, про которую Певцы говорили: «Писчие свои заметки оставили».

– Старые, – хрипло сказал он. – Ещё до наших храмов.

Скаур не любил, когда старое лезло наружу. Пальцы сами легли на рукоять топора.

– И что они тут писали? – буркнул он. – «Не лезь»?

– Не владею этим языком, – отозвался Гаст. – Но в таких местах любая надпись значит примерно одно и то же.

Знаки были не просто прорезаны. В глубине каждого реза лежал другой, еле заметный оттенок – будто туда впиталась когда‑то чужая, до сих под дремлющая Сила и так и осталась в камне, не выветрившись до конца.

В одном месте линии складывались в круг. От него отходило шесть маленьких «шипов». Под кругом – тройка вытянутых фигур. Вроде бы человеческих. Вроде бы держащихся за руки. Но настолько стёртых, что глаз сам сдавался, не желая достраивать.

– Круг, – прошептал Аллай.

– Не задерживайся, – коротко сказал Гаст. – Это выше нас, не забивайте сейчас голову. Любая Сила всегда оставляет след. Божественная особенно.

Он говорил не на пустом страхе. Любые знаки, вбитые в камень чужой рукой, имели обыкновение прорастать в головы тем, кто на них слишком долго смотрел.

Они шли дальше, и вязь сопровождала их, то сгущаясь, то редея. Местами поверх старых линий виднелись свежие, грубые зарубки – явно чьих‑то более поздних рук. Где‑то по камню прошёлся кусок руны, похожей на храмовую, но словно свернутой не тем концом.

– Тут уже не только Писцы хозяйничали, – тихо сказал Гаст. – Кто‑то и после них свои пальцы в эту кашу сунул.

***

Наклон сначала был почти неощутимым, потом ноги начали чувствовать – камень влажный. Подошвы чуть скользили, приходилось ставить ноги осторожнее.

Пол был гладкий, как будто по нему долго водили чем‑то тяжёлым и ровным. В некоторых местах поперёк хода шли низкие, почти стёртые ступени – старые, так давно истёртые, что от них остались только мягкие переломы. Сапоги цеплялись за них, заставляя держать равновесие внимательнее.