Песнь Мирра. Темница Хора

«Перед тем как лезть туда, где темно и опасно,

хорошо бы хоть раз вспомнить,

что у тебя есть не только меч,

но и руки, и шея, и кто‑то рядом за столом.»

– Хорт

***

– Сначала рынок, – сказал Бал. – Потом – Хорт. Потом уже будем решать, сколько у нас ещё есть свежего воздуха, прежде чем полезем туда, где его нет.

Рынок на этот раз не был для Мирии отдельным чудом. После вчерашнего взгляда он воспринимался скорее как инструмент: пройти, купить, уйти. Толпа, запах хлеба и рыбы, крики торговцев, ругань у телеги – всё это сливалось в один фон.

Они быстро сделали круг: верёвки – три мотка, пара крюков, два фонаря, кожаный ремень получше прежнего, мешок сухарей, вяленое мясо, пара пузырьков мази.

У прилавка с одеждой Бал неожиданно остановился.

На перекладине висели накидки: грубые шерстяные, потемневшие от времени. Осень здесь не жаловала простых людей, а под землёй холод мог быть не хуже, чем наверху.

– Подожди, – сказал он Мирии.

Торговка, смуглая женщина с узкими глазами, вскинула бровь, когда увидела его взгляд.

– Тёплые, – сказала. – На зиму. На рынке таких больше нет.

Бал снял одну – тёмно‑серую, плотную, с простым, но аккуратным швом. Вскинул на плечо Мирии, словно примерил клинок.

Накидка оказалась чуть велика, но легла мягко, закрывая спину и руки.

– Зачем? – спросила она, пытаясь повернуть голову, чтобы рассмотреть.

– Внизу будет холодно, – ответил он. – И сыро. – Пожал плечами. – И мне надоело смотреть, как ты дрожишь всякий раз, когда мы выходим из тёплой комнаты.

– Я… – она закусила губу. – У меня… нет денег.

– У меня – есть, – отрезал он. – Считай, что я инвестирую в то, чтобы тот, кто собирается переписывать Сердце мира, не чихал на каждом сквозняке.

Мирия провела рукой по грубой шерсти. Ткань чуть кололась, но от этого казалась ещё реальнее. Как всё, что происходило сейчас.

Теперь я хотя бы похожа на человека, подумала она. А не на грязный осколок витража, который забыли убрать с пола.

– Пойдём, – сказал Бал. – Хорт скоро начнёт выгонять пустые кружки со стола. Надо успеть занять комнаты, а не то придётся спать на улице.

Они свернули с шумной улицы обратно к «Уставшему Вепрю», унося с собой запахи рынка, тяжесть новых верёвок и странное, непривычное тепло грубой накидки на её плечах.

К вечеру они вернулись в «Уставший Вепрь».

– Можно было бы идти сейчас, – сказал Арей, глядя на это. – Ночь в шахте и в Лесу не так уж отличаются.

Бал покачал головой.

– Можно, – согласился он. – Но она, – кивок в сторону Мирии, – от этого лучше не станет. Завтра будет день, за которым начнётся много ночей. Пусть сегодня она хотя бы один раз уснёт в кровати, а не в грязи.

Арей посмотрел на него оценивающе.

– Ты заботишься о ней, – констатировал он. – Не только как о «Мосте».

– Я забочусь о том, чтобы тот, кто держит мир за нитки, не сломался по дороге, – отозвался Бал. – Когда лошадь тащит повозку, её тоже иногда кормят и чистят. Не из милосердия – из разумности.

– Странное сравнение, – заметил Арей.

– Зато честное, – пожал плечами Бал.

Он отошёл в сторону, чтобы Хорт мог поставить на стол миски с похлёбкой, и тихо, так, чтобы Мирия не слышала, добавил:

– Она уже дважды выдержала то, от чего половина твоих парней бы сломалась. Если мы сейчас ещё выжмем из неё день, ночь и спуск – внизу мы получим оболочку с выгоревшей серединой. Мне нужна не оболочка. Мне нужен кто‑то, кто будет решать.

Арей молчал.

Потом коротко кивнул.

– Ладно, – сказал он. – Сегодня – таверна. Завтра – дыра.

Позже, когда зал начал потихоньку пустеть, а Хорт сдвинул лавки так, чтобы можно было подмести полы, они поднялись наверх.

Комната была та же.

Мирия подошла к окну, открыла створку чуть шире. Вечерний воздух вошёл внутрь, принёс с собой смесь запахов: дыма, жареного мяса, ночной сырости. Далеко внизу кто‑то смеялся. Кто‑то ругался. Где‑то за стенкой кто‑то храпел так, словно и сам был частью этого дома.

Она облокотилась на подоконник.

Завтра, подумала она. Завтра всё это останется наверху.

Бал сел на свою кровать, как и утром. Меч уже был вычищен, ремни проверены. Делать, по сути, было нечего. Оставались только мысли.

Он смотрел на неё.

Как она стоит, чуть согнув одну ногу, перенося вес на здоровую. Как прядь волос всё время выскальзывает из‑под ленты и падает на шею. Как она неосознанно убирает её за ухо – теми самыми пальцами, что недавно были вымараны в чужой крови.

Эта ночь ей нужна, подумал он. Не мне. Не Ордену. Ей. Пусть хотя бы раз заснёт, думая о городе, а не о кишках мира.

– Шея? – спросил он, когда она в очередной раз потерла место под ухом.

– Да, – призналась она. – Удар у тебя… – она замялась, – не очень лёгкий.

– Мой удар спас тебе голову, – напомнил он. – Но, – вздохнул, – иногда за спасение тоже приходится платить. Иди сюда.

Он похлопал по краю кровати.

Она села на самый край.

Руки на шее. Тёплые пальцы, находящие узлы боли и развязывающие их. Её сначала невесомое, потом тяжелеющее доверие. Его дыхание у самого её уха. Страх, который отступал не потому, что исчезла Темница – потому что на миг исчезла необходимость о ней думать.

Потом – её испуг. Быстрый, почти панический. Резкий рывок, когда она, осознав, что именно она чувствует, вскочила и укрылась одеялом, как щитом.

– Спать, – бросила она, пряча лицо. – Завтра… – голос чуть дрогнул, – вставать рано.

Бал немного посидел ещё, глядя на её спину.

Слишком взрослая, чтобы видеть в ней только орудие, подумал он. Слишком нужна, чтобы позволить себе видеть в ней больше.

Он лёг, глядя в потолок, и привычным, отработанным за годы усилием начал «задвигать» те мысли, которые не хотел бы, чтобы кто‑то ещё услышал – даже если этот «кто‑то» когда‑то был его богом и по-прежнему оставался его отцом.

Внизу, у стойки, Хорт рассказывал кому‑то свежую байку о том, как однажды пустил к себе на постой трёх Песнопевцев, двух ведьм и одного Мечевого – и остался жив, так что ему теперь уже ничто не страшно.

Снаружи город дышал ровно. Завтра они уйдут туда, где дыхание идёт от самого камня. Сегодня у них была последняя ночь с нормальным воздухом, нормальной едой и деревенским одеялом.

Мирия, уже почти проваливаясь в сон, поймала себя на том, что думает не о шахте, не о Хоре, не о Писцах.

О тёплых руках у себя на шее. О голосе за спиной. О том, как страшно и… странно спокойно от того, что он будет рядом, когда они полезут в чужую тьму.

И с этой мыслью, впервые за долгое время, ей показалось, что спать – всё ещё можно.

Глава XXII. Дорога до шахты

«Хуже всего идти туда,

куда уже вписали твоё имя,

но причин не пояснили»

– Дид

***

Утро в Глендоре пахло хлебом и дымом.

Из печей тянуло тёплым, кислым воздухом, под ногами шуршали опилки от вчерашней выметенной стружки. «Уставший Вепрь» выдыхал из-под двери запах каши, старого эля и ещё не выветрившихся вчерашних голосов.

– Пора, – сказал Бал.

Он подхватил мешок с припасами, проверил, как сидит ремень с фонарём и ножнами. Мирия накинула на плечи свою новую шерстяную накидку. Арей забросил за спину свёрнутую верёвку, проверил застёжки на доспехе.

Утро было ясным. Никакого дождя, никакого тумана. Город, казалось, специально делал вид, что сегодня – обычный день.

За городом их ждали.

Дид стоял у старого придорожного камня, развернув карту, которую ветер пытался унести из его рук. Рядом – двое Хранителей. Один из них, рыжеватый, присел на корточки у обочины и кидал маленькие камешки в лужу, засохшую почти до грязной ямки. Второй сидел на камне и что-то жевал.

– Опоздали, – сообщил он с видом знатока, не поднимаясь. – Солнце уже выше стены.

– Солнце сегодня и так за нас не впишется, – отозвался Трауг. – Ему наверху и так тепло.

– Вот именно, – кивнул рыжий. – А мы в дырку. Всегда мечтал.

– Это Трауг, – сказал Арей вполголоса Мирии и Балу. – Язык у него длиннее меча. Но бьёт неплохо.

– А смысл в языках, которые короткие? – вскинулся Трауг. – Эти хотя бы успевают пошутить до того, как их откусят.

– Ему весело, – прошептала Мирия Баллу.

– Ему страшно, – так же тихо отозвался тот. – У кого язык так бегает – тот давно понял, куда идёт. – Второго зовут Гард.

Общий сбор занял меньше времени, чем у костра: всё уже было куплено и проверено. Дид сверился с пометками на карте и с линиями на камне, который по привычке таскал с собой. Арей, Трауг и третий Хранитель, Гард – молчаливый, с тёмными волосами и чуть прищуренными глазами, по очереди проверяли у всех ремни, застёжки, хват фонарей.

– Если что-нибудь отвалится, – бросил Трауг, – лучше пусть это будет камень из потолка, а не твой фонарь.

– Или голова, – добавил Гард.

– Твоя может, – буркнул Трауг. – Но, мы даже так тебя по голосу найдём.

Мирия почувствовала, как дрожь поднимается из ног. Но общее, почти привычное ворчание мужчин вокруг делало её не такой безнадёжной.

– Пошли, – сказал Бал.

***

Шахта начиналась там, где поля переставали пытаться сопротивляться холмам.

Земля приподнималась валом, на боку которого зиял тёмный провал. Остатки помоста скрипели под ногами. Когда‑то здесь был вход, по которому возили руду и людей. Теперь доски напоминали кости в старой могиле.

Воздух у входа был теплее, чем снаружи.

– Внизу… не холодно, – заметила Мирия удивлённо.

– Это плохо, – сказал Дид. – Камень не должен быть тёплым сам по себе.

Он достал из-за пояса кремень, чиркнул. Один фонарь вспыхнул, второй подхватил свет. Мирия на мгновение задумалась, не зажечь ли их Силой, но отогнала мысль. Здесь хотелось поменьше вмешиваться.

– Дальше, – сказал Арей, – порядок такой. Впереди – я. За мной – Гард. Потом Бал. Потом Мирия с Дидом. Замыкает – Трауг. – Он посмотрел на рыжего. – Следи за спинами.

– Понял, Хранитель, – кивнул тот.

– И ещё, – добавил Бал. – Внизу нет «моё» и «твоё». Если кто-нибудь скажет «отходи» – отходят все. Без споров.

Внутри тишина навалилась сразу.

Шум снаружи – голоса, ветер, даже далёкий гул города – остались за спиной, как отрезанные. Оставалась только тяжёлая, гладкая темнота впереди и дрожащий круг света от фонарей.

Первый ход был широким, укреплённым старым деревом.

Балки, почерневшие от времени, всё ещё держали свод. Между ними летали редкие белёсые мошки, потревоженные светом. Запах – руды, древесины, старой сырости.

Они шли медленно.

Иногда под ногами попадались старые рельсы от вагонеток, частично утопленные в камень. Колёса давили на них годами, пока металл не вжился в породу, став чем‑то средним между жилой и шрамом. Местами рельсы исчезали, а через десяток шагов внезапно возвращались, уходя в стену под странным углом.

Где‑то сбоку зияли забои – чёрные пасти боковых штреков, заросшие плесенью, полузасыпанные землёй и обвалившейся породой. Своды там провисали, как гнилые своды рта, а редкие капли воды свисали с них жёлтыми сосульками, похожими на подсохшую слизь. Лестницы, ведущие в эти ходы, давно сгнили: от них остались только зубчатые выемки в стенах и ржавые гвозди, торчащие, как обломанные кости.

Чем глубже, тем больше привычная, «человеческая» геометрия шахты начинала ломаться.

Сначала – почти незаметно. Один проход вдруг вырастал на полголовы выше, чем должен был, так что балки нависали уже не там, где их ставили. Другой – сужался и изгибался не по линии пласта, а будто по какой‑то чужой прихоти. Там, где раньше, по всем правилам, должен был быть ровный штрек, потолок уходил в сторону волной, а пол, наоборот, вспучивался, как тесто, которое кто‑то толкал снизу.

Деревянные стойки стояли неровно. Некоторые вросли в свод до половины, словно порода медленно «затягивала» их в себя. Где‑то балка уходила под странным углом, так что казалось: если смотреть слишком долго, она начнёт шевелиться, выпрямляясь.

На стенах начали попадаться странные отпечатки.

Не следы кирки или ломика, к которым привыкает глаз любого, кто хотя бы раз бывал под землёй. Влажная порода хранила иное: широкие, словно ладонью, пятна, где камень был выглажен до подозрительной ровности, и от этих пятен вниз тянулись четыре‑пять длинных, почти когтистых полос. Не прямых, как от лезвия ножа, а чуть изогнутых, с зазубринами, как будто когти или кости, что царапали, были не совсем ровными.

Где‑то отпечатки шли слишком высоко – почти у самого свода. Чтобы коснуться там рукой, человеку пришлось бы висеть вниз головой или ползти по потолку. В одном месте Мирия заметила сразу два ряда таких полос: одна «ладонь» тянулась от пола вверх, вторая – от потолка вниз, и они почти сходились посередине, как если бы два существа, идущие навстречу, разминулись в полшага.

Камень вокруг этих мест выглядел… неправильно. Не просто влажным, а как будто размокшим, чуть податливым. Свет фонаря, скользя по ним, уходил внутрь на полпальца – не отражался, а как будто впитывался, как вода в губку. Иногда казалось, что, если провести там пальцем, под подушечками будет не шершавый камень, а что‑то тёплое и мягкое.

Мирия этого не делала. Но пальцы чесались. Не от любопытства – от подсознательного желания убедиться, что это всё ещё твёрдое.

– Здесь уже не только люди работали, – тихо сказал Дид. – Или… вообще не люди.

Голос в узком проходе прозвучал особенно глухо. Он не отразился эхом – просто сел на стены, как новый слой пыли.

Воздух в таких местах становился гуще.

Шаг – и вдруг ощущаешь, что дышишь тяжелее, чем на предыдущем отрезке. Будто в грудь невидимая рука сжимает лёгкие. Звуки менялись: эхо от шагов и лязг металла возвращались с небольшой задержкой, будто тоннель сначала «подумал», стоит ли отдавать тебе твой же звук, и только потом решил вернуть.

Иногда из‑под ног ехидно откликалось – камень под тонким слоем грязи отдавал едва заметной дрожью, не связанной ни с их шагами, ни с их дыханием. Где‑то глубоко, в толще породы, шло своё движение – медленное, вязкое, как перекатывание огромного тела во сне.

– Шахта… жива, – пробормотал Трауг, сам не заметив, что сказал это вслух.

– Шахта – нет, – отозвался Бал. – То, что под ней, – да.

От этого замечания легче не стало.

***

Ночью они остановились в одном из старых отсеков.

Небольшая ниша в стене, где когда‑то, судя по следам костров и остаткам бочек, отдыхали шахтёры. Теперь там было только немного сухого места, где можно было сесть, не погрузив ноги в мерзкую жижу.

Разожгли костёр.

Света было достаточно и от фонарей, да и тепло было внутри, но огонь – это ещё и, хотя бы, видимость безопасности, а этого стало не хватать. Мир внутри выглядел совсем чуждо, даже для повидавших многое Бала и Хранителей. Что уж говорить о Мирии, которая даже мысли собрать не могла вместе и лишь испуганно озиралась на каждый шорох. Огонь, несмотря на отсутствие ветра, тоже не сразу решил появиться. Не только люди здесь себя чувствовали неуютно.

– Эх, – вздохнул Гард, присаживаясь и упирая спину в камень. – Вот раньше, говорят, в таких местах пели. Возвращались наверх, воняли рудой, пивом, ругались и всё равно пели. А мы – вниз, воняем страхом и хлебом, и петь некому.

– Попробуешь, – заметил Трауг, – я тебе рот сам заткну. Не хочу чтобы кто-нибудь начал тебе подпевать из тоннеля.

– А я думал, ты не любишь просто тишину, – ухмыльнулся Гард.

Мирия слушала их, прижимая накидку к плечам. От этих подколок становилось чуть теплее. Люди оставались людьми даже здесь, и это было важно.

– Ты давно в Ордене? – спросила она у Гарда.

– Достаточно, чтобы считать, – ответил он. – Дважды вниз – раз наверх. – Подмигнул. – Шучу. Нас на такие глубины не каждый день пускают. Обычно мы режем всё, что лезет наверх. Сегодня – идём к тому, что само не выползает. Самое… умное. Или самое тупое решение.

– Не наша забота оценивать, – вставил Арей. – Других вариантов я не видел.

Дальше было хуже.

Своды начали рушиться там, где дерево больше не выдерживало. Обрушенные штреки приходилось обходить по узким перешейкам. Лестницы исчезли окончательно. В одном месте приходилось перебираться по наклонённой балке, под которой чернела неизвестная глубина.

Запах руды почти исчез. На его место пришёл другой – сырой, неродной. Как если бы под обычной шахтой открывали вторую, чужую.

– Осторожно, – сказал Дид, когда увидел впереди странное разветвление. – Здесь… – он провёл ладонью по камню, – порода меняется. Как будто кто‑то под её кожей проводит свою линию.

– Слова ближе к делу, – отрезал Бал. – Где ноги ставить – там нормально?

– Пока да, – кивнул Дид.

Первый удар пришёл сверху.

Сначала – не звук. Тень.

Кусок темноты оторвался от свода почти бесшумно. Там, где до этого лишь блестела влага, как роса на камне, потолок вдруг стал толще, скомкался – и рухнул вниз, как если бы кто-то резко стряхнул с себя чёрное покрывало.

Тварь ударила, как капля, падающая с высоты, но с весом валуна.

Гард шёл последним и даже не успел вскрикнуть.

Первый удар пришёл сверху.

Сначала – не звук. Тень.

Кусок темноты оторвался от свода почти бесшумно. Там, где до этого лишь блестела влага, как роса на камне, потолок вдруг стал толще, скомкался – и рухнул вниз, как если бы кто-то резко стряхнул с себя чёрное покрывало.

Тварь ударила, как капля, падающая с высоты, но с весом валуна.

Гард шёл последним.

Он только успел вскинуть голову – и мир над воротом его плаща заполнило чёрное.

Тёмный, колючий обод сомкнулся на его шее. Круг зубов впился в горло сразу, без промаха. Не один клык – десятки мелких, ровных, как лезвия ножей, зубчиков вошли под кожу, сломали кольца кольчуги, прорезали мышцы.

Хрип сорвался из него коротко – и тут же захлебнулся.

Тело дёрнулось, выгнулось странной, неестественной дугой, как если бы невидимая рука резко дёрнула за нитки марионетку. Глаза успели расшириться – и тут же потухли, застекленев. В следующее мгновение всё внутри оборвалось. Кровь ударила тёмной струёй, обдала камень, их сапоги, нижний край щита Гарда – и почти сразу начала исчезать в пыли, оставляя за собой только тёмное пятно.

– ТРАУГ! – рявкнул Гард, но это уже ничего не меняло.

Мирия увидела тварь целиком в тот миг, когда она уже оторвалась от мёртвого Хранителя.

Она приземлилась на многочисленные лапы.

Не четыре – гораздо больше. Вдоль плоского, вытянутого тела шли ряды тонких, суставчатых конечностей, похожих на чёрные проволоки, только обросшие клочками плоти и шерсти. Они расползались веером, одновременно хватаясь за камень: часть – за стены, часть – за пол, одна пара – за старую, подгнившую шпалу. На каждом «суставе» торчали кривые шипы, как маленькие смертоносные серпы.

Спина твари была покрыта чем‑то вроде панциря: пластины металла, явно когда‑то бывшие частью какого-то механизма, вросли в мясо, заржавели, местами вспучились. Между пластинами лоснилась живая ткань – сероватая, как плесень на хлебе, с редкими, торчащими клочьями волос.

Голова? Её не было в привычном месте.

В передней трети тела зиял круглый рот – слишком правильный круг для живого существа. Внутри рядами сидели мелкие, ровные, как шестерёнки, зубчики – металлические, костяные, не понять. Они щёлкали, как если бы внутри работали сразу несколько зубчатых колёс. С краёв этого круга в стороны торчали четыре толстых отростка, напоминающих паучьи хелицеры, только усиленные старыми, заклёпанными пластинами.

Сверху, там, где у обычного существа были бы глаза, не было ничего, кроме гладкой пластины металла с трещинами. Но тварь «видела» их – чувствовала тепло, движения, сердцебиение.

Она рванулась вперёд.

– ЩИТ! – коротко бросил Бал.

Дид среагировал первым не из храбрости, а благодаря инстинкту, приобретённому за долгие годы его странствий – бьют? Спрячься и притворись мёртвым, авось и пронесёт. Он не пытался отскочить назад – там были люди. Он рухнул вниз, как мешок, в сторону, под гнилую балку, прижимая к себе сумку, словно та была ребёнком. Локти ободрало о камень, пыль хрустнула на зубах, но над ним пронеслось уже нечто иное. Но на кону стояло слишком много – его собственная жизнь. Та лёгкость, с которой тварь прикончила бывалого воина не давала повода для сомнений – теперь всё будет серьёзно.

Мирия остолбенела.

Ноги вросли в доски, пальцы вцепились в фонарь. Пламя дрогнуло, отразилось в металле панциря. Горло сжалось так, что ни крика, ни слова не вышло. В висках ударило сразу два сердца – её и то самое, из глубины мира.

Рывок.

Бал ухватил её за плечо и, не разбираясь, куда именно, дёрнул. Не аккуратно – резко, как вытаскивают из-под падающей балки. Её сорвало с места, ноги сами не успели перестроиться, и она буквально влетела ему за спину, ударившись грудью о его лопатку. Фонарь чуть не выскользнул, но он второй рукой перехватил её запястье, помог удержать свет, а сам шагнул вперёд выставив перед собой меч.

В тот же миг Гард и Арей уже двигались.

Не было времени командовать. Мышечная память и тренировки делали своё. Они рванули вперёд по узкому штреку – против хода отряда – к тому месту, где тварь уже впивалась в тело их погибшего товарища.

Щиты взлетели, как две серые стены.

Гард встал чуть левее, Арей – правее, перекрывая собой весь проход. У обоих щиты пошли вперёд – не для того, чтобы прикрыть себя, а чтобы ударить.

Тварь уже оторвалась от Трауга и, опираясь на передние лапы, готовилась к следующему броску. Щиты врезались ей в панцирь – глухой удар, звон металла по металлу, треск чего-то влажного. Её лапы подломились, часть шипов сорвалась со стены.

– ДАВИ! – рявкнул Арей, наваливаясь всем весом.

Гард подхватил. Они проталкивали монстра назад, вдавливая его в более низкий участок свода. Лапы царапали щиты, шипы стучали по кромкам. Зубчатый круг рта с хриплым скрежетом скользнул по бронзе, оставляя стальные стружки.

Тварь завизжала – визгом, который не помещался в человеческие уши, – и дёрнула задней частью тела.

Сзади, там, где туловище адской многоножки сужалось, из-под панциря выметнулся длинный, как кнут, отросток, утыканный мелкими крючками. Он хлестнул по полу, по ногам. Дерево под сапогами взорвалось щепками. Одна щепка вошла в голень Гарда, но он даже не посмотрел вниз.

– НОГИ! – успел крикнуть Дид, лежа на полу, – и сам же подтянул ноги к животу, пропуская удар над собой.

Бал уже был в зазоре между щитами.

Он видел только кусок тела – панцирь, мясо между пластинами, толстый, напряжённый «шейный» вал. Всё остальное – тьма, щиты, вспышки света от фонаря в руке Мирии у него за спиной.

– Держи, – прохрипел он Арею.

– ДЕРЖУ! – отозвался тот, даже не видя его.

Бал шагнул, сокращая расстояние до метра.

Меч лёг ниже пояса твари – под сферу рта, в основание. Он рубанул не сверху, а сбоку, по диагонали, чтобы не дать клинку соскользнуть по металлу.

Сталь вошла.

Сначала – в мягкое, вязкое. Потом упёрлась во что-то твёрдое – как кость, но ровнее, как шестерня. Он вложил в удар вторую руку, продавил. Металл поддался с визгом, как лопнувшая ржавчина. Из раны вырвался сгусток чёрной, почти масляной крови. Она не брызнула – вылезла, тяжёлой, тягучей порцией, обмазав клинок и руку до локтя.

Тварь захрипела ртом.

Зубчатый круг закрутился, как разбуженный механизм. Хелицеры щёлкали вхолостую, пытаясь поймать что угодно. Одна кромка мазнула по верхнему краю щита Арея, срезав с него стружку. Искорки вылетели, поглотившись тьмой.

Задний отросток ударил снова.

На этот раз он хлестнул по щиколоткам. Бал подпрыгнул, запоздало – крючья полоснули по кожаному голенищу. Мирия, стоявшая за его спиной, поскользнулась на крови и чуть не упала, но удержалась схватившись за полы плаща Бала.

Лапы твари яростно шевелились.

Часть упёрлась в стену, когти выдирали из породы каменные щепы. Одна лапа, тонкая, но длинная, перекинулась через щит Гарда, пытаясь ухватиться за его плечо. Он рванулся назад, но шип успел зацепиться за кромку наплечника.

Гард не целясь, рубанул по этой лапе в корне. Клинок вошёл, как в плотный канат. Лапа отлетела, ударилась о стену, оставив на ней мазок тёмной слизи.

Мирия дышала часто, как после бега.

Свет внутри всё равно рвался к рукам. Он бился под кожей, просил выхода. Но она, впервые в жизни, осознанно его не выпускала.

«Если я сейчас дам волю, здесь не останется ни твари, ни щитов, ни нас,» – думала она, чувствуя, как по спине катится пот, смешиваясь с сыростью шахты.

– ЕЩЁ! – выкрикнул Бал.

Он провернул клинок в ране, как лом в трещине. Под сталью треснуло что‑то важное: основной стягивающий жгут. Твари трудно было уже держать себя как единое целое.