Песнь Мирра. Темница Хора

– Родня, – невозмутимо ответил Бал. – Из‑под Обители. С ума не сошла, но уже близко. Надо накормить и дать угол, пока потолок не свалился.

Хорт хмыкнул.

– Третью часть уже сделал, – кивнул он вверх. – Потолок пока держится. С едой и углом разберёмся. – Он скосил глаза на Мирию. – Пиво пьёшь?

Она запнулась.

В Обители пили вино по праздникам, разбавленное, под Песнь. В деревне – что нальют, не спрашивая. Здесь…

– Немного, – сказала она. – Если можно.

– Тут другого не наливают, – хмыкнул Хорт. – Садитесь вон туда, – он кивнул на стол у стены. – Я пришлю похлёбку и кувшин. За комнату заплатишь, как обычно.

Бал кивнул.

Они устроились за столом в углу.

Лавка жёсткая, но после земли и лесной сторожки Мирии казалось, что под ней пух. Стена за спиной – тёплая: с той стороны, видимо, была кухня.

На столе быстро появились глиняные миски с густой похлёбкой – мясо, крупа, капуста. Кувшин пива и две кружки.

Мирия осторожно поднесла кружку к губам. Пиво было тёмным, горьковатым, с лёгкой кислинкой. После отваров Шаны и дождевой воды оно показалось почти праздником.

Похлёбка была горячей. Впервые за долгое время она ела медленно не потому, что не лезло, а потому, что хотелось растянуть.

– Не думала, что… – она поискала слова, – …простая еда может быть такой… – она замялась, – …живой.

– Еда всегда живая, – заметил Бал. – Вопрос в том, сколько в ней труда и страха.

Она на миг перестала жевать.

– В Глухой Роще, – сказала она, – я… пыталась помочь. Но каждый раз кому‑то становилось хуже. В Обители мне казалось, что там всё правильно. Здесь… – она огляделась по залу, – …каждый сам себе… Писец?

– Каждый сам себе проблема, – отозвался Бал. – Писцы – сверху. Но иногда они, бывает, всматриваются внимательнее именно сюда. – Он кивнул на зал. – Потому что именно тут решается, что треснет раньше: стены или люди.

Они какое‑то время просто сидели, слушая общий шум.

Кто‑то за соседним столом спорил о цене соли. Край зала занимала шумная компания – судя по всему, наёмники попроще, чем Бал: кожаные лёгкие доспехи, татуировки, грубый смех. В углу кто‑то тихо перебирал струны, настраивая простой инструмент.

Мирия впервые за долгое время чувствовала себя… почти в безопасности.

Не так, как под куполом Обители. Там безопасность была иллюзией, натянутой над Темницей. Здесь – просто потолок, стена, люди, которые заняты собой. Никто не знал, кто она такая. Никто не называл её ведьмой. Пока.

Она поймала себя на том, что украдкой смотрит на Бала.

На линию скул. На шрам на щеке. На то, как его пальцы держат кружку – крепко, но легко. На то, как он хмурится, прислушиваясь не только к залу, но и к тому, что под ним.

«Он тоже не из этого мира», подумала она. «Не из моего, не из их. Но почему‑то именно с ним я сейчас чувствую себя… живой».

От этой мысли ей захотелось и отодвинуться, и пододвинуться ближе одновременно.

– Расскажи мне про Мирр, – вдруг сказала она.

Бал приподнял бровь.

– Про что именно? Про то, как его едят боги, Писцы и люди по очереди? – усмехнулся он.

– Про… его светлые места, – уточнила она. – Про те, ради которых… – она чуть сжала губы, – …можно хотя бы попытаться.

Он замолчал на мгновение.

– Светлые, говоришь, – повторил. – Хорошо. – Отпил из кружки, поставил её на стол. – Есть на севере, за Чёрным Лесом, дальше ваших гор, место, где море бьётся о скалы так, что по ночам кажется – сам Купол трескается. Там над водой стоят старые башни. В них никто уже не живёт, но каждую ночь туда возвращаются птицы, которых больше нигде нет. Белые, как снег, глаза чёрные. Они кричат так, будто поют чью-то чужую Песнь.

Он говорил негромко. Не как сказочник, а как человек, который вспоминает то, что действительно видел.

– Есть к югу города, – продолжил он, – где дома красят в такие цвета, что твои витражи в Обители показались бы бледными. Люди там по ночам выходят на крыши и поют. Не богам – друг другу. В этих домах тоже есть Скверна, но её не видно сразу, и им так легче жить.

Он усмехнулся.

– Есть одно старое болото, – сказал он. – Там деревья растут так, будто кто‑то когда‑то пытался повторить ваши Формы, но забыл пару строк. Всё криво, но упорно. И старуха там живёт, говорят. Настолько старая, что помнит, как ваш Хор ещё резал по правилам. – Он пожал плечами. – Не знаю, правда это или нет. Но мне нравится думать, что где‑то в мире есть кто‑то, кто помнит времена до всех этих «исправлений».

– И ты всё это видел? – спросила она.

– Часть – да, – ответил он. – Часть – слышал. Часть – наверняка врут. Но даже если половина – сказки, этого уже достаточно, чтобы понимать: Мирр – не только дырка в земле и две деревни.

Она кивнула.

В голове тихо, почти незаметно выстроилась новая связка: Мара – не только Мать под куполом. Мирр – не только Темница. Он ещё и всё вот это – море, башни, птицы, люди на крышах…

«Тогда, – подумала она, – его действительно есть за что держать. Не только ради свитков Писцов».

Пиво ударило не сильно, но достаточно, чтобы в плечах стало чуть легче. Нога всё ещё ныла, но тепло от очага и от еды размазывало эту боль по телу ровнее.

– Пойдём наверх, – сказал Бал, когда кувшин опустел наполовину, а похлёбка закончилась. – Хорт даст нам комнату, если я его очень вежливо попрошу.

– С тебя вежливость? – приподняла она бровь.

– Иногда приходится, – пожал он плечами. – Не весь мир решается мечом и грубым словом. Хотя так проще.

Комната оказалась маленькой.

Косой потолок, две узкие кровати, вроде бы чистое бельё. Маленькое оконце под самым потолком. Запах – старого дерева, пыли и чуть‑чуть дыма, просачивающегося из зала.

– Ты… – начала Мирия и осеклась. – Ты тут… один спишь?

– Обычно – да, – ответил он. – Но, Хорт не настолько жадный, чтобы селить нас с тобой вповалку. – Он кивнул на одну из кроватей. – Дал еще одну кровать. Ложись.

Она опустилась на край кровати. Матрас пружинил, пусть и не сильно. После земли и соломы это казалось почти чудом.

– Бал, – тихо сказала она, когда он уже развязывал ремни на доспехах.

– Мм? – он не обернулся.

– Спасибо, что… – она поморщилась, подбирая слова, чтобы не звучать жалко, – …пошёл со мной до города. И что… – она чуть кивнула вниз, туда, где оставались её крики и кровь, – …не убежал, когда увидел, какая я.

Он застыл на миг, потом пожал плечами, не оборачиваясь:

– Мне было бы потом любопытно: что стало с девчонкой, которая умеет делать такие вещи, но при этом плачет над каждым, кого задело. Любопытство – тоже Сила. – Он чуть повернул голову. – И, к тому же, кто ещё будет поднимать тебя с земли, когда ты в очередной раз решишь, что весь мир – твоя личная ответственность?

Она усмехнулась, уже сквозь зевоту.

– Самоуверенный, – пробормотала. – И циничный.

– Зато честный, – отозвался он. – Спи, Мостик. Завтра начнутся другие сложности. Сегодня тебе можно просто дышать под крышей.

Она легла, отвернувшись лицом к стене. Кровать была жёсткой, но тёплой. За стеной ещё какое‑то время гудел зал, смеялись, спорили, кто‑то играл на струнах.

Впервые за долгое время ей снились не только купола и нити.

Где‑то в глубине сна мелькнули белые птицы над скалами. Цветные крыши дальнего города. Болото, где деревья росли, как перекошенные буквы. И тёмная, тяжёлая чаша Темницы – всё равно – тоже была там. Но на этот раз поверх неё шёл не только голос Хора и шёпот Писцов. Где‑то рядом звучал ещё один голос: глухой, упрямый, человеческий.

«Если не я, то кто», – повторял он. – «Если не сейчас, то когда».

И где‑то очень далеко, под всеми городами, под Лесом, под Обителью, Сердце мира глухо ударило в ответ.

Глава XVI. Между кровью и камнем

«Порой кажется, что бьёшься с тварью.

Потом понимаешь: бьёшься с чьим-то замыслом.

Тварь – только инструмент»

– Андрогаст

***

Коридор стискивал их, как судорожное горло: влажный камень, чужая соль на языке и воздух – тёплый, словно чей-то выдох.

Стены были одинаковы до омерзения. Слева – сырость и камень, в котором просвечивали кости; не просто вмурованные, а вплавленные так глубоко, будто порода успела признать их своими. Справа – то же самое. А дальше, в узком просвете света, – двое, перегородившие ход.

Два голема: старой работы и новый.

Старый был тем самым, о котором говорил Аллай, тем кошмаром, после которого просыпаются с прикусом крови во рту. Его словно собирали в спешке из обрывков тел и втискивали в чужую Форму: лоскуты мяса, перетянутые жгутами чёрных жил; несколько лиц, спаянных друг с другом так, что глазницы спорили между собой, а зрачки вращались вразнобой – как мухи под стеклом. Руки – разной длины: одна оканчивалась грубой костяной «дубиной», другая – гроздью тонких пальцев, слишком многих и слишком живых.

Новый стоял ровно.

На первый взгляд – почти не отвратителен, и оттого страшнее. Пласты плоти под кожей уложены гладко, мышцы – правильными пучками, сухожилия – как по учебному пособию. Руки одной длины, пальцы – длинные, чёткие. Лицо… нет, не лицо – набросок. Под ровной кожей угадывался череп, но лишь контурами. Вместо глаз – неглубокие впадины под полупрозрачной плёнкой. Вместо рта – тонкая линия, как черта карандаша по воску.

И всё же грязь в нём была – просто не сразу видимая. В стыках между пластами под кожей тянулись тёмные нитки, местами сходившиеся в узлы. Руна, вшитая прямо в мясо.

Порядок, забитый иглой.

Аллай сглотнул – и тут же с идиотской ясностью понял, насколько громко это прозвучало. Зрачки расширились, как у зверя, загнанного в угол.

Слева Скаур привычно перехватил топор. Справа Серим опустил факел чуть ниже, уводя пламя за плечо, и свободной рукой нашёл рукоять меча.

Гаст сделал шаг вперёд.

Коридор был слишком узок: вчетвером не развернуться, ошибку не исправить. Аллай встал за его спиной – глубже в тень, стискивая рукоять меча так, что побелели костяшки.

– Свет держи, – коротко сказал Гаст Сериму.

Факел поднялся выше. Пламя больше не слепило, зато вырезало из темноты швы и узлы на коже нового.

Големы не спешили. Стояли, как столбы.

Старый едва заметно покачивался – будто в нём спорили сразу несколько тел, каждое со своим желанием двигаться. Новый был неподвижен, как статуя. И всё же он дышал: при каждом вдохе по коже проходила волна – ритмичная, механическая, как ход кузнечных мехов.

Сердце Гаста било ровнее, чем у остальных. Он давно выучил простое: паника – не чувство, а ошибка. Ошибки режут быстрее клинка.

– Не лезем первыми, – сказал он тихо. – Смотрим, как пойдут.

Словно услышав, старый голем двинулся.

Шаг – и коридор дрогнул. Не от веса, а от того, как эта масса кости и плоти отдаёт в камень, как звук отдаёт в ребро. Чёрные жилы под рваной кожей налились, стали толще.

Рядом с ним, почти беззвучно, тронулся новый.

Их шаги были разными.

Старый шёл, как пьяный бык: косо, переваливаясь, но с давящей силой. Новый – тише, почти плавно. Только мышцы под кожей шевелились, как змеи под песком.

Сначала проще бить того, кто проще устроен – того, кто решает задачей одну силу.

Старый прыгнул.

Не по-человечески – как груда мяса, брошенная вперёд. Костяная «дубина» взметнулась, а гроздь пальцев потянулась к Гасту так, будто хотела не убить, а ухватить и удержать.

Гаст не отступил.

Он встретил «ладонь» клинком под углом – как оружие оружием. По кости сверху бить – тупить сталь. Под сустав – клинок сам находит дорогу.

Меч вошёл между костями. В ладонь ударило знакомое сопротивление – и что-то хрустнуло. Пальцы разлетелись. Плоть крошилась странно, ломтями, словно хлеб. Несколько пальцев повисли на жгутах жил, остальные шлёпнулись о стену, оставив тёмные полосы на камне.

Голем не взвыл – не умел. Но дёрнулся всем телом так, будто на секунду вспомнил, что такое – «больно».

Слева Скаур рубанул по ногам – низко, под колено. Топор вошёл в плоть и ударил в кость; древко вздрогнуло от отдачи. Костяной отросток треснул, разошёлся. Нога подломилась, и чудовище нелепо присело.

То, что свалило бы зверя, этого лишь взвинтило.

Старый качнулся, ударил обрубком по стене, ловя равновесие. Камень треснул и осыпался пылью – мелкой, будто мука из костей.

– Центр держим! – рявкнул Гаст. – Не даём пройти!

Новый двигался иначе. Он не прыгал – рассчитывал.

Первый шаг – осторожный. Второй – увереннее. Третий – уже с пониманием, что в таком коридоре трём воинам будет тяжело обороняться.

Он поднял руку – не для удара. Для захвата.

Пальцы вытянулись и сцепились, как клещи. Под кожей что-то едва шевельнулось – и тёмная нитка на шве дрогнула, будто звякнула в воздухе невидимым металлом.

– По швам бей, – бросил Гаст Сериму. – Видишь узлы?

Серим отступил на полшага – чистый инстинкт – и рубанул коротко: не в грудь и не в голову, а в выпуклую тёмную линию под кожей.

Меч вошёл туго.

Не как в человека – как в плотный, вязкий, живой материал. Клинок дошёл до половины и застрял. По стали пробежал тонкий тёмный огонёк – руна, ловящая чужую Силу.

Новый дёрнулся, но не от боли: будто по его «проводам» прошла помеха. На миг движения стали менее точными. Этого хватило.

Гаст шагнул и ударил ниже – туда, где при вдохе проходила волна. Клинок ушёл по гарду. В сталь ударило тепло: не кровь – густое, горячее, как смола. Он выдернул меч и не стал ждать ответки.

Новый попытался шагнуть… и шагнул.

Только не вперёд – вниз.

Скаур в этот же миг всадил топор в стык ноги. Кость там была человеческой, сколько бы ни пытались сделать её «идеальной». Сустав лопнул. Существо осело на одно колено.

Старый, потеряв часть руки, уже собирался на второй бросок – и вдруг сделал другое: осколочными пальцами подхватил нового за плечо, удержал от падения, прикрывая его корпусом.

– Они… – выдохнул Серим. – Они вместе.

– Конечно, – процедил Гаст. – Это не звери. Это чей-то замысел.

Коридор качнулся – не от шагов, а от того, как эти двое вживались в него. Кости в камне звенели глухо, как натянутые струны. Где-то далеко под ними Темница шевельнулась недовольно: ей не нравилось, что режут по её собственным Стражам.

Аллай стоял чуть сзади – не настолько, чтобы не видеть.

Он видел, как пальцы летят к стене. Как кость под топором расходится трещиной. Как меч Гаста входит по гарду и выходит с тёмной густотой, которую язык отказывался называть кровью.

Руки у Аллая дрожали. Он стискивал рукоять до боли – лишь бы дрожь не сползла в ноги.

«Это не то же самое, – твердил он себе. – Они, что делают. Они – Хранители. А, не те дураки, что полезли за золотом».

Но в каждом ударе виделся тот же взмах – и Агний, превращённый в мясо. В каждом шве – та же вязь. В каждом вдохе тварей – тот же шёпот: ты вернулся.

Старый голем дёрнулся и рванул вперёд, не давая им выдохнуть.

На этот раз он не махнул руками. Его грудь раздулась, как пузырь. Под рваной кожей что-то лопнуло – и изнутри вырвался плоский, почти невидимый удар.

Воздух стал густым.

Серим, не ожидавший, на миг потерял опору. Меч дрогнул, клинок скользнул по коже голема, оставив лишь царапину.

Ответ пришёл сразу.

Обрубком тяжёлой руки старый врезал Сериму в бок – не насмерть, не всей массой: ему нужно было расчистить ход. Кольчуга приняла на себя часть удара. Серима отбросило к стене; он приложился плечом и головой. Факел вылетел из руки, шлёпнулся в грязь и зашипел. Пламя захлебнулось, оставив тлеющий огрызок – и злую тьму по углам.

– Серим! – рявкнул Скаур.

– Жив, – прохрипел тот. Дыхание стало рваным.

Новый голем, всё ещё на одном колене, не стал добивать упавшего. Он поднял палец – длинный, тонкий – и ткнул им в воздух, указывая на Гаста.

Там, куда он «показал», в грязи что-то шевельнулось.

Камень, переполненный чужой плотью, ответил. Из щели в полу полезла чёрная блестящая жила – как корень, как змея, – и потянулась к ноге Гаста, пытаясь обвиться.

– Снизу! – выкрикнул Аллай.

Гаст даже не посмотрел вниз – просто рубанул. Меч рассёк жилу. Та дёрнулась, забилась, будто оборванный шланг, брызнула чёрными каплями и обмякла.

– У этих тварей слишком много рук, – сквозь зубы сказал Гаст.

– И лишних ног, – добавил Скаур, перехватывая топор.

Он рубанул по второй ноге старого – по той, что ещё держала вес. Хруст. Треск. Тяжесть.

Существо рухнуло на колени, затем – на бок, заваливая собой половину коридора.

– Наверх, – коротко скомандовал Гаст.

Они взобрались на это тело, как на насыпь. Скаур перепрыгнул через плечо и ударил топором туда, где у обычного человека был бы затылок. Серим, стиснув зубы от боли, поднялся и всадил меч в основание шеи.

Под кожей треснул костяной гребешок. Головы – сколько их там ни было – дёрнулись разом. Глаза погасли.

Старый ещё секунду перебирал руками, как утопающий, которому снится вода. Потом затих.

Новый попытался подняться.

Нога всё ещё подламывалась. Каждый вдох давался с усилием, будто вокруг груди затягивали ремень. Он всё равно поднимался.

И в этом упорстве было что-то болезненно человеческое: привычка идти дальше, даже когда уже ясно, что не дойдёшь.

– Клади его, – сказал Гаст.

Скаур подошёл слева, Серим – справа.

Теперь, когда старый лежал, они могли работать вдвоём – как на отточенных упражнениях.

Скаур ударил по плечу: не рубя, а выбивая сустав. Рука нового повисла плетью.

Серим в тот же миг полоснул по боку – по шву, по узлам, – перерубая жилы, связывавшие рёбра. Кожа разошлась. На мгновение стало видно: слишком ровные, слишком гладкие белые кости – и между ними чужие наросты, не из этого тела.

Гаст шагнул вперёд и вогнал меч по рукоять туда, где у человека была бы грудина.

Меч вошёл тяжело – но вошёл.

Под костью что-то лопнуло. Новый замер. Ещё миг он стоял на одном колене, будто собирался подняться вопреки всему, – и медленно завалился набок, глухо ударившись о пол.

Тишина рухнула так же резко, как до этого – шум.

Только тяжёлое дыхание троих и тихий стон четвёртого.

Они стояли среди чужого мяса и костей, впаянных в камень. И каждый знал: это не последний бой.

Гаст поднял тлеющий факел и повёл им вперёд.

За телами големов коридор наконец расширялся – и воздух менялся: становился сладковато-тёплым, влажным, как в погребе с гниющими травами. Пахло чем-то белковым, липким. Пахло жизнью, которую держат на цепи.

Свет выхватил из темноты пол.

Он был не ровным камнем – он был полем: бугры, гряды, мягкие вздутия, будто землю вспахали изнутри. И в каждой такой «борозде» шевелилось что-то бледное, слепое, бесконечно терпеливое.

Аллай почувствовал, как желудок холодеет.

– Вот они… – прошептал он.

Гаст не ответил сразу. Лишь крепче сжал рукоять меча – и понял: это был не проход. Это было преддверие.

Замысел начинался здесь.

Глава XVII. Глендор

«В любом городе есть два этажа:

внизу – то, чем он живёт,

наверху – то, чем он прикрывается».

– Андрогаст

***

Просыпаться под крышей, которая не принадлежит ни Обители, ни Лесу, ни деревенской хате, оказалось страннее всего.

Сначала были звуки.

Не колокольчики, зовущие к Песни, и не петухи, надрывающиеся в серой мгле. Из‑под пола доносился глухой гул, как от большого, ещё не проснувшегося зверя. Стук – дверь об косяк. Звяк – кружка о кружку. Чей‑то смех, хрипловатый, короткий. Далёкий, приглушённый мат.

Потом – запахи.

Не благовония и не травы Шаны. Пахло дымом, жареным луком, чуть‑чуть прогорклым жиром, сырым деревом, в которое за годы въелись все эти запахи. Где‑то рядом – кислым пивом. И ещё – чем‑то живым, человеческим. Обитель пахла слишком чисто. Здесь воздух был… сложнее.

Только потом – чувства собственного тела.

Под спиной – не мрамор и не жёсткая лавка, а матрас. Тонкий, продавленный местами, но пружинящий. Одеяло – тяжёлое, шерстяное, тёплое, пахнущее дымом и чужим телом. Нога ныла под повязкой привычно, но не так яростно, как в первые дни. Руки были не в крови, а просто… пустые.

Мирия открыла глаза.

Потолок над головой был косой, оббитый досками, почерневшими от копоти. В щели забились паутина и пыль. Свет просачивался сбоку, узкой полоской из занавешенного окна.

Она лежала несколько ударов сердца, просто впитывая это ощущение: она жива, не на дороге, не в Лесу и не под сводами Обители. В кровати. В комнате. В городе.

С соседней кровати донёсся сдержанный, почти беззвучный вздох. Доски скрипнули. Кожа чуть зашуршала по простыне.

Она повернула голову.

Бал лежал на другом ложе – на боку, спиной к ней, подбросив руку под голову. Плаща и доспеха не было. Только тёмная, выгоревшая на плечах рубаха, штаны, босые ступни, вытащенные из сапог и не по‑солдатски расслабленные.

Коса его спины, даже в покое, была как натянутый лук: ни одной лишней складки. Тёмные волосы рассыпались по подушке, выбившись из кожаного шнурка. Одна прядь упала на шею. На этой самой шее под кожей тихо бился пульс – человеческий.

Я спала в одной комнате с мужчиной, – вдруг очень отчётливо подумала она.

Мысль пришла не как вина, не как гордость – как факт, к которому тело отнеслось быстрее головы. В Обители такое не могло случиться по определению. В деревне – тоже, но по другим причинам. В Лесу ночи были про выживание, не про неловкость.

Здесь… был такой момент.

Она чувствовала его присутствие кожей: тяжесть дыхания, теплоту тела, лёгкий запах – кожа, металл, немного дыма, немного мужского запаха. Этот запах не был приятным, как благовония, но в нём было что‑то… надёжное. Как у костра, который не даёт замёрзнуть.

Мне должно быть стыдно, – привычно отозвалась Обитель внутри. Я должна отвернуться и сделать вид, что ничего не вижу.

Она не отвернулась.

Смотрела ещё немного на эту беспечную небрежность – на босые ступни, свесившиеся с края кровати, на рубаху, подсевшую на плечах от множества дорог, на шрам, мелькнувший у шеи под выбившейся прядью. На то, как вся эта, казалось бы, расслабленная фигура всё равно лежит так, будто в любой момент готова вскочить и схватиться за меч, даже во сне.

Сердце у неё билось чаще, чем следовало бы от просто «соседа по комнате».

«Он спас меня. Дважды, – напомнила она себе. – В Лесу. У сторожки. Он видел, как я ломаю людей. И всё равно остался».

От этой мысли стало ещё сложнее понять, чего больше – смущения или благодарности. И кто в этой комнате на самом деле в большей опасности: она, спящая рядом с простым наёмником, или он, спящий рядом с дочерью одной из Трёх.

Бал открыл глаза так, как будто и не спал.

Не рывком – просто взгляд вдруг стал осмысленным. Он на миг не шевелился, будто прислушиваясь к тому, что за день уже успел накопить мир. Потом повернул голову на подушке и встретился с ней глазами.

– Подглядываешь, – констатировал он.

Щёки у неё вспыхнули, как у девчонки у колодца.

– Я… – попыталась оправдаться она, но язык увяз. – Я смотрела… туда, – махнула рукой неопределённо, куда‑то мимо его плеча, в потолок, окно, в сторону.

– Хорошо, допустим, – хмыкнул он, садясь. – Доброе утро, Мостик.

Сев на кровати, он провёл ладонями по лицу. Без плаща и доспеха, с растрёпанными волосами и тенью небритости, он выглядел не как легендарный проводник в Темницу, а как обычный мужчина, который слишком часто просыпается в чужих домах.

– Как нога? – спросил он, уже привычно.

Она осторожно пошевелила пальцами под одеялом. Нога отозвалась тупой, терпимой болью.

– Ходит, – ответила. – Но жалуется… но шёпотом.

– Хорошо, – кивнул он. – Прислушивайся, не забывай. Тело надо уметь слышать.

Он поднялся, накинул скамейку, подтянул сапоги. В дверь снизу стукнули, кто‑то громко прокричал что‑то неприличное – таверна окончательно проснулась.

Мирия села.

Одеяло сдвинулось, на коже по плечам пробежал холодок. Она поймала своё отражение в тусклом куске металла, привешенном к стене вместо зеркала: растрёпанные волосы, чуть посеревшие от пыли и дыма, синеватые круги под глазами, царапина на виске от камня деревенского мальчишки.

Я выгляжу как человек, неожиданно подумалось. Не как статуя под куполом и не как витраж. Как девчонка после долгой дороги и плохих снов.

И от этого в груди вдруг стало странно тепло.

Она – живая.

Ей есть кому сказать «доброе утро». И, хорошо, что утро кажется добрым.

***

Внизу Хорт встретил их привычным ворчанием.

– Долго вы там, наверху, медитируете, – сказал он, ставя перед ними миски. – Каша стынет, а вы всё спите.

– Ладно, на первый раз подолью тёпленькой за счёт заведения. – буркнул он же, подливая из горшка ещё парящей каши.