Песнь Мирра. Темница Хора

Те, кто вырывает страницы.

«Если Купол рухнет, они придут», – вспоминался чужой голос. Писец над Троими.

Во сне она пробовала кричать: «Не трогайте их. Это не их война». Голоса не выходило. Только беззвучное, отчаянное движение губ.

Иногда в снах появлялся Бал.

Не как спаситель с мечом, а просто – фигура в тёмном плаще на границе Леса и Темницы. Он стоял, опираясь на чёрный клинок, и смотрел, как к куполу тянутся нити от Мары, от мира, от неё.

Его лицо во сне было то таким, каким она запомнила его у варга, то – другим, более строгим, более чужим. Но взгляд всегда оставался одним: внимательным. Не богопочитателем, не рабом – тем, кто привык считать свои и чужие ходы.

«Ты всё равно пойдёшь вниз», казалось, говорили его глаза. «Вопрос только – с кем и когда».

Иногда – другие голоса.

Глухой, тяжёлый – Хор.

Холодный, без пола – Писцы.

Мягкий, далеко‑далеко – Мара. Не словами, ощущением: “вижу”.

После таких ночей она просыпалась с мокрыми от пота волосами и соломой, прилипшей к ладоням.

Шана ворчала, переворачивалась:

– Опять шебуршишься. Спи, пока дают.

«Если я ничего не сделаю – они вырвут лист, вспоминались слова во снах.»

«Если я просто разорву Темницу – Хор рано или поздно порвет купол свои вмешательством и мама…»

Между этими двумя «если» была только она. И дорога, которую она уже начала, уйдя из Обители и войдя в Чёрный Лес.

Теперь, лежа под низким деревенским потолком, она понимала ещё одну вещь: если она ошибётся, первыми сгорят не витражи Обители. Сгорят такие вот хижины, такие вот знахарки, такие вот дети с разбитыми губами.

Это делало ношу тяжелее. Но и понятнее.

Утром, когда Шана снова ворчливо тянулась к её повязке, Мирия смотрела в потолок с паутиной и думала:

«Я не могу остаться здесь навсегда. Но эти дни я заберу с собой. Чтобы помнить, ради кого я полезу к самому дну.»

И Темница, далеко внизу, отзывалась глухими, нетерпеливыми ударами.

Глава VIII. Бал и охотники

«Людей проще всего стравить не со Скверной, а с собственной совестью.

Надо лишь убедить их бояться помощи сильнее, чем заразы.»

— Бал

***

Лес к вечеру хрипел ветками, но не пел.

Бал шёл тропой к Глухой‑Роще, не торопясь. Пахло сырой корой, гнилью и чужой кровью – тонкая дорожка запаха вела к нему сама.

Охотники попались на глаза там, где Лес редел.

Трое. Две собаки. На жерди – олень, тяжёлый, окровавленный. Старший – бородатый, с луком за плечом. За ним – рыжий с веснушками и темноволосый, широколицый. Все усталые, но довольные: день прожит не зря.

Бал вышел им навстречу открыто.

– Удался день, – заметил он, кивая на тушу.

– Нам – да, – отозвался старший, окинув его быстрым взглядом. – Тебе чего надо в нашем Лесу, чужой?

– Ничего, – пожал плечами Бал. – Просто смотрю: мясо вы тащите, а не оно вас. Это здесь редкость.

Рыжий ухмыльнулся:

– Спасибо Лесу.

– Правильно, – ответил Бал. – Где взяли?

– У меток, – буркнул темноволосый. – Там, где таблички «НЕ ХОДИТЬ». Но Лес читать не умеет.

– А вы читаете, – мягко сказал Бал. – Но всё равно ходите.

Старший хмыкнул, но спорить не стал.

Бал подошёл ближе к оленю. Не трогая, провёл ладонью в воздухе вдоль шеи. Под пальцами – едва заметная, чёрная, как запёкшаяся кровь, прожилка.

«Скверна уже облизывалась.»

Он провёл пальцами по шкуре – коротко, как будто просто стряхивал грязь. Лес под ногами дрогнул. Тонкая тёмная нота ушла в тушу, как заноза.

– Печень не ешьте, – бросил он. – Шана потом ругаться будет.

– Иди ты, – фыркнул Рыжий. – Сам знаешь, сколько стоит такой зверь.

Бал усмехнулся и, расходясь с ними на узкой тропе, хлопнул рыжего по спине.

Ладонь легла между лопаток на миг – и оставила под кожей крошечный, холодный след. Почти такой же – на плече темноволосого, когда тот чуть задел его локтем.

– Удачной ночи, – сказал Бал. – Пойду я, вижу не особо вы любите чужаков.

Он отошёл в сторону и дал им пройти.

Трое охотников, шумя, потащили тушу к деревне. Псы, повизгивая, бежали следом, подбирая падающие капли крови. Лес сомкнулся за ними.

Бал остался в тени.

Он слушал, как треск веток и голоса удаляются, как запах свежего мяса смешивается с дымом Глухой‑Рощи впереди.

Под его подошвами земля отозвалась лёгкой, довольной дрожью. Там, где он коснулся туши и плеч, невидимые ниточки Скверны уже начинали подниматься – медленно, по мясу, по крови.

«Одному под глазом пойдёт тёмное пятно,» прикинул он. «У другого – по руке. Они придут к Шане. Шана увидит, что сама не дотягивает. Позовут её.»

Девчонка с белым Светом.

Та, которая уже думает, что спасать – значит помогать.

– Ты же хочешь знать, кто ты такая, Мири, – сказал он в пустоту. – А как иначе узнать себя настоящую?

Он не чувствовал вины.

Скверна всё равно нашла бы дорогу в деревню. Он лишь чуть сдвинул камень, чтобы волна пришла «когда надо ему».

С ветром доносился смех охотников и лай собак.

До ночи оставалось немного.

До того момента, когда Мирия встанет между чужой болезнью и чужим страхом – и впервые поймёт, что её Свет никому не обещал быть утешением, – ещё меньше.

Глава IX. Андрогаст и Аллай. Дорога

«Страшнее любой Скверны – спешка.

Тварь можно зарубить и во второй раз,

а ошибку Хранителя – уже некому исправить.»

– Андрогаст

***

Серый снег лежал на камне грязной коркой. Зима здесь, в горах, не уходила до конца никогда. Только притихала на время, позволяя траве на южных склонах показаться на пару недель, а потом снова тянула по хребтам свои рваные тучи, сыпала колкой крупой, забивала трещины льдом.

Отряд Хранителей поднимался по старой тропе цепочкой. Лошади шли тяжело, вразвалку, осторожно ставя копыта на обледенелый камень. Серые плащи на людях были забрызганы дорожной грязью, сталь доспехов под ними поблёскивала лишь местами.

Впереди ехал Гаст. Он держался в седле так, будто врос в коня. На нём был всё тот же, не один год переживший пластинчатый доспех, стянутый ремнями, с зарубками, каждая из которых могла бы стать отдельной историей. Поверх – серый плащ Хранителя с нашитым на плечо знаком: круг, перечёркнутый тремя линиями. Лицо – сухое, жёсткое, с высокими скулами и прямым, немного узким ртом. Волосы, чёрные, стянуты на затылке ремешком. Ни нитки седины, хотя любой, кто знал его давно, понимал: возрастом он старше многих своих подчинённых – старше так, что считать лет уже было бы смешно.

Он всматривался вперёд – не в небо и не в следы под копытами. Глаза его, серо‑тёмные, больше слушали, чем смотрели. Горы умели говорить – скрипом снега, гулом камня, шёпотом ветра. И Скверна в них, если шевелилась, тоже давала о себе знать.

Сзади, на полкорпуса, ехал Арей. Молодой ещё, широкоплечий, с коротко остриженными светлыми волосами и свежим, тонким шрамом на щеке. Доспех на нём был поновее, плащ не успел вылинять до полного серого. Он держался прямо, внимательно поглядывая по сторонам, но взгляд его то и дело возвращался к спине Андрогаста – учился.

Чуть позади Арея, на маленьком, но крепко сбитом коне, ехал Аллай. Его посадили в седло, когда вывели из заставы. Сначала он дрожал от каждого порыва ветра, теперь держался крепче – то ли привык, то ли просто не хотел снова смотреть на землю так близко.

Плащ на нём был чужой, слишком большой, подбитый изнутри шерстью. Капюшон натянут до бровей. Из под него – только нос да губы видны. Лицо обветренное, осунувшееся.

– Дорога прям как старая рана, – нехотя сказал кто‑то сзади, чтобы не молчать. – Сверху корка, а под ней…

– А незачем заглядывать под корку, – отрезал один из старших серых. – Не «кровоточит» и ладно.

Гаст не вмешивался.

Слова – как пар при дыхании. Выйдут, растают. Важно не то, что говорят, а то, как держатся.

Гаст редко думал словами. Чаще – ощущениями.

Пятеро ушли в горы за «сокровищем», прокручивал он про себя. Вернулся один. Шёпоты, кости на пороге, сосуды с телами, чудище это…

Все эти слова он уже слышал много раз – в разных обличьях. Скверна любила маски. Но в рассказе Аллая было то, чего он ещё не видел: «порядок».

Не просто «чудовище в дыре», не просто «тварь лесная, налетевшая на село». Там кто‑то работал. Складывал. Лепил.

– «Скверна – это не только грязь и гниль, – как‑то сказала Мара над одной чумной деревней. – Это другой порядок, чужая Песнь. Мы зовём её мерзостью и хаосом только потому, что не понимаем и не любим, когда нам меняют узор под ногами».

Он тогда отмахнулся: его дело – меч, не рассуждения. Сейчас эти слова стукнули по внутренней кости, как рукоять.

Он представлял себе тот зал, о котором говорил мальчишка.

Ряды сосудов, висящих, как мясо в коптильне. Белые лица под плёнкой, лишние пальцы, зашитые глаза. И «голем», собранный из того, что раньше было людьми. Не зверь, не порождение дикого леса. Работа. Чей‑то «Порядок».

«Не наше», – сказал Аллай.

Гаст на такие слова не любил опираться. Для него всё, что под этим небом, – «наше», хочешь ты того или нет. Но в этом «не нашем» он чувствовал ещё одну ноту: «слишком правильное».

Он перевёл взгляд на Аллая.

Тот, вцепившись в передний лук седла, ехал, сжав зубы, стараясь не показывать, как его трясёт при каждом вспоминании. В глазах мальчишки все ещё стояли те сосуды и удары голема, превращающий братьев в тряпки.

Гаст слышал, как тот иногда всхлипывает при вдохе – старые ушибы давали о себе знать, но юноша молчал.

Хорошо, подумал Хранитель. Пусть страх идёт в ноги, а не в язык.

Он не любил, когда в таких походах много говорят. Но кое‑что выяснить надо было до того, как они полезут в чужую дыру.

– Аллай, – сказал он, не оборачиваясь. Голос шёл ровно, будто просто называл очередной камень на тропе. – В письме Арея было не всё. Скажешь остальное – до того, как мы увидим это сами.

Тот дёрнулся, будто его тронули под рёбра.

– Я… уже рассказывал… – вымолвил он. – Старосте. Арею. Потом писарю…

– Им – одно, – отрезал Гаст. – Мне – другое. Они слушали, чтобы понимать, что с вами случилось, а я хочу услышать, как именно это произошло.

Аллай помолчал, собирая слова.

– Расскажи, что понял потом, – спокойно сказал Арей. – Не только то, что видел глазами.

Юноша вздохнул.

Ветер на этом повороте был тише, дорога шла между двумя скалами, как по каменному коридору.

– Когда мы вошли, – начал Аллай, – в пещеру, я… сначала думал, что там просто… «старые боги жили», как старик говорил. И… чем дальше мы шли, тем… – он поискал слово, – …ровнее всё становилось. Слишком ровно. Слишком правильно. Как будто кто‑то каждую складку камня заранее нарисовал. Все… будто созданное кем-то… даже в той части… которую можно назвать пещерой. Даже кости у входа… – он сглотнул, – …они не просто валялись. Они… лежали, как… знак. «Не входи».

– Удобный знак, – сухо заметил Андрогаст. – Для тех, кто умеет читать.

– Мы… не прочли, – горько сказал Аллай. – Агний сказал: «Поздно возвращаться». А дальше… – он помолчал, – дальше… было не просто «страшно». Было… как будто кто-то постоянно за нами наблюдает.

Гаст приподнял бровь.

– В каком смысле? – уточнил он.

– Там… – юноша облизнул губы, – стены… смотрели. И не только смотрели… мы слышали свои мысли, но «думал» за нас кто-то другой, – неожиданно нашёл он сравнение. – Не важно, где ты стоишь – ощущение, будто тебя по книге какой читают. Никаких секретов.

Арей тихо выругался сквозь зубы.

– В письме ты такого не писал, – заметил он.

– В этом страшно признаться… – пожал плечами Аллай, – …запишут в безумцы и привет. “Там не наше”. Так легче. А… – он запнулся, – …когда голем вышел, стало ясно: кто‑то очень долго думал, как это сделать. Не просто скрутил из костей, как Лес делает. Там… каждый кусок был на своём месте. Как будто… его собирали раз десять… пока не получилось.

Ветер снова нагнал их в лицо, унося слова вперёд, к вершине.

Гаст некоторое время молчал.

Скверна могла слепить урода за ночь, но «правильные» осквернённые – это другое. Это работа. Долгая, терпеливая. И если Аллай прав, это значит, что кто‑то копается слишком близко к тому, о чём Ордену шептали только в самых старых свитках.

– Самое… странное, – вдруг добавил Аллай тихо, – было не в големе.

– А в чём? – спросил Андрогаст.

– В том, что… – юноша сжал поводья, пальцы побелели, – …в том, что мы увидели за ним… какие-то бесконечные ряды этих коконов что-ли… В них были вроде как люди… и не люди. Как куклы… Недоделанные.

Гаст кивнул невольно.

Это ему понравилось меньше всего.

– Ладно, – сказал он вслух. – Остальное сами увидим. – Он перевёл взгляд на край скалы впереди. – А вот и вход.

Пещера встречала не чёрной пастью, как в рассказе Аллая, а серой.

Карниз, по которому шла тропа, вывел их к узкому уступу. Справа – сырая, почти отвесная стена горы, слева – обрыв, уходящий в молочный туман. Перед ними – тёмный зев, из которого тянуло не столько теплом, сколько иной тишиной.

Аллай съежился на седле.

– Там дальше… – хрипло сказал он, – …пахнет теплом. Сразу. Как только шагни.

Ветер, ударяющий в спину сверху, тоже изменился. Став на шаг ближе ко входу, Гаст ощутил это: тонкая, как выдох из печи, струя воздуха шла наружу. Тёплая. Пахнущая сыростью и ещё чем‑то – сладковатым, одним из тех запахов, которые чаще всего сопровождают мёртвых, которых давно не хоронили.

Он уже собирался отдать привычный приказ:

– Спешиваемся, – срезал он. – Факелы, проверка снаряжения. Вниз берём только то, без чего не выжи…

Как великий Старший в этот момент над головой хрипло каркнул ворон.

Птица спикировала, как чёрный камень, прямо им под ноги, вильнула крыльями в последний момент, уселась на выступ у самой арки. К правой лапке у неё был крепко привязан, свёрнутый в тонкую трубку, пергамент.

Гаст протянул руку. Развязал жгут и начал разворачивать свиток-донесение.

Печать была Орденская, с северной крепости. Почерк – быстрый, но ровный. Астар, писарь на заставе Арея.

«Мастеру-Хранителю Андрогасту.

Срочно.

Из Глухой‑Рощи пришло новое известие.

Девка, вышедшая из Леса. Староста утверждает, что она «из Обители» – по виду и речи. Сперва выжгла Скверну из одного (жив), потом убила двоих и ранила нескольких, когда её назвали ведьмой.

Свет белый, горячий, не как огонь, вокруг неё сам возвращает удары.

После – ушла в Лес.

Люди напуганы.

Староста просит: «Если это по вашей части – разберитесь. Если нет – дайте знать, как нам дальше быть».

Жду указаний.

Астар».

Гаст дочитал, сжал свиток в пальцах.

Внутри что‑то нехотя шевельнулось.

Белый свет. В Лесу. Девка.

Такой белый Свет он видел только однажды – очень давно, в другом месте и в других руках. Та, чьи это были руки, теперь лежала в Обители и не вставала.

– Хранитель? – спросил Арей, ловя его взгляд. – Что там?

Андрогаст молча протянул ему письмо.

Юноша быстро пробежал глазами, хмурясь по мере чтения.

– Значит… – начал он. – Значит, теперь ещё и это.

– Значит, – кивнул Андрогаст.

Он ещё раз посмотрел на арку.

Тёплый воздух тянулся наружу, будто манил: войдите, посмотрите, что я прячу.

Аллай сглотнул, ощутимо дрожа.

– Мы… всё равно спускаемся? – спросил он глухо. – Сейчас?

– Сейчас – да, – ответил Хранитель. – Но не всем.

Он повернулся к Арею:

– Возьми двоих. Сам выбери. Ступайте в Глухую‑Рощу. Найдите эту девчонку… если она ещё жива. Сначала посмотрите. Не лезьте к ней с разборками. Если это Скверна – разберёмся. Если это нечто иное… – он чуть прищурился, – …тем более разберёмся.

Арей коротко кивнул.

– Слушаюсь, Мастер, – сказал он. Голос его дрогнул только на слове «девчонку» – не от страха, от непривычности задачи.

– Помни, – добавил Гаст, – вы туда идёте не карать и не спасать. Вы туда идёте смотреть. Первое, что делает Хранитель, – смотрит. Меч – потом.

– Понял, – сказал юноша.

Он оглянулся – выбрал двоих: Трауга, рыжего, с крепкими руками, и Гарда. Те уже успели побывать в Дальних трясинах и вернуться – значит, не по книгам знали, что такое Скверна. К тому же они были в его отряде, а на дело брать не знакомых вместо своих по меньшей мере глупо.

– Вы со мной, – кратко бросил Арей. – Дорогу знаете. Лес – тоже.

– Знаем, – хмыкнул Трауг. – Только его это мало волнует.

– Ясно, принято, – буркнул Гард. – Пошли.

Они быстро сменили строевую упряжь на походную, подтянули подпруги. Долго не прощались – в Ордене не любили обрастать лишними словами на границе неизвестного.

– Если не вернётесь к тому времени, как мы выйдем наверх, – сказал им в спину Гаст, – отправим ворона в крепость – дальше по обстоятельствам. Вы соответственно шлите воронов туда же не реже раза в два дня.

Арей усмехнулся краем рта.

– Я вас услышал, Мастер – будет сделано, – отозвался он.

Трое повернули коней, ушли вниз по тропе, растворяясь в сером мареве.

Гаст смотрел им вслед недолго.

Один отряд – туда, где плоть лепят, как глину. Другой – туда, где Свет рвёт людей, как Скверна, – сухо отметил он про себя. – Для Ордена день выдался обычный.

Он развернулся к оставшимся.

– Остальные – со мной, – сказал.

Аллай сглотнул, кивнул – то ли себе, то ли им всем.

Тёплый, несвойственный горам ветер всё так же тянулся из тёмного зева.

Гаст поправил меч, шагнул под арку.

– Вниз, – произнёс он. – Посмотрим, что там за «не наше».

И камень под ногами ответил ему слабой дрожью – как сердце, которое давно никто не слушал, а потом вдруг к нему приложили ухо.

Глава X. Скверна среди людей

«Скверна не любит пустоты.

Если Тьме не дают новой плоти,

она берёт старую – и делает из неё то, что умеет».

– Терон

***

День начался обычным для Глухой‑Рощи.

Петухи разорались ещё в серой мгле. Кто‑то ругнулся за стеной, вдруг вспомнив про неубранный вчера хлев. Шана поднялась с лавки, глухо ахнула – кости, – пошаркала к печи. В хижине запахло дымом и вчерашней похлёбкой.

– Ногу давай, – по привычке потребовала она у Мирии, даже не посмотрев.

Повязка уже не липла кровью, только мазью. Промывание жгло меньше. Шана удовлетворённо хмыкнула:

– Жить будешь. До первой дурости.

К полудню Мирия уже сидела у порога, опершись на костыль. Солнце выглянуло из‑за неприветливых туч, высветило свежие следы ног в грязи, блики в лужах, мокрые бока коров.

С той стороны, где Лес, послышались голоса. Глухие, хриплые, уставшие.

– Идут, – сказала Шана, выглядывая через окошко. – Видать добычу тащат. По смеху слышно – не с пустыми руками.

Охотники возвращались цепочкой.

Впереди – Марек. Лук за спиной, колчан полупустой. Лицо усталое, щетина потемнела от пота. За плечами – туша. Большой олень, привязанный за ноги к жерди – четверо несли его, по двое с каждой стороны.

Рога у оленя были широкие, ветвистые. Шерсть – серая, жесткая. Глаза – остекленевшие. И всё бы было обычным, если бы не одно «но».

По шее и боку оленя шли чёрные прожилки. Как если бы под кожей пролили чернила. От этих прожилок шерсть местами выпадала, обнажая пятна сероватой, вялой плоти.

– Что это… – пробормотала Наста, выглядывая из‑за забора. – Марек! Что у него с боком?

– То, что мне не нравится, – коротко ответил Марек, осторожно опуская жердь на землю. – Нашли его у болота. Уже битый кем‑то. Но мясо ещё тёплое было.

К нему подошёл Страж. Осмотрел тушу, провёл пальцами вдоль чёрной полосы на шее.

Пальцы потом долго вытирал о траву.

– Мяса жалко, – сказал один из носильщиков, молодой, рыжий. – Полдеревни жрать хочет.

– Мясо – это одно, – буркнул Страж. – Животы ваши потом – другое.

Мирия, опираясь на костыль, подошла ближе. Шана шла рядом, бурча:

– Ногу не рви.

Запах от туши был… неправильный.

Не просто кровь и зверь. Кровь – как затхлая вода из старого колодца, где гниёт что‑то. Шерсть местами слиплась, там, где чёрные прожилки подходили ближе к коже.

Мирия провела рукой над чёрной полосой, не касаясь.

Свет внутри неё, который в деревне она старалась держать глубоко, дрогнул, как от холодного ветра.

– Это… – она сглотнула. – Это не просто рана. Тьма уже взялась за него.

– Ты уверена? – тихо спросил Марек, глядя на неё поверх туши.

– Увереннее, чем мне бы хотелось, – ответила она так же тихо.

– Скверна? – Шана не шептала. Слово прозвучало, как удар.

Несколько баб перекрестились. Кто‑то оттащил от оленя ребёнка, который уже тянулся потрогать рога.

– Может, чуть‑чуть вырезать, – упрямо сказал рыжий. – Чёрное обрубить, остальное в котёл. Голод не тётка.

– Голод не тётка, зато Скверна – не дядька, – рявкнула Шана.

Страж приподнял морду оленя за рога, внимательно посмотрел на глаза.

Зрачки были чуть‑чуть растянуты, как если бы зверь умер не сразу. Из уголка одного глаза стекала засохшая полоска чёрного.

– В яму, – сурово сказал староста. – Целиком. Поглубже. И костром сверху. Мяса у нас ещё хватит. Люди для нас важнее.

Мужики переглянулись. Лица вытянулись – жаль, видно, было добычу после такого похода терять. Но спорить не стали.

– В яму – значит, в яму, – вздохнул Марек.

Оленя поволокли к овражку за деревней. Там, где обычно закапывали дохлых коров и старых собак.

Мирия смотрела им вслед. Свет внутри всё ещё шевелился, словно хотел что‑то сказать. Или сделать.

«Если сейчас не вмешаться… будет плохо»

«Если вмешаться – тоже будет плохо.»

– Не грызи себя, – проворчала Шана у неё за плечом. – Ты их в Лес не гнала, оленя не резала. Свое уже сделала. А Скверна… – Она сплюнула в сторону. – Где болото рядом, там она всегда под боком.

«Но я вижу её раньше, чем они,» подумала Мирия. «И если промолчу…»

Нога ныла. Подлезть в яму и самой жечь тушу она всё равно не могла.

– Странно… – тихо сказала она. – Обычно такие пятна я видела только на учебных картинках. И в снах.

– Добро пожаловать в ту часть мира, где картинки выходят за рамки, – сухо отозвалась Шана. – Пойдём. Хочешь помогать – травы сортируй. Так больше толку будет.

***

К вечеру никто уже не помнил об олене – по крайней мере, вслух.

Деревня жила своим: бабы стирали у речки, дети орали, гоняя друг друга вокруг колодца, мужики чинили забор у болота, вставляя в щели свежие колья. Лес глухо стоял стеной, молчал.

Мирия помогала Шане: перебирать травы, крошить сушёные коренья в ступке, разливать отвар по глиняным бутылочкам.

Руки приятно уставали. Голова – меньше думала.

До тех пор, пока за дверью не раздался знакомый голос:

– Шана! Тут у нас… глаз какой‑то не такой.

В хижину ввалился рыжий охотник, тот самый, что предлагал оленя обрубить. Лицо у него было багровое, потное. Под глазами залегли тёмные круги. Он щурился, как будто свет вдруг стал слишком ярким.

– Чего? – недовольно спросила Шана, не оборачиваясь.

– Да вот, – он ткнул себе под глаз. – С утра чешется, а сейчас, гляжу, чернота пошла.

Мирия поднялась со стула, опираясь на костыль, подошла ближе.

Под левым глазом у парня кожа и правда потемнела. Не синяк, не сажа. Тёмная полоса, как если бы под кожей пролили чернила. От неё вверх, к веку, тянулись тонкие ветвящиеся прожилки.

– Куда ты лез руками? – буркнула Шана. – Оленя этого, небось, трогал?

– Так тушу мы все трогали, – обиделся он. – Не один же я его тащил. И чего, теперь помирать?

– Лучше бы помолчал, – отрезала она. – Сядь.

Она провела пальцами по коже вокруг пятна, понюхала, как собака. Потом бросила быстрый взгляд на Мирию.

Та уже и без её взгляда видела: тонкая нить Тьмы тянется от пятна глубже, вглубь черепа, к глазу, к мозгу. Похожая на те, что вели от Мары к куполу, только гораздо слабее и грязнее. Скверна работала.

– Это пройдёт? – спросил парень. В голосе зазвенела паника, которую он тщетно старался спрятать за бравадой.

– Если повезёт, – ворчливо ответила Шана. – Если не будешь лезть в Лес и в болото хотя бы пару дней. Если не начнёшь чесать. Если богам не всё равно. – Она уже доставала из сундука маленький мешочек с сухими листьями. – Ложись на печь, глаз закрой. Я тебе компресс положу. Глядишь, выклюёт из тебя дрянь.

– А если нет? – не выдержала Мирия.

– Если нет – узнаем, до какого места у него глаз, – отрезала Шана. – Потом будем думать.

Но к вечеру стало ясно, что дело не только в одном глазе.

Рыжий лежал у Шаны на печи, тихо постанывая. Компрессы меняли, отвар поили. Пятно под глазом то чуть бледнело, то опять темнело.