Песнь Мирра. Темница Хора

– У наёмника, который ест холодную кашу, мало шансов на длинную жизнь, – заметил Бал. – Так что ты, по сути, сейчас нам жизнь продлеваешь.

– Я тебе её продлил, когда в первый раз пустил ночевать, – отрезал Хорт. – С тех пор пользуешься моей добротой.

Каша была горячая. Плотная, с салом, с маленькими мягкими комочками. Мирия ела и думала, что её сейчас кормит не Обитель, не мать, не сама Судьба, а толстый, вечно недовольный мужик, который считает всё это не служением, а торговлей.

И почему‑то это тоже казалось правильно.

– Мы ищем, – сказала она Хорту, когда каша ушла вниз, – тех, кто знает старые руны. Знаки в камне. Не только в храмах, но и под землёй. Ты не знаешь, где таких искать?

Он почесал щёку тряпкой.

– Я знаю много тех, кто делает вид, что знает всё, – сказал он. – Таких у нас целый дом. Коммуна. Дом Общего Ведения. Там собираются все, кому жить в собственном углу скучно. Читают, пишут, спорят. Иногда даже слушают, что им говорят люди, видевшие что‑то своими глазами.

– То есть ты нас к ним не посылаешь, – уточнил Бал. – Но и не отговариваешь?

– Я вас никуда не посылаю, – отмахнулся Хорт. – Вы сами уже нашли, куда лезть. Но если уж лезете, – там могут знать имя того, кто по рунам в камнях с ума сходит. У меня тут, – он развёл руками, оглядывая свой зал, – руны простые: те, что на монетах.

Фраза про «монеты» почему‑то успокоила больше любой Песни: мир здесь измерялся не только душами, но и медяками.

***

Коммуна оказалась недалеко от рынка, но будто в другом слое города.

Дом, к которому они пришли, был старый, но крепкий. Каменные стены, узкие окна, в которых виднелись стопки свитков. Над дверью – вывеска с выцветшей надписью: «Дом Общего Ведения».

– Общего, – пробормотала Мирия. – Как будто знание может быть общим.

– Они так себе льстят, – заметил Бал. – Зато под такими вывесками часто находится то, чего не найдёшь больше нигде.

Внутри пахло пылью, старой кожей переплётов и чуть‑чуть – мышами.

В длинной комнате вдоль стен тянулись полки со свитками. Между ними – столы. За одним сидел переписчик: сухой, с тонкими пальцами, все в чернилах. Он не сразу поднял голову.

– Приём прошений утром, – сказал он автоматически. – Сейчас у нас время Молчания…

– Мы не прошение, – перебил Бал. – Мы интерес.

Переписчик всё-таки посмотрел на него.

– Интерес – хорошо, – сухо заметил он. – Но будет ли это нам интересно?

– Нам нужен тот, кого интересуют руны, – сказал Бал, – тот, кто рыщет по старым камням и при этом ещё жив. Особенно по тем, что ведут под землю.

Слово «под землёй» отозвалось в комнате чуть иначе, чем всё остальное. Как если бы по коже дома прошёлся сквозняк.

– Под землёй, – повторил переписчик. – Таких вопросов у нас давно не было. Обычно к нам приходят за рецептами зелий, брачными договорами и тем, как правильно писать «прошение о помиловании».

Он скользнул взглядом по Мирии.

В её лице было слишком много непривычного для обычной просительницы: глаза, в которых как будто отражался другой свет; осанка, в которой ещё жила Обитель, и усталость, в которой уже жила дорога.

– Вы… откуда? – спросил он, уже зная, что ответ ему не понравится.

– Из Обители, – честно сказала она. – И чуть‑чуть снизу.

Он шумно выдохнул.

– Тогда вам рано или поздно придётся говорить не с нами, а с теми, кто гораздо выше, – сказал он. – Но пока вы тут, – он поморщился, – …есть один человек, который, к несчастью, интересуется теми же вещами.

– Несчастью – для кого? – уточнил Бал.

– Для себя, – мрачно ответил переписчик. – Он слишком много времени проводит не с живыми, а с камнем. Живёт при старом храме на Пепельном холме. Дид. Если у кого и спросить о «неправильных» ходах вниз – то у него.

– Ты нам его советуешь? – спросила Мирия.

– Я вам его называю, – ответил тот. – А совет у меня один: если он начнёт вам рассказывать больше, чем вы хотите услышать, вспомните, что вы просили только дорогу, а не судьбу.

Они вышли из Коммуны уже с именем и направлением. Мирр показал им следующий узел не за кружку, а за честное: «мы были внизу и вернулись с вопросами».

***

Рынок встретил их второй волной.

К полудню он стал ещё гуще. Люди спорили громче, дети бегали быстрее, запахи бились сильнее. Мирия чувствовала, как город завораживает и утомляет одновременно.

– Смотри под ноги, – напомнил Бал. – И по сторонам. Здесь легко лишиться кошеля, сапог и веры в человечество за один раз.

Она смотрела.

У лавки с фруктами видела фрукты, которых не было ни в Обители, ни в Роще: оранжевые, шершавые, с запахом солнца и чего‑то медового. У лавки с железом – кинжалы с клеймом в виде горы. У палатки с тканями – рисунки, напоминающие руны, но так ими и не ставшие.

– Ты любишь такие места? – спросила она.

– Я люблю, когда мир не притворяется, – ответил он. – На рынке никто не говорит, что всё «по божественной воле». Здесь все честно: я тебе – масло, ты мне – медяк. Или по морде.

Она усмехнулась.

У одного ряда двое действительно были на полпути к драке: один – в куртке, другой – в серой накидке с знаком круга. Слова «Церковь Круга», «Мечи», мелькнули в их споре, как искры из‑под подкованных копыт.

– Церковь Круга размякла, – кипятился один. – Только поют, а мы сами с Лесом воюем!

– А Мечи, значит, лучше? – огрызался второй. – Приедут, костёр устроят, потом разбирайся, кого они там жгли – колдунью или твою тётку, которая просто лечит насморк травами.

– Зато после их костров тихо! – упрямился первый.

Бал потянул Мирию дальше.

– Кто такие Мечи, я уже спрашивала, – напомнила она.

– Те, кто решили, что одной веры мало, – ответил он. – Нужен ещё меч. И лучше, если он будет в их руках. Официально – «меч Церкви Круга». По факту – режут всё, чего сами не понимают или боятся.

– И Церковь им позволяет? – спросила она.

– Церковь любит чужие мечи, пока они на нужных людей указывают, – усмехнулся он. – Не позволят – и мечи укажут на саму Церковь.

Слова звучали настораживающе.

Но, пока она просто отметила: в этом городе есть места, где продают специи и ткани, и есть те, где меняют Правду на огонь.

Они шли, пока шум не начал подниматься не только с рынка, но и сверху – как гул с одной точки.

Бал приподнял подбородок, принюхался.

– Чуешь? – спросил он.

Мирия остановилась. В воздухе, помимо привычных запахов города, появился ещё один – плотный, смоляной, терпкий. Запах костра, который разжигают не ради тепла.

– Огонь, – сказала она. – Большой.

– Пойдём… – начал он, но она уже сама свернула на виднеющуюся впереди свободную полосу камня.

Площадь открылась, как рана.

Они вынырнули из тесных рядов лавок – и сразу наткнулись на каменную воронку, в центре которой горел огонь.

Народ стоял плотным полукругом. Не толкался, не шумел, как на рынке, – смотрел. Кто‑то с краю пританцовывал от холода, кто‑то прижимал к себе ребёнка, кто‑то прикрывал нос рукавом от дыма, но глаз не отводил.

В центре, на помосте из грубо сколоченных досок, торчал столб. К нему была привязана женщина.

Не сразу понятного возраста. Лицо чёрное от копоти, полосами – пот и, может быть, слёзы, не разглядеть. Волосы свалялись, свисали клочьями. Руки – подняты, запястья перетянуты верёвкой так туго, что пальцы побелели. Платье – когда‑то, наверное, праздничное, с вышитым подолом, – теперь висело лохмотьями.

Под ногами у неё тлел костёр.

Пока ещё не высокий. Огонь ползал по поленьям, хватаясь за щепу, за сушёный мусор, припасённый кем‑то заранее. Тёплый дым, пропитанный смолой, жиром и уже начинающей подгорать тканью, ударял в лицо.

Перед столбом стояли те, чьё присутствие делало огонь не «случайностью», а «обрядом».

В чёрных доспехах и белых плащах.

Плащи были не идеально белыми – по краям виднелись следы дорог, пятна серой грязи, подпалины. Но знак на груди был вышит чётко: меч, перечёркивающий круг.

Орден Меча.

Один стоял ближе к столбу. Шлем он снял, держал на предплечье прижатым к доспеху. Лицо – резкое, сухое; скулы выступают, губы едва заметно двигаются, когда он произносит слова. В голосе – ни капли сомнения.

– …за то, что, презрев законы Церкви Круга, обещала исцелять не через Песнь, а через собственную волю; за то, что отвратила людей от храмов, клялась в верности Лесу и Тьме; за то, что называла Меч – не нужным, а божественную волю – ошибочной, – он поднял меч, чтобы все видели, – во имя Троих, во имя Круга и Меча… да будет очищена.

Сбоку, чуть позади, стоял служка Церкви.

На нём – простая серая накидка, ремешок на поясе, на груди – деревянный круг. Он бормотал что‑то, глядя себе под ноги. Руки его мелко дрожали – от холода или от чего‑то ещё. Было очевидно: он здесь – чтобы «освятить» уже принятое другими решение.

Пламя поднялось повыше. Лизнуло подол. Ткань вспыхнула, как сухая трава.

Женщина дёрнулась.

Глухо, потому что кляп во рту не давал развиться крику. Слёзы, если и были, сразу высохли. Глаза её метались – по лицам, по небу, по тем, в плащах. Ни один не дрогнул.

Мирии на миг показалось, что она видит не эту незнакомую женщину.

Себя.

У сарая. В деревне. Руки связаны. Лица вокруг: злые, напуганные. Огонь – рядом. Слово «ведьма» – у всех на языке.

И собственный Свет, не спрашивая, вырывающийся вперёд.

«Это я», – вздрогнула мысль. – «Это могла быть я. Её место. Мой костёр.»

Пальцы её сжались на рукояти костыля так сильно, что дерево заскрипело.

Внутри, где обычно жила ровная, тугая нить её Силы, что‑то дернуло. Как если бы её толкнули изнутри.

Сначала – лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Почти приятное, как от тёплой воды. Потом – тепло, быстро поднимающееся по ладоням к запястьям, выше, к плечам, к груди.

Воздух вокруг неё стал гуще.

Люди, стоявшие ближе, невольно поёжились. У кого‑то на руках поднялись волоски, кто‑то оглянулся, глупо ища глазами облако, из которого должна ударить молния.

– Мирия, – сказал Бал тихо, вполголоса. – Не здесь.

Она не ответила.

Глаза её были прикованы к женщине у столба. Вонь горящих волос и ткани била в нос. Слова мечевого – «во имя Круга и Меча» – звучали, как издевательство над всем, что она когда‑то пела о Троих.

«Во имя кого они очищают?

Во имя того же, кто держит хляби Темницы?»

Всё, что она пережила в Глухой Роще и сторожке, поднялось разом. Игнат на печи. Крики. Запах висящего в воздухе жира. Камень, пропитанный Скверной. Деревенские глаза вокруг, кричащие «ведьма».

Тогда она сделала. Сейчас – не могла.

«Если я не сделаю ничего, – прошептал внутренний голос, – чем я лучше их? Просто другой концом того же меча».

Свет внутри рванул.

Бал увидел, как в её глазах потемнели зрачки, а потом, наоборот, почти исчезли, оставив белёсый блеск. Вены на руках начали светиться, словно под кожей растекалось расплавленное серебро.

Он уже знал эти признаки.

Плечи у неё чуть приподнялись, вдох стал резче. Костыль перестал казаться ей опорой – она неосознанно начала отпускать рукоять, как если бы силы в ногах внезапно стало достаточно.

Кожа на ладонях стала словно тоньше, светлее. Не ярко – но он видел, как по венам ползёт тот самый свет, что в сторожке разрывал мужчин, как мешки.

– Не сейчас, – повторил он. – Не здесь, Мирия, дочь Мары.

Она и правда не слышала.

Слова мечевого потонули. Крики толпы – тоже. Остались: жар, дым, треск горящей верёвки, тяжёлое дыхание женщины, которая уже не могла даже полноценно закричать.

Всё внутри Мирии сжалось в одну мысль: остановить.

Не «отомстить», не «наказать», не «сжечь мечевых». Просто – остановить огонь.

Но Свет, за который она тянулась, редко делал «только это».

Бал понял, что ещё одно слово – и всё.

Он шагнул ближе, встал вплотную, так, чтобы со стороны казалось, будто просто придерживает шаткую спутницу.

– Прости, – сказал он тихо, почти ей в ухо.

Она едва успела повернуть к нему голову, увидеть только край его лица, тень ресниц. Удар ощутила уже потом.

Ребро ладони, чётко, отточенно, в точку под ухом, туда, где голова соединяется с шеей.

Мир вспыхнул – но уже не её Светом, а ослепительной, пустой белизной. Потом сжался в тонкую линию и погас.

Ноги подкосились. Костыль выпал из пальцев.

Бал подхватил её так, как подхватывают того, кто споткнулся в толпе: под мышки, прижать к себе, дать иллюзию опоры.

– Дурёха, – громко сказал он уже для окружающих. – Дымом надышалась. Храмовые девицы не умеют стоять рядом с кострами. Воды ей!

Кто‑то нервно хмыкнул. Кто‑то отшатнулся, чтобы не попасть под её ноги. Кто‑то, наоборот, сочувственно покачал головой: «не так уж мы от богачей отличаемся».

К ним протиснулась женщина с ведром. Бал макнул в воду тряпицу, провёл ею по лицу Мирии, для усиления эффекта.

– Она что, из Обители? – прошептал кто‑то.

– Из‑под, – отозвался другой. – А там свои порядки. Не привыкли к нашему дыму.

Мечевые даже не обернулись.

Им было достаточно своего дыма.

***

Он вывел её с площади быстрым, уверенным шагом.

Мирия висела, полубессознательная, головой к его плечу. Нога иногда цеплялась за камень, но он подхватывал, не давая упасть. Плащ её волочился по грязи, собирая на себя пыль и пепел.

Они свернули в первый же переулок, где дома стояли так близко, что почти касались крышами. Здесь пахло холодной мочой, вчерашней кашей, линялой шерстью, но не гарью.

Он усадил её на перевёрнутую бочку, прислонив к стене. Глаза у неё были полуоткрыты, мутные. На шее уже поднимался лёгкий синеватый след от удара.

– Живая, – констатировал он, чуть приподнимая ей веки. – И хорошо.

Она моргнула.

– Ты… – язык заплетался, – …ударил меня.

– Иначе ты ударила бы всех, кто был на площади, – спокойно ответил он. – Включая нас.

С площади донёсся ещё один всплеск крика. Потом – гул. Кто‑то ругнулся, кто‑то вздохнул, кто‑то зааплодировал – коротко, неловко.

Пахнуло дымом сильнее – ветерок донёс.

Мирия вздрогнула всем телом.

– Я… могла… – голос сорвался, – …потушить.

– А могла всех там запалить, как сухую траву, – отрезал Бал. – Ты не умеешь пока тушить. Ты умеешь жечь. Прими это как факт.

Она зажмурилась. Слёзы всё равно проступили сквозь веки.

– Я такая же, как они, – прохрипела она. – Ведьма. Для них.

– Для них – да, – согласился он. – Для Мечей любой, кто светится не по их приказу, – ведьма. И это не изменится, захочешь ты или нет.

Он сел рядом, на край той же бочки, немного повернувшись к ней.

– Разница только в том, – продолжил он, – что ты это понимаешь. А они – нет. Ты боишься, что начнёшь их костры разжигать, а они уже давно решили, что их костры – единственно верная Песнь.

Она обняла себя руками, стараясь не дрожать.

– В Обители, – тихо сказала, – говорили: «Трое судят мягко». В деревне – «Богам виднее». А тут… – она качнула головой в сторону площади, – …здесь судят те, у кого меч в руке и плащ почище.

– Везде люди, – заметил Бал. – Боги только иногда смотрят, как мы пользуемся их именами. – Он фыркнул. – И иногда, – бросил косой взгляд на неё, – отправляют кого‑нибудь, чтобы тот не дал мечу резать всё подряд.

– А если этот «кто‑нибудь» сам режет не то? – спросила она.

– Тогда, – пожал он плечами, – будет ещё один костёр. Только не на площади, а глубоко внизу. – Пауза. – Но у тебя хотя бы есть шанс выбирать, кого именно ты режешь. У мечевых этот выбор давно забрали их собственные Уставы.

Она всхлипнула. Не от его слов – от того, что дым из площади всё ещё стоял в горле.

Вечером таверна гудела громче, чем утром.

Пришли те, кто весь день простоял у прилавков, те, кто на рынке проигрался, те, кто выиграл. Кто‑то уже обсуждал казнь, кто‑то делал вид, что это обычное дело.

– Говорят, её видели с кошками, – шептала одна баба другой. – Ночью. Как она с ними разговаривает.

– Говорят, она мужа лечила от хвори, а потом сама его добила, – отвечала вторая. – Люди просто так говорить не будут.

Хорт, протирая грязной тряпкой кружку, ворчал:

– Раньше у нас ведьмы по расписанию были. Раз в год, по приказу Церкви, чтобы народ не расслаблялся. Потом Мечи пришли – теперь каждый месяц найдут кого‑нибудь. И каждый раз клянутся, что теперь‑то всё будет чисто.

Увидев, как Мирия садится за свой стол, он лишь крякнул.

– Видела? – спросил он.

Она кивнула.

– Первый костёр всегда хуже всего, – сказал он. – Потом люди привыкают. Не привыкай.

В этих трёх словах было больше человечности, чем во всей речи мечевого на площади.

***

Ночью она плохо спала.

Не от боли в шее – та была терпимой. От образов.

Каждый раз, как закрывала глаза, видела два огня.

Деревенский сарай, где она жгла Скверну из Игната. И городской помост, где Мечевые жгли женщину во имя Круга и Меча. В одном она была рукой, в другом – немым свидетелем. В обоих – огонь ел чужую плоть.

Она пыталась мысленно вернуть себя на площадь. Представляла, как не даёт Балу себя ударить. Как выпускает свет. Как огонь гаснет, как лопаются верёвки, как женщина падает, кашляя, на камни. Как люди молчат, не зная, радоваться им или бояться. Как Мечевые разворачиваются к ней.

И всё равно каждый раз картина уплывала в другое: кости, кровь, крик, паника. Свет, который не умеет выбирать, кого именно он жжёт.

В какой‑то момент, уже почти засыпая, она поймала себя на мысли:

«Если я хочу когда‑нибудь встать между костром и теми, кого жгут, мне сначала нужно научиться не убивать всех вокруг.

А этому не учат ни в Обители, ни в деревне».

Где‑то в глубине, под камнем города, Темница глухо ответила. В её гуле было: «режь», в её Песни – «правь».

Она разжала пальцы, отпуская амулет.

– Не я, – прошептала в темноту. – Не твоим способом.

Ответа не было. Только стук городского сердца: шаги, голоса, редкий звон стали.

Завтра будет Пепельный холм, старый храм и Дид, который знает про камни больше, чем про людей. Завтра будет шанс спросить, как вообще мир дошёл до того, что под ним выращивают личинок, а наверху жгут травниц.

Сегодня ей хватило одного – увидеть, что в этом мире костры разжигают не только Скверна и не только люди, но и чужая Песнь, взятая на один, узкий лад: Меч.

Она повернулась на жёсткой постели, подтянула одеяло к плечам. За стеной кто‑то храпел. Город шептал свои истории. Мирия вдруг ощутила, что, несмотря ни на что, здесь, в этой тесной, прокуренной комнатушке, она чувствует себя… живой.

И немного – девушкой.

Не богиней. Не чудовищем. Не Мостом. Просто человеком, у которого болит шея, который боится костров и который всё равно собирается лезть туда, откуда костры растут.

С этим ощущением ей удалось уснуть.

Ночью ей всё равно снился огонь. Не тот, что жёг Скверну, и не тот, что пожрал лицо Войта. Просто огонь. Обычный. И от этого было ещё больнее.

Глава XVIII. Храм на Пепельном холме

«Есть люди, которые всю жизнь разговаривают с камнем.

Но интересное начинается,

когда камень им начинает отвечать».

– Дид

Утро в городе было менее шумным, чем вчерашний день, но всё равно слишком громким для того, кто привык просыпаться от тишины Обители или от стука ведра о колодец в Глухой Роще.

Свет, просочившийся в комнату через окно, был мягким – над Глендором стояло редкое для этих мест чистое небо, и утро казалось тёплым и спокойным. Здесь, наверху, мир жил как обычно: кто‑то стучал ведром у колодца, кто‑то ругался на рынке, кто‑то лениво открывал ставни. Мирр делал вид, что не знает ни о Темнице под собой, ни о трещинах в Куполе. Солнце тоже играло в эту игру – светило ровно, как будто ничего страшного нигде не происходило.

Мирия проснулась не от звуков, а от того, что тело наконец решило, что спать больше нельзя.

Шея отзывалась тупой болью – на месте вчерашнего удара. Она коснулась его пальцами, поморщилась. Костыль стоял у стены. Но сегодня он ей уже точно не понадобится – нога или совсем успокоилась, или её жалобы затонули в других ощущениях.

Комната ещё хранила ночной запах: сухой дым от таверны снизу, тёплая шерсть одеял, лёгкий, чужой – железа и кожи, – от Бала.

Он стоял у окна.

Спиной к ней, плечи расслаблены, но по тому, как держал голову, было видно: не спит уже давно. На нём была тёмная, затёртая рубаха, чуть стянутая ремнём. Волосы спадали на шею; одна прядь выбилась и легла на ключицу.

Она села, потянулась. Одеяло сползло к коленям, по коже побежали мурашки от прохладного воздуха.

Треск доски под ней заставил Бала обернуться.

Взгляд сначала просто отметил: проснулась. Потом задержался – на чуть взъерошенных волосах, на тонкой шее, которую она всё ещё держала рукой, на одеяле, сдвинувшемся к коленям. На миг в его глазах появилась та самая, лишняя, человеческая оценка – как на женщину, – и тут же, почти виновато, ушла в сторону.

– Жива, – сказал он, будто констатацию. – Уже лучше.

Она кивнула, убирая руку от шеи.

– Больно? – спросил он, на этот раз без шутки.

– Терпимо, – она чуть усмехнулась, – я рада, что есть чему болеть.

Он подступил на шаг, словно хотел ещё что‑то сказать. Пальцы на секунду шевельнулись – как будто сам не знал, то ли поправить выбившуюся прядь у неё на виске, то ли отойти. В итоге он только коротко кивнул:

– Если будет хуже, скажешь. – И уже более привычным тоном добавил: – Внизу каша. Пока Хорт не передумал делиться, лучше спуститься.

Он первым вышел в коридор, чуть задев косяк плечом – не из‑за тесноты, а потому что отвёл глаза чуть позже, чем следовало бы.

Она проводила его взглядом.

Спина – широкая, сильная. Рубаха натягивается на плечах, когда он берётся за ручку двери. Мирии вдруг стало жарче, хотя воздух в комнате был прохладным. В груди что‑то коротко дрогнуло – непривычное, не похожее ни на страх, ни на Силу.

Он смотрел на меня… не так, как смотрят в Обители, – мелькнуло. И тут же вторым слоем: и это опаснее любого варга.

Щёки предательски согрелись. Она откашлялась, как будто могла вышибить из себя этот жар, и начала одеваться быстрее, чем требовалось.

Внизу пахло иначе.

Хорт уже разливал кашу из большого котла – с виду та же самая, что вчера, но запах каждый день чуть менялся: сегодня в нём было больше жареного лука и чего‑то пряного.

– Город жив, – буркнул хозяин, кивая на дверь. – Никого ночью не зарезали, не сожгли. Для Глендора это почти праздник.

– Посмотрим, что будет к вечеру, – отозвался Бал.

Каша зашла легко, будто вчерашнего вечера и не было вовсе. Тело брало своё, голова ещё пыталась сделать вид, что ей это не нужно.

– Сегодня – Пепельный холм, – сказал Бал, когда они доели. – Старый храм и тот чудак, которого Коммуна нам сдала.

– Дид, – вспомнила Мирия. – Тот, который… – она поискала формулировку, – …“портит себе глаза об камень”?

– Да, – кивнул он. – Тот, из коммуны сказал, что он может что-то знать об этом – доверимся, выбора то у нас всё равно нет.

– Ты его не знаешь? – спросила она.

Бал пожал плечами.

– Может и слышал что-то, – ответил. – Но сильно сомневаюсь. Такие, как он, редко привлекают моё внимание.

***

Пепельный холм оправдывал своё имя.

Земля здесь была темнее, чем вокруг, трава – редкой и жёлтой, будто кто‑то выжигал место не один раз. Ветер поднимал с камней тонкую пыль, в которой ещё долго мерещился запах старых костров.

Наверху холма чернели остатки храма.

Когда‑то он, возможно, был похож на Обитель – высокие стены, резные карнизы, витражи. Сейчас от прежнего величия остались только закопчённый фасад, пара уцелевших колонн и обломки камня, лежащие вокруг, как выбитые зубы.

– Красиво… по‑своему, – тихо сказала Мирия.

Бал фыркнул.

– Меня несколько иные вещи привлекают, но что-то в этом есть, – отозвался он. – Пошли. Нам нужен не холм, а тот, кто в нём копается.

У самого входа в храм не было ни стражи, ни пилигримов. Только две недогоревшие свечи в глиняных блюдцах, оставившие потёки на закопчённом камне.

– Ты уверен, что он… нормальный? – спросила Мирия у Бала, поднимаясь по ступеням.

– Никто, кто добровольно живёт на Пепельном холме, не может быть до конца нормальным, – ответил Бал. – Но в отличие от большинства, этот хотя бы никого не сжигает… скорее всего.

Внутри пахло пылью, старой известью и ещё чем‑то – лёгкой сыростью камня, который слишком долго молчал.

Высокие арки, между ними – грубо сколоченные полки, до отказа заставленные свитками. На полу – каменные плиты, местами с выбитыми знаками. Свет пробивался через дыры в крыше – пятнами, выхватывая отдельные участки пространства.

Посреди всего этого хаоса, согнувшись над вертикальной плитой, стоял человек.