Песнь Мирра. Темница Хора

Сухой, как корень. В серой, заляпанной одежде, когда‑то, возможно, бывшей мантией. Волосы с проседью, собранные в узел, выбивались во все стороны. На носу – след старого ожога, будто когда‑то он сунул его туда, куда не следовало.

Пальцы его медленно двигались по камню, шли за линиями, выбитыми на нём. Губы шевелились: он что‑то бормотал себе под нос.

– Дид? – позвал Бал.

Тот вздрогнул, но не обернулся.

– Я занят, – отозвался он машинально. – Если вы с очередной «проверкой на ересь», возвращайтесь, когда научитесь читать.

– Мы пришли за тем, кто умеет, – сказал Бал. – И кто может нам кое‑что рассказать.

Человек выпрямился.

Повернулся к ним. Сначала окинул взглядом Бала – быстро, видимо ничто в нём не привлекло его внимания. На Мирии взгляд задержался. В её осанке ещё осталось что‑то, выдающее Обитель, особенно резко она смотрелась на фоне закопчённых стен.

– И кто сегодня решил, что старому камню есть дело до ваших ног? – спросил он.

– Я, – ответил Бал. – И вот она. – Кивнул на Мирию. – Нам нужно вниз. Но нам нужен проводник, кто умеет читать камни.

– Многие уже решили, что «самое интересное» – внизу, – буркнул он. – Мало кто потом рассказывает, что там нашёл. – Он перевёл взгляд на Мирию. – Ты – из Обители?

– Была, – сказала она. – Теперь… – она чуть сжала плечи, – не совсем.

– Не совсем, – повторил он. – Что же могло заставить такую пташку покинуть родное гнёздышко?

– Я не пташка, – нахмурилась Мирия. – Больше.

– Пташка, – сухо отметил Дид. – Ты уж извини, милая, но такое нелегко выветривается. Хоть и потрепало тебя – но пока недостаточно.

Он подошёл ближе, всматриваясь в её лицо.

– Глаза, – заметил он. – Такие в Обители долго не держат просто так. Либо Песнь, либо беда. Часто – вместе.

– Нам нужен путь к Малому Кругу, – вмешался Бал. – Вниз. Оттуда уже идёт Скверна. Мы не пришли спорить с Писцами. Мы пришли понять, как туда вообще можно добраться, не превратившись в удобрение.

– Не уверен, что у нас очень разные цели, – сказал Дид, разглядывая Бала. – Ты кто по ремеслу?

– Ношу меч, когда платят, – ответил Бал. – И когда не платят, иногда – тоже. Сейчас, к несчастью, второй случай.

– Наёмник, который говорит про Малый Круг… – Дид скривился. – Хорошее начало дурной истории.

Он обернулся и махнул им.

– Ладно. Если вы уже сюда дошли, значит, у вас либо в ваших головах пусто, либо там слишком много дурных идей. В обоих случаях лучше, чтобы вы хотя бы часть правды услышали до того, как полезете вниз.

Они подошли к плите, над которой он стоял.

На камне были выбиты линии – не храмовые руны, а что‑то более древнее. Круги, шипы, спирали. В нескольких местах рядом с линиями были нацарапаны более новые знаки – уже человеческой рукой.

– Это… – Дид коснулся пальцем одной из фигур, – узел. Там, где миры цепляются друг за друга. – Он перевёл палец на другой знак. – А это – не то, что мы называем Малым Кругом. Это то, что было до того, как ваши Певцы придумали красивые слова.

Мирия всмотрелась.

– Ты говорил… – она помедлила, – что камень тебе рассказывает. Как?

Он усмехнулся.

– Девочка, – сказал он, – не только люди любят всё записывать. – Кивнул на свод. – Когда Певцы Обители ещё только учились отличать молитву от кашля, Создатели уже чертили свои заметки по всему Мирру. Короткие. Не поэмы – пометки на полях. В камне, в коре, в костях. Нужно только уметь их находить и читать.

– Создатели, – повторила она. – Ты говоришь – «Создатели». Мара, Вал, Хор?

– И многие другие, – кивнул он. – Вы же не думаете, что Вал просто взял и создал Мирр по щелчку пальцев?

Он посмотрел на неё внимательно, как будто проверяя, не скажет ли она сейчас что‑то вроде «а разве нет?».

– В Обители говорили… – начала Мирия.

– В Обители много что говорят, – оборвал он, но без злости. – Мирр – это не «трое стали над Кругом, и всё само выросло». Это колоссальный труд сотен богов. Одни – чертили Круги. Другие – тянули линии Силы. Третьи – запускали первый дождь. Четвёртые – следили, чтобы всё это не развалилось через сто лет. Создатели извне. Они приходят помогать создавать – и уходят обратно, когда закончили.

– Куда «обратно»? – спросила она. – К Писцам?

– Туда, где вы их не увидите, – уклончиво ответил он. – Назови это «наверх», если так легче. – Пожал плечами. – А Трое – это скорее источники Силы и центры всех нитей, если хочешь. Те, кто остались следить за вашим конкретным свитком.

Мирия нахмурилась.

– Откуда ты это знаешь? – спросила она. – В Обители нам про это не говорили. Терон… – она запнулась, – намекал, но не так.

– Терон, – Дид чуть усмехнулся, – умный человек. Знает, что лишние слова иногда хуже лишних дыр. – Он легонько постучал пальцем по камню. – Знаю его. А я… я просто читаю то, что они, – он кивнул куда‑то вверх, – сами нацарапали. Они тоже тщеславны, записывали свои успехи, делились советами, соревновались между собой. Но помимо записей, которые любой, знающий язык, может прочесть, есть ещё и рисунки Силы. Создавая что угодно, ты невольно оставляешь и подпись. Рисунок. Схему – называй как хочешь. Она записывает не только форму и материалы. Это как дневник Создателя.

Бал хмыкнул.

– Ты и это умеешь читать? – спросил он. – Как ты смог научиться видеть Силу?

– Всему можно научиться, – отрезал Дид. – Было бы желание. В основе своей мы все одинаковые. Все люди созданы по лекалам Создателей, с кого, думаешь, они списали наш образ? – Он перевёл взгляд на Бала. – Конечно, с себя. То ли решили, что ничего более совершенного уже быть не может, то ли поленились что‑нибудь менять.

Бал посмотрел ему прямо в глаза.

– Я много кого слушал, – сказал он. – И Мастеров Ордена, и Певцов, и тех, кто видит во снах чуть больше, чем им хотелось бы. И все они говорят разные вещи. – Он чуть усмехнулся. – Мы решили, что, может, камни врать не будут. Для этого мы и пришли к тебе.

– Камни не врут, – буркнул Дид. – Но люди, что их слушают, врут ещё как. Каждый – в угоду своей идее или желаниям. Видать, припёрло вас, раз довериться решили незнакомцу?

Он резко отвернулся к плите, будто передумал ждать ответ на свой вопрос, и провёл ладонью по одной из линий.

– Ты говорила про шахты, – напомнил он. – По всему Мирру их много, и здесь, в Глендоре есть. – Коснулся другого знака, похожего на прямую линию с отростками. – Путей вниз – много. Гораздо больше, чем Церковь готова признать. Большая часть либо перекрыта вашими святошами, либо захвачена Скверной, либо просто удачно спрятана теми, кто не любит незваных гостей.

– То есть вы… – Мирия сдвинула брови, – знали про эти ходы всё это время?

– Не «вы», а я и ещё пара десятков таких же, – сухо ответил он. – Думаешь, я один по камням ползаю? Есть ещё полевые теоретики, как меня называют в городе. Только одни ушли в Церковь и теперь молчат, другие – в Орден и режут, не поднимая головы, третьи – просто умерли. Остаются немногие, кому ещё интересно понимать, а не только исполнять.

– И ты нам просто так расскажешь? – спросил Бал. – Из желания быть услышанным?

– Из желания сохранить наш Мирр хоть немного похожим на то, чем его задумывали, – ответил Дид. – Я помирать пока не собираюсь и не хотел бы видеть свиток, где вместо полей и рек – один большой выжженный круг. – Он чуть склонил голову. – И да, – кивнул он, – мне любопытно, что будет, если до Сердца доберётся не только чья‑то Скверна, но и те, кто ещё помнит, что такое выбор. За тебя, – взгляд лёг на Мирию, – этот выбор сделали ещё до твоего рождения.

– Что это значит? – удивлённо спросила она.

– Когда боги лезут в Сердце не по инструкции, – сказал Дид, – оно запоминает не только их Силу. Оно цепляет всё, что идёт по их нити.

– Души? – уточнила Мирия.

– Да. И не только тех, кто пришёл своими ногами, но и тех, кто ещё даже не стал душой, – пожал он плечами. – Сигналы, зачатые формы, будущие дети. Сердце не различает: ему всё равно, чья это нота, если она звучит достаточно громко.

Он обвёл их взглядом.

– Но ты уже догадываешься, – добавил он. – Это видно.

Мирия вдруг почувствовала, что сейчас говорит не просто с «учёным», а с человеком, который видит больше, чем следовало бы знать обычному смертному. И что его не придётся долго уговаривать: большие знания лишь дают понять, сколько ещё спрятано.

– А ты почему сам туда не пошёл? – спросила она. – Если так всё знаешь.

Он пожал плечами.

– Я знаю, где дыра, – сказал он. – Но мои руки лучше справляются с пером, чем с мечом. Там, внизу, одной головы мало. – На этот раз он посмотрел и на Бала, и на неё, и чуть прищурился. – И потом… – он постучал по виску, – если я сломаюсь, некому будет потом сказать другим, где я ошибся.

– Я стану вашим мечом до шахты, – предложил Бал. – Вы лишь дорогу покажите, а дальше можете и не идти.

– Тех, кто умеет махать железяками, я бы и сам нашёл, было бы желание, – отрезал Дид. – А вот она, – он указал пальцем на Мирию и прищурился, – очень интересный экземпляр. С тобой я даже вниз готов спуститься. Такое пропустить нельзя. Вся жизнь меня к этому готовила.

Он развернул небольшой свиток с записями.

На нём – схема: круг, под ним – линии вниз, крошечные насечки.

– Вот здесь, – он ткнул в одну из насечек, – старая шахта. Её официально закрыли лет двадцать назад. По бумагам – «руда иссякла». На самом деле там стало слишком много… неправильных находок.

– Неправильных? – повторил Бал.

– Находки, что Создатели оставили, уходя, – сказал Дид. – Немалую Силу они до сих пор имеют. Шахтёры, которые возвращаются с глазами, в которых слишком много чёрного. Стены, где кость появляется там, где её не клали. – Он усмехнулся криво. – Для Церкви это всё называется словом «Скверна». Для меня – «свидетельство Сильного Творца», который умеет менять саму основу вещей. Перестраивая и переписывая всё вокруг себя. Нарочно ли? Не знаю. Но жуть как интересно.

– Идти туда опасно, – заметила Мирия. – Ты сам это говоришь.

– Весь Мирр сейчас – одно большое «опасно», – пожал плечами Дид. – Разница только в том, видишь ты это или делаешь вид, что не замечаешь.

Бал криво усмехнулся.

– С ним можно работать, – сказал он Мирии вполголоса. – Говорит гадости и правду одновременно. – И добавил громче: – Мы должны вернуться в город, собрать припасы и найти пару‑тройку головорезов, которые окажутся достаточно глупы, чтобы сопроводить нас в этом походе.

– Пару‑тройку, говоришь? Я бы посоветовал с десяток, не меньше, – заметил Дид. – А то и полсотни.

– Не будем раздувать отряд, – отрезал Бал. – Хватит и троих.

Дид какое‑то время молчал, глядя то на него, то на камень.

– Я покажу, – сказал он наконец и с невесёлой улыбкой добавил: – Но не потому, что верю в счастливые концовки.

Он убрал руку от плиты.

– Пошли, – добавил он. – Пока Мирр не вспомнил о нас и не придумал, чем нас развлечь.

Глава XIX. Отступление по живому камню

«Победить чудовище не сложно.

Сложно избежать чужого замысла,

Находясь в его доме».

– Андрогаст

***

– Серим, – сказал Андрогаст.

– Здесь, – отозвался тот.

Голос – хриплый, но не пустой. Он сидел, оперевшись на стену, одной рукой прижимая бок. Кольчуга в этом месте продавлена внутрь, как вмятина в щите. Между кольцами темнела кровь, уже пропитавшая поддоспешник. В уголке рта запёклась тонкая, почти чёрная полоска.

– Живой? – повторил Гаст.

– Живой, – скривился Серим. – Но лишний раз вспомнил, зачем мы щиты с собой берём.

– Будет тебе уроком, – буркнул Скаур.

Он присел рядом, осторожно отогнул край кольчуги. Под ней уже расползался синяк – неровный, чёрно‑синий, как пролитые чернила. Пара колец врезалась в мясо, оставив в нём свои круглые подписи.

– Рёбра треснули, – провёл пальцами Скаур. – Но внутрь не пробили. Лёгкое цело. Повезло.

– Это не везение, – отозвался Гаст. – Это тренировки.

Он поднялся и оглядел коридор.

Старый голем лежал, загромоздив пол, как завал из мяса и кости. Новый – наполовину вдавлен под ним. Чёрная густая жидкость, которую можно было бы назвать кровью, если бы очень хотелось, уже стекала в трещины. Запах стоял тяжёлый: горячая плоть, железо, поджаренный жир и под этим всем – каменная пыль, влажная, с запахом чего‑то чужого.

Камень под сапогами был тёплым. Не от их тел – от удара, который прошёл по своду, когда эти двое рухнули. Как кожа, по которой только что прошёл тяжёлый кулак.

– Здесь не место для долгого отдыха, – сказал он. – Надо идти вперёд.

Аллай кивнул.

Он так ни разу и не поднял меч.

Руки его были мокрыми – не от крови, от пота. Сердце стучало в ушах глухо, как по пустому ведру. В каждом ударе стали по чужой кости, в каждом хрипе этих тварей всё ещё звучало одно и то же: ты вернулся.

Они двинулись.

Скаур и Серим пошли первыми, осторожно переступая через тела големов, проверяя, не дёрнется ли под ногой что‑то ещё. Гаст – следом, развёрнутый вполоборота: один глаз – вперёд, другой – на завал. Аллай – последним, с факелом.

Тела под сапогами были странно упругими. Не как мёртвое мясо, не как камень. Ближе всего – к мешкам с влажным зерном: шаг – и масса под тобой чуть плывёт, пытается принять форму ноги, а не расколоться.

«Хороший материал, – машинально отметил Гаст. – Для того, кто любит лепить.»

– Ты… – тихо спросил Аллай, не выдержав, – …ты не боишься, что они встанут?

– Если встанут, – ответил Гаст, не оборачиваясь, – добьём. Страшись тех, кто их сотворил.

***

Воздух менялся раньше, чем камень.

Сначала – просто сырость, знакомая любому, кто ходил под землёй. Потом к ней примешалась другая нота: тяжёлая, тёплая, мясная. Не свежая кровь и не падаль. Как будто где‑то впереди слишком много плоти слишком долго держали в тепле.

– Чуешь? – проворчал Скаур, шевеля ноздрями.

– Чую, – ответил Гаст. – Тише.

Коридор вёл вниз, плавно, без резких ступеней. В одном месте стену справа вдавило внутрь, в другом – слева. Свет факела то расширялся, то сжимался вместе с пространством. Камень под сапогами из сухого становился всё более влажным. В щелях поблёскивала вода – или не вода.

Где‑то впереди тлел тусклый багровый отсвет.

Не факел. Не лампа. Свет, который не хотело признавать человеческое зрение.

– Дальше идём медленно, – сказал Гаст. – Не геройствуем. Смотрим, куда ставим ноги.

Аллай, шедший позади с факелом, кивнул, хотя на него никто не смотрел.

Сердце у него стучало слишком громко. Каждый шаг отзывался в груди гулом: вниз, дальше от неба, от ветра, от всего, что можно назвать «своим». Всё, что было наверху, казалось другим миром.

Они вышли в зал почти неожиданно.

Коридор, сжимавший их до этого, вдруг разошёлся. Факел в руке Аллая дернулся, пламя качнулось – и не осветило потолка. Свет, который до сих пор был хозяином, теперь лишь цеплялся за нижние части колонн и… за другое.

– Стой, – коротко бросил Гаст. Команда была лишней: ноги сами остановились.

Запах ударил в полную силу.

Сладкий, тягучий. Не как в мясной лавке, где кровь ещё помнит прохладный свежий воздух. Как в подвале, где десятки туш висят уже так давно, что не знают, живые они ещё или уже нет. Воздух был тяжёлым, как густой отвар, и каждый вдох приходилось проталкивать усилием.

Перед ними, уходя в темноту, стояли ряды.

Не гробов. Не статуй. Сосудов.

– Матерь… – глухо выдохнул Серим.

Слева и справа, один за другим, уходя в глубину зала, стояли высокие, почти человеческого роста коконы. Не из стекла, не из дерева. Полупрозрачные объёмистые «колбы», больше в плечах, округлые в середине. Материал их был странным: местами поблёскивал, как стекло, местами выглядел тусклым и матовым, с прожилками, как у застывшего жира.

Внутри шевелилась мутная жидкость.

И в каждой – что‑то висело.

– Стоим, – сказал Гаст тихо. – Не трогать.

Его голос не уменьшил чуждость картины – только дал им якорь.

Аллай поднял факел выше.

Свет упёрся в ближайший сосуд. Пожелтел, отразился. Сквозь густую, чуть зеленоватую толщу проступило… тело.

Поначалу мозг отказывался складывать картинку.

Гладкая, почти белая кожа. Ни волос, ни синяков, ни шрамов. Тонкие плечи. Грудь – слишком ровная, как нарисованная. Руки – нормальные, пока взгляд не дошёл до кистей: там пальцев было семь. Одинаковой длины, без ногтей. Каждый – как плохая копия предыдущего.

Лицо – без глаз.

Точнее, они были, но закрыты тонкой прозрачной плёнкой, под которой не различалось ни радужки, ни зрачка. На месте рта – узкая щель, словно кто‑то забыл решить, будет ли это когда‑нибудь говорить.

Грудь поднималась.

Чуть. Медленно. Жидкость внутри отзывалась лёгким колыханием.

– Живой, – прохрипел Серим. – Это… живое.

– Спит, – сказал Скаур. Звук в этом слове был ближе к ругательству, чем к умилению.

Он осторожно поднёс ладонь к «стенке», не касаясь. От неё шёл лёгкий, вязкий жар.

Гаст мрачно смотрел.

– Не человек, – сказал он. – Слишком… ровный. – И тише добавил: – Слишком старательно лепили. Или наоборот – недоделали…

Он двинулся вдоль ряда.

Следующий сосуд был заполнен тем же мутным раствором, но форма внутри была иной. Там висело нечто, у чего было две грудные клетки – одна над другой, с общим позвоночником. Нижняя – меньше, как будто только начинала развиваться. Ноги – одна пара, но чересчур длинные. Голова – маленькая, почти несоразмерная. Лицо опять закрыто плёнкой.

Третий.

В нём было нечто, что когда‑то, вероятно, начало делиться на двух, но передумало. Общий таз, четыре ноги. Наверху – два торса, сросшихся плечами. У одного были руки, у второго – только намёки на них, слепленные, как глина, которую не доделали.

Аллай чувствовал, как его выворачивает.

Не из‑за крови. Здесь крови не было – только эта гладкая, густая жидкость. Ему было плохо от осознания неестественности всего происходящего. От того, что здесь кто‑то очень долго и очень терпеливо пытался повторить людей… и делал это без чертежа, на ощупь. Или скорее изменял существующие формы на свои, но не с целью улучшить, а… упростить?

– Это… – начал он и не нашёл слова.

– Ферма, – глухо сказал Гаст. – Чья – разберёмся позже.

– Так на входе были пастухи? – попытался пошутить Серим, но видно было с каким трудом ему даются слова. – Или дозревшие плоды?

Голос в зале шевельнулся.

Не звук – ощущение. Как если бы кто‑то большим пальцем провёл чуть выше уха.

«Спят…

Не буди…

пусть спят…»

Слова не принадлежали ни одному из них, но ложились куда‑то под язык, как чужой привкус.

– Господин Андрогаст, – сорвался Аллай, – там… там их… слишком много.

– Знаю, – коротко ответил Гаст. Он смотрел не только на ближайшие сосуды. В глубине, куда свет почти не доставал, виднелись силуэты новых рядов, новых «колб». – Осталось понять для чего они здесь.

Скаур сплюнул себе под ноги.

– Я думал, хуже големов не будет, – пробормотал он. – Это их здесь выращивают? Как думаешь, Мастер?

– Не знаю. – задумчиво произнёс Гаст, – возможно. Но они слабее на вид.

– Может не дозрели еще? Просто заготовки? – хрипло произнёс Серим.

– Сядь, – ответил ему Гаст. – У стены. Долго мы здесь всё равно не задержимся. Но тебе нужно передохнуть.

Серим аккуратно опустился, опираясь плечом о камень. Тот был тёплым. Тепло шло не от зала – изнутри. Как будто под тонким слоем породы билось что‑то своё.

Скаур достал флягу и бинты.

– Пей, – протянул он.

– Отравить хочешь? – попытался усмехнуться Серим.

– Если от этого сдохнешь – значит, жить не должен был, – буркнул Скаур.

Аллай стоял, всё ещё с факелом, и не мог отвести взгляд от ближайшего сосуда.

– Они… – он сглотнул, – …они чувствуют, что мы здесь?

– Если чувствуют – нам об этом не скажут, – ответил Гаст. – Они сейчас – не люди. Заготовки.

Слово «заготовки» прозвучало так, как будто он сам от него передёрнулся.

– Заготовки для чего? – спросил Аллай. – Стражей? Слуг?

– Думаю скоро узнаем, – сказал Гаст. – Или наш интерес пропадёт вместе с нами.

Он уже хотел было отойти дальше, посмотреть, где заканчивается этот кошмар, когда пространство дрогнуло.

Не громко. Сначала – только лёгкая вибрация под сапогами. Потом – едва слышный скрежет, как если бы по внутренней стороне стены кто‑то провёл ногтем.

– Чувствуете? – тихо сказал Скаур, поднимаясь. – Камень… ворочается.

Факел дрогнул. Тени по стенам пошли чуть быстрее.

Откуда‑то из глубины зала донёсся другой звук. Не дыхание сотен спящих грудей, к которому они уже начинали привыкать, а что‑то тяжёлое, размеренное.

Шаг.

За ним – ещё один.

– Назад, – сказал Гаст. – К выходу. Быстро. Аллай – свет, но не беги.

Они успели сделать только пару шагов.

Между рядами сосудов, там, где казалось пусто, «стена» вдруг стала толще. Из темноты выступило… тело.

Первый голем был ростом с двух людей.

Плечи – шире дверного проёма. Кожа – местами гладкая, местами грубая, как шрам. Руки – слишком долго от локтя до кисти, пальцы – толстые, как ветви. Под кожей перекатывалось что‑то, похожее на кости, но сложенные не так, как у людей.

Лицо… если это можно было так назвать.

Человеческий череп был взят как основа, но поверх него натянули слишком много чужой плоти. Глаза – одни нормальные, другие – под плёнкой кожи. Рот – слишком широкий, срывающийся к одному уху.

Он шёл не спеша. Как хозяин, который вышел посмотреть, кто тронул его скотину.

За его спиной, в тени, двигались ещё силуэты.

– Назад! – рявкнул Гаст. Меч выскочил из ножен, но он остался на месте, прикрыть отступающего раненного Серима.

Аллай застыл.

Всё было слишком похоже.

Те же тяжёлые шаги. То же ощущение, что воздух стал гуще. То же чувство, что на него смотрит что‑то, для чего он – даже не человек, а просто… ошибка.

Он даже не заметил, как пальцы разжались, и факел накренился.

– Аллай! – крикнул Скаур, но поздно.

Голем словно выбрал именно его. Обошёл Гаста и Хранителей по дуге – не быстро, а уверенно. Как мясник, который знает, где у туши самое удобное место для удара.

Аллай попытался сделать шаг назад.

Пятка попала на край плиты, соскользнула. Спина врезалась в холодный бок ближайшего сосуда. Внутри, прямо за его лопатками, что‑то дрогнуло – один из спящих чуть повернул голову, как во сне.

Тяжёлая тень нависла.

Голем не поднимал руки высоко. Просто подался вперёд плечом, как будто собирался оттолкнуть мальчишку в сторону.

Удар пришёлся в грудь.

Тело Аллая отлетело назад, врезалось в следующий сосуд, скользнуло вниз по полупрозрачной стенке и осело у подножия. Что‑то внутри хрустнуло так, что даже через гул в голове Гаста было слышно: не кость о кость, а кость – о чужой, слишком плотный материал.

Аллай даже не успел вскрикнуть.

Глаза оставались открытыми. На секунду в них мелькнуло то самое, ночное: огонь, зал, голем, рука Агния. Потом – ничего. Только тонкая тёмно-алая струйка из уголка рта намекала на то, что Аллай уже отмучился.

– НЕТ! – Скаур рванулся вперёд, но Гаст перехватил его за плечо.

– Назад! – коротко бросил он. – Назад, я сказал!

Голем на них даже не посмотрел.

Он провёл ладонью по ближайшему ряду сосудов. Жидкость внутри чуть колыхнулась. Несколько тел, до этого висящих неподвижно, еле заметно шевельнулись. Где‑то в глубине зала ответил другой тяжёлый шаг.

– Уходим, – сказал Гаст уже другим тоном. Не командой, приказывающей в бой, а тоном человека, который понимает: ещё шаг – и они станут частью этого зала.

Путь назад к коридору перекрыли.

Там, в проёме, уже двигался другой силуэт – поменьше, суше, но не менее неприятный. Под сводом что‑то хрустнуло – словно гора слегка повела плечом.

Оставался только один вектор – вглубь, между рядами, туда, где почти не было заметно легкого оранжево-красного марева, заполнявшего всё пространство.

– Вон туда, – Гаст махнул в сторону тёмного угла, где между сосудами уходил ещё один, более узкий проход. – Боком. Быстро, пока эти… – он кивнул на голема, – …отвлеклись.

Скаур на миг задержался над телом Аллая. Пальцы сами хотели ухватить его за ворот, потащить. Но взгляд Гаста был жёстче любого приказа.

– Нет, – сказал он. – не сейчас.

Скаур сжал зубы так, что хрустнуло, и пошёл.

Трое Хранителей, прижимаясь плечами к холодным пузатым стенкам сосудов, крались вдоль дальней стены, туда, где тьма становилась плотнее, а запах – терпимее. За спинами – тяжёлые шаги, мягкое «плеск» жидкости, шёпот, который теперь звучал иначе:

«Спят.

Вы тоже уснёте.

Один – уже…»

– Хозяйка? – тихо сказал Серим, обернувшись, – Мать?