Когда сгорает рассвет

– Заткнись! – прорычал он.

– Ты должен Камелии! – с надрывом повторил Габриэль. – Ты должен отомстить за неё! Вампир оставил от твоей жены лишь пепел! Ты даже на могилу к ней прийти не можешь!

– ЗАТКНИСЬ! – Вальтер вонзил пальцы в спутанные волосы, будто пытался выдрать из головы все воспоминания.

Он резко развернулся и бросился прочь от сослуживца.

– Я буду ждать тебя завтра у храма! – донеслось ему в спину. – Отомсти за неё, Вальтер! Очисти землю и обрети покой! Смой этот пепел кровью тех, кто его сотворил! Избавься от мук, стань снова человеком!

Хейл не обернулся. Тяжелая дверь трактира захлопнулась за ним, отсекая крики Габриэля и холодный ночной воздух.

Лишь оказавшись внутри, мужчина позволил себе выдохнуть. Он рухнул за первый попавшийся стол в дальнем углу, сцепив руки. Слова друга крутились в голове, точно стая стервятников.

Десять лет назад у него была цель. Был долг. Была вера в то, что сталь может остановить мрак.

Тогда у него была Камелия – его рассвет, его тихая гавань. Каждый день имел вкус и смысл.

Теперь же он знал: воевать не за что. Пустота внутри была абсолютной. Он существовал лишь для того, чтобы время медленно стирало его, как дождь стирает имена с надгробий. Смерть больше не была врагом – она казалась старым, честным другом. Он знал истину, которую не понимал Габриэль: тьма всегда возвращается, ибо зло лишь меняет маски.

Вальтер медленно разжал руки. Грудь сдавливало невидимыми стальными обручами. Не в силах больше выносить запах вина и людского шума, он поднялся и вышел обратно на улицу.

Мужчина шел, не разбирая дороги. Ноги сами вели его прочь от людского жилья, взгляд был затянут мутной пеленой, сквозь которую мир казался серым и неверным. Вековые деревья высились по сторонам, точно застывшие лесные призраки. Ледяной воздух царапал кожу, но Хейл был мертв внутри настолько, что холод не находил за что зацепиться.

Воздух становился всё гуще, влажнее, с горьким привкусом дыма от далеких, чужих очагов. Заросшие тропинки путались под ногами, сухие ветви скрипели. И внезапно раздался тонкий, жалобный хруст.

Вальтер замер. Перед ним, среди темного провала леса, расстилалась безмолвная гладь озера, тускло мерцавшая в свете луны. У берега лед был хрупким, испещренным сеткой мелких трещин. Ближе к середине он темнел, наливаясь тяжелой, плотной синевой.

Лед переливался серо-стальными бликами, отражая болезненный, желтушный свет луны. Вокруг царила такая глухая тишина, что Вальтер слышал лишь натужный свист в собственных легких.

Разбив ступней ломкую прибрежную корку, Хейл наклонился и всмотрелся в темную воду. Из глубины на него взглянул чужак. Осунувшийся, заросший грязью, потерянный мужик с глазами, в которых не осталось ничего, кроме звенящей пустоты. В этом отражении не было ни тени былого величия, ни капли гнева – лишь глухое безразличие приговоренного, который слишком долго ждал палача.

Проведя рукой по воде и разбивая ненавистный образ на тысячи осколков, Вальтер сделал шаг вперед.

Ледяная вода мгновенно сомкнулась вокруг щиколоток, затем выше, охватывая бедра и грудь. Мышцы свело судорогой, они окаменели в секунду. Конечности начали неметь, точно их сковывали тяжелыми чугунными цепями. Дыхание рвалось из груди рваными, судорожными толчками, зубы выбивали дробь.

Он закрыл глаза и позволил телу соскользнуть в черную бездну под ледяным панцирем.

Он не сопротивлялся. Течение, холодное и безжалостное, подхватило его, увлекая на дно, в царство безмолвия. Сознание начало медленно гаснуть, погружаясь в блаженную серость, как вдруг…

Сквозь толщу воды, сквозь лед и ватную тишину до него донесся голос. Тихий, но отчетливый, как звон серебра.

– Не смей умирать…

Этот голос он узнал бы из тысячи, узнал бы даже на том свете. Это была Камелия.

Сознание вспыхнуло ослепительной искрой. Горло обожгло водой, и Вальтер, движимый внезапным, первобытным ужасом и любовью, рванулся вверх. Он отчаянно бил руками, пытаясь разорвать жидкие оковы, стремясь к поверхности.

Но вместо спасительного воздуха его лоб с глухим ударом встретился с твердой преградой. Лед. Холодная толща сомкнулась над ним, не выпуская свою добычу. Легкие сжало железным обручем, в носу и горле полыхал огонь, а тысячи ледяных игл пронзали плоть, добираясь до самых костей.

– Не сейчас… – снова прошептала она.

Сознание стремительно мутилось, черная вода уже заливала разум, готовясь погасить последнюю искру жизни. Но голос Камелии, прозвучавший в самой глубине его существа, подействовал как удар бича. Вальтер собрал остатки воли в один единственный, свинцовый кулак.

Он ударил по льду. Снова. И еще раз.

Лед жалобно звякнул и пустил сеть трещин.

Еще один яростный толчок – и лед с сухим хрустом развалился, выпуская пленника на волю.

Вальтер вырвался на поверхность, судорожно, со всхлипом втягивая в себя воздух. Он замер посреди озера. Окоченевшими, окровавленными руками он принялся разгребать крошево, пробивая себе путь к берегу. Каждое движение отдавалось в мышцах криком, тело было чужим, непослушным, скованным агонией холода.

Выбравшись на сушу, мужчина рухнул лицом в промерзшую землю. Его колотила неистовая, конвульсивная дрожь, а из груди вместе с хриплым кашлем вырывались клочья пара.

Он лежал так долго, чувствуя, как земля вытягивает остатки влаги из его одежды. А затем Хейл медленно поднял голову. Взгляд его, еще недавно мутный и потерянный, теперь был острым и ясным, как серебряный наконечник стрелы. Он посмотрел на равнодушные звезды, на бледную луну и едва слышно, но твердо прошептал:

– Я отомщу за тебя, Камелия. Я клянусь.

ГЛАВА 5. ИМЯ

Сдёрнув тяжёлую чёрную занавеску, Вальтер взглянул в зеркало. Десять лет оно пряталось за плотной тканью, храня в себе отражение прошлого. Хейл не спал всю ночь, и зеркало было беспощадно: под глазами пролегли глубокие тени, лицо осунулось, а скулы заострились.

Но больше всего изменились глаза.

Ещё вчера они были подернуты мутной пеленой. Теперь же на него смотрел иной взгляд. Холодный. Тяжёлый. Цепкий. В этой глубине больше не осталось места для траура – его, как каленым железом, выжгла ненависть.

Взяв в руку острый нож, Вальтер поднёс его к лицу. Жёсткие, свалявшиеся волосы бороды посыпались на пол с сухим звуком. Лезвие скользило уверенно, слой за слоем срезая не только щетину, но и годы добровольного гниения. Когда он закончил и ополоснул лицо ледяной водой, из зеркала на него взглянул мужчина, чьё лицо больше не желало прятаться за грязью.

Хейл вернулся в комнату и открыл старый сундук. Каждая вещь, которую он доставал, казалась непомерно тяжелой от груза воспоминаний.

Сначала – рубаха из плотной, грубой ткани, затем штаны и кожаный камзол. Он методично затягивал ремни портупеи, проверяя надежность каждой пряжки. Натянул перчатки с укреплёнными накладками на костяшках, накинул тёмный кожаный плащ.

В последнюю очередь Вальтер достал из сундука небольшую деревянную коробку. Открыв её, он взял в руки перстень и провёл пальцем по выпуклому изображению меча – символу Клана Охотников. Мужчина задержал на нём взгляд, надел на палец и круг сомкнулся.

Перед зеркалом больше не стоял сломленный вдовец. Перед ним стоял Охотник.

Но если прежде он убивал, защищая невинных, то теперь его душой владела лишь жажда расплаты. Нынешний Хейл не знал сомнений, потому что в его сердце не осталось ничего живого. Месть разлилась по его венам чёрным, тягучим ядом.

Отодвинув скрипучую кровать, Вальтер открыл потайной люк в погреб. Из темноты тянуло сыростью и старым металлом. Он спустился вниз и смахнул толстый слой пыли с огромного кованого сундука.

Внутри лежало то, к чему он клялся никогда не прикасаться.

Тяжёлый бастард с рукоятью, обвитой потертой кожей. Кинжал, арбалет с тугой тетивой и запас болтов со свинцовыми пулями, освященными в храме.

Мужчина поднял меч. Сталь блеснула холодным, хищным светом. В этот миг в нем проснулась «память тела»: он кожей почувствовал запах карпатских лесов, вкус крови на губах и тяжесть ответственности, которую когда-то нес как священное бремя.

Раньше он выходил в ночь, чтобы другие могли спать спокойно.

Теперь всё было иначе.

Клятвы рассыпались, долг стал пеплом. Вальтер Хейл был готов убивать – но не ради спасения живых, а ради мщения.

Снарядившись, он поднялся по лестнице и в последний раз окинул взглядом свой дом. Пустой стол, печь, неубранная кровать… Каждая трещина в полу берегла эхо шагов Камелии, каждый сквозняк казался шепотом её голоса. Воздух всё ещё хранил призрачный, едва уловимый аромат её волос и лаванды.

Перед глазами на мгновение всплыл образ из прошлой жизни. Вальтер вспомнил, как она провожала его на службу. Всегда – молча. Со смиренной тревогой в бездонных глазах. Камелия стояла у порога, сложив руки на груди, и лишь едва заметная дрожь пальцев выдавала страх, который она пыталась укротить ради него. Она никогда не плакала. Слёзы, говорила она, – роскошь для тех, кто сомневается. А она верила.

Когда Вальтер переступал порог, она оставалась одна – вслушивалась в каждый ночной шорох, считая часы. Она молилась долго и самозабвенно, прося Небеса сохранить его плоть от стали, а душу – от липкого мрака службы.

Молитвы не помогли. Только не ей.

Как Бог позволил умереть той, чьи помыслы были чище первого снега? Почему Он забрал ангела, оставив на земле грешника, чьи руки по локоть в крови?

И вот Вальтер снова берет оружие. Снова переступает порог дома, как делал это сотни раз.

Но теперь за спиной – лишь мертвая тишина.

Его больше никто не ждет.

Утро встретило Охотника свинцовым небом и туманом, который лип к кожаному плащу. Каждый шаг Вальтера отдавался тяжелым, металлическим эхом в пустых переулках. Крестьяне еще спали.

Дорогу к храму ноги нашли сами – память тела оказалась сильнее воли. Арбалет привычно давил на плечо, меч покоился в ножнах, а в узком чехле на бедре ждал своего часа кинжал. Мужчина шел решительно, почти бездумно, пока сквозь пелену не проступили высокие, острые шпили.

Старый каменный страж за эти годы оброс мхом и лишайником, словно пытался окончательно слиться с землей. Потускневшие витражи всё еще кричали о Страшном суде: ангелы возносили праведников, пока грешники корчились в агонии под тяжестью небесного гнева. Птицы, усевшиеся на небольшой яблоне, чьи ветви медленно склонялись над каменной лестницей, казались единственными свидетелями этой священной тишины.

В этот миг крестик на груди Вальтера начал неприятно жечь кожу. Вероотступник, отрёкшийся не только от долга и веры, но и от всякой надежды на высшие силы; поддавшийся тяжкому греху отчаяния, утративший жену и вместе с нею – полноту всякой жизни, – он наконец вернулся туда, где когда-то завершил свой путь.

Габриэль ждал его в храме, на скамье. Рядом возвышалась фигура Святого Отца. Их негромкий разговор тонул в гулких сводах, но стоило Вальтеру переступить порог, как оба замолчали.

На лице Габриэля мелькнула тень почти детского облегчения. Он смотрел на Вальтера и видел не пьяницу из канавы, а своего командира. Священник же оставался невозмутим. Его взгляд, холодный и проницательный, изучал Хейла, словно пытаясь понять: пришел ли этот человек за спасением или он принес с собой еще больше разрушения.

– Ты пришел, – негромко произнес Габриэль, поднимаясь и опираясь на костыль.

Вальтер не ответил. Он смотрел на алтарь, и в его глазах отражалось лишь пламя свечей, неспособное согреть тот лед, что сковал его сердце.

– Я знал, что ты не оставишь румынский народ в беде! – воскликнул Габриэль, наваливаясь на костыли и с трудом поднимаясь навстречу другу.

– Мне плевать на народ, – огрызнулся Хейл. – Пусть сдохнут. Я здесь только ради возмездия.

В храме мгновенно сомкнулась тяжелая, давящая тишина. Стены, казалось, впитали эти слова, превратив их в эхо.

– Не богохульствуй, сын мой, – негромко вмешался священник. Его голос был ровным, но в нем слышалась сталь.

Вальтер медленно, словно нехотя, повернул к нему голову.

– Я не верю в Бога, отец.

– А вот за это можно и в ад попасть, – так же спокойно, почти буднично отозвался Святой Отец.

Мужчина лишь криво усмехнулся краем губ и безразлично пожал плечами.

– Что ж… Значит, наконец-то отдохну.

Габриэль судорожно вздохнул, его пальцы побелели, сжимая дерево костылей. Он поспешил заговорить, пока этот разговор окончательно не канул в бездну:

– Святой Отец, как я уже говорил… в Валахии творится немыслимое. Вампиры пришли на наши земли. Говорят, сам Дракула поселился в замке на краю большого утёса.

Священник медленно перекрестился. Его губы беззвучно зашевелились в короткой молитве, прежде чем он снова обрел голос:

– Если это действительно он, путь твой будет тяжёл, Вальтер.

Мужчина не ответил. Его пальцы медленно сжимались на рукояти меча, сдерживая кипящую внутри ярость.

– Мне не нужны благословения, – наконец глухо бросил он, поднимая взгляд. – Скажите только одно… как его убить?

Священнослужитель долго вглядывался в лицо Вальтера, словно пытаясь разглядеть в этой маске ненависти хоть каплю прежнего человека. Наконец, он коротко махнул рукой, подавая знак следовать за ним.

Они вошли в небольшую келью – ту самую, где Хейл бывал десять лет назад. Она всё так же пахла старой бумагой, пылью и остывающим воском. На массивных стеллажах, казалось, прибавилось ещё фолиантов.

Священник жестом пригласил мужчин присесть, а сам двинулся к книжным полкам. Бормоча под нос неразборчивые слова, он вел рукой по корешкам, пока не замер. С тихим вздохом он вытащил нужный том в потрёпанной кожаной обложке и положил его на стол.

Листы книги были тонкими, пожелтевшими и хрупкими от времени. По краям тянулась седая паутина пыли, а когда Святой Отец раскрыл фолиант, с его страниц осыпалась мелкая крошка. Каждое движение старика было предельно осторожным, словно он прикасался не к бумаге, а к чему-то живому и опасному.

Когда нужная страница была найдена, он аккуратно развернул книгу к Вальтеру и Габриэлю.

– Дракула не просто вампир… – произнёс он тяжёлым шёпотом, от которого по коже пробежал холодок. – Он посланник дьявола. Его настоящее имя – Владислав Цепеш.

– Откуда взялся этот Владислав? – прищурившись, спросил Габриэль, вглядываясь в непонятные символы на полях.

– Много веков назад, задолго до появления клана Охотников, румынские земли защищал Орден Дракона, – голос священника стал тише, приобретая глубину. – Это было братство воинов и государей, поклявшихся оберегать Валахию от наползающей с востока тьмы. Их знамя с чёрным змеем-драконом развевалось над каждой цитаделью. Отец Владислава возглавлял Орден – он был князем, чьё слово было законом, а власть держалась на чести и стали. Когда у него родился сын, колокола звонили весь день, а вино лилось рекой. Народ благословлял младенца, веря, что под его защитой Валахия простоит вечно.

Но годы шли – и звон колоколов сменился тревогой.

Мальчик рос молчаливым и жестоким. В его взгляде рано поселилась холодная расчётливость, а в сердце – жажда власти. Он презирал слабость и не знал сострадания. Там, где другие дети играли, Владислав учился подчинять. Там, где нужно было миловать, он искал способы казнить. Его тянуло к чужой боли, и старый князь видел это, но не смог вырвать сорняк жестокости из души наследника.

После смерти отца Владислав взошёл на престол. И вместе с его коронацией на румынские земли опустилась безлунная ночь.

Орден Дракона пал, превратившись в инструмент тирании. Владислав был жаден до низких наслаждений и власти. Его замок утопал в бесстыдной роскоши: бесконечные балы, музыка, заглушающая крики, а женщины сменяли друг друга, как тени в танце. Казна тратилась без счёта.

За стенами цитадели воцарился ужас. Тех, кто впадал в немилость, Цепеш приказывал сажать на кол – медленно, показательно, превращая казнь в леденящий душу лес из людских тел. Он восседал на троне с бокалом багряного вина и наблюдал за чужими страданиями с холодным, почти любопытным интересом, словно это было частью придворного представления.

Но был один страх, который не покидал самого тирана. Страх перед собственной смертью.

Цепеш боялся забвения больше, чем мятежей. За вечностью он обратился к чёрной магии. Поговаривали, что в подземельях его замка камни пропитались кровью от тайных ритуалов, а сам воздух вибрировал от присутствия нечисти. Но человеческая магия была бессильна даровать бессмертие.

И тогда, в предельном отчаянии и гордыне, князь воззвал к самому Дьяволу.

И Тот услышал.

Дьявол даровал Владиславу вечную жизнь – в обмен на служение. Князь стал проводником Его воли, сосудом тьмы в мире смертных. Отрёкшись от человеческой природы, он принял новое имя – Граф Дракула.

Так явился на свет не проклятый, а избранный бездной. Первый из вампиров, питающийся самой сутью жизни. Ему чужды любовь, страх или жалость. Его кожа – холодный мрамор, его взор – лихорадочный блеск хищника, его движения – точны и смертоносны. Он – порождение ночи, чья единственная цель – служить Дьяволу, собирая человеческие души.

Но даже вечность не насытила его. Холодное сердце Дракулы требовало подданных. Он создавал армию себе подобных, держа в тисках страха не только Валахию, но и все окрестные земли. Когда его жертвы оказывались на краю могилы, он давал им выбор: гниение в земле или вечная жизнь в обмен на душу. И многие соглашались, шепча его имя с благоговением, называя Дракулу своим единственным Хозяином.

– Так было до тех пор, пока народ не захлебнулся в собственной крови и не поднял восстание, – продолжал священник. – Смельчаки, вооружившись топорами, копьями и верой, пошли на штурм цитадели. Тогда армия Дракулы была еще молода, ее когти не успели глубоко вонзиться в горло Валахии, и люди сумели его изгнать. Но если спустя века Граф вернулся, это значит лишь одно: он стал сильнее, чем когда-либо, а его ненасытная жажда власти и разрушения остаётся такой же неумолимой.

Габриэль тяжело вздохнул. Мысль о том, что порождение самого Дьявола вообще можно убить, казалась ему сомнительной.

Вальтер же оставался неподвижен. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Спустя мгновение он властным жестом пододвинул фолиант к себе. Скользнув взглядом по выцветшим, изъеденным временем строкам, он холодно бросил:

– В вашей книге не написано, как прикончить эту собачонку Дьявола?

Священник посмотрел на Хейла – долго и пронзительно.

– Здесь сказано, что сразить Дракулу может лишь тот, чьё сердце бьётся вопреки тьме. Тот, чьи узы скреплены не только кровью предков, но и вековым долгом, – произнёс он наконец. – Твой отец, дед и прадед были Охотниками. Они посвятили жизни искоренению зла, и теперь этот груз, мой сын, лежит на твоих плечах. Хочешь ты того или нет.

Старик провёл узловатым пальцем по истёртым страницам:

– Старейшины создали серебряный кол – оружие, способное уничтожить Графа. На нём выгравированы руны, чья сила готова пронзить сердце вампира и разорвать его тело. Но есть условие…

Священник наклонился к самому столу:

– Кол заточён в камне Карпатских гор, на западе, в Олтении. Достать его под силу только потомственному Охотнику. Но даже в твоих руках серебро останется холодным металлом. Пробудить его древнюю мощь способен только чернокнижник.

Габриэль откинулся на спинку стула, его лицо в полумраке кельи казалось восковой маской.

– Да… – протянул он, – непростая дорога тебе выпала, командир.

Вальтер молчал. Тени от свечей плясали на стенах, рисуя зловещие узоры.

– Забрав кол, ты должен повернуть на восток, в Мунтению, – продолжал священник. – Там тебе нужно найти Себастиана Морвена. Он стар, но его сила в черной магии не знает равных. Только он вдохнет жизнь в руны.

– Если это всё… – сказал он глухо, – мне нужна лошадь. Я отправляюсь в путь.

– Вальтер! – священник резко подался вперед и поймал его за рукав кожаного плаща. – Помни главное: убив Дракулу, ты уничтожишь всё его отродье. Всех до единого! Граф – их корень, их прародитель. Срубишь голову – засохнет всё дерево.

Жгучая, черная ненависть волной прокатилась по телу Вальтера, наполняя жилы ядом мести. Он не ответил. Лишь коротко, едва заметно кивнул и, не оборачиваясь, направился к выходу из храма.

***

Спустя пару часов мужчина уже стоял на опушке перед стеной лесной чащи. Серое, низкое небо стремительно исчезало в переплетении узловатых ветвей, словно сам лес жадно пожирал остатки дневного света. Кроны смыкались над узкой тропой, пряча её от неба, а сырой ветер приносил запахи прелой хвои и гниющей листвы.

Вороной конь, которого Вальтер любезно «одолжил» у рыночного торговца – а если точнее, украл, пока бедолага, отвлеченный опрокинутым бочонком вина, осыпал Хейла отборными проклятиями, – оказался на удивление послушным. Животное спокойно фыркало и переступало копытами, пока Охотник крепил к седлу мешок со своим снаряжением. В нем покоилось всё, что могло понадобиться в аду: двуствольное ружьё, флаконы со святой водой, свечи, завёрнутые в плотную ткань, кресало, запасные кремни, осиновые колья, молоток и пучки сушёных трав.

Путь лежал в Олтению, через высокие хребты Карпат. Стоило Вальтеру войти под сень леса, как дневной свет окончательно померк, уступив место вязкому полумраку. Туман рваными клочьями стелился между стволами голых деревьев, обволакивая мокрую, пожелтевшую траву.

Где-то поблизости раздавались осторожные голоса лесных обитателей: ухала сова, в чаще мелькала рыжая тень лисицы, шуршали в подлеске зайцы. Лес не приветствовал чужаков, но Вальтер ощущал это без враждебности. Он уважал его законы. Монстров он убивал без колебаний, но на слабых руку никогда не поднимал.

Хейл ехал долго. Часы тянулись вязко, сливаясь в одно непрерывное движение вперед, и лишь мерный стук копыт по размокшей колее напоминал о течении времени. Лес смыкался всё плотнее, тропа становилась уже, и день, недоступный взгляду, медленно умирал где-то высоко над кронами.

Конь шёл ровно и уверенно. Тёплый, густой пар поднимался от его ноздрей, мгновенно растворяясь в холодном воздухе. Вальтер держался в седле неподвижно, его кожаный плащ, пропитанный сыростью и запахом леса, тяжело спадал с плеч, точно панцирь.

Солнце клонилось к закату, и лес менял голоса: далёкий вой, шелест листвы под чьими-то невидимыми шагами, резкие крики ночных птиц. К сумеркам Вальтер почувствовал свинцовую усталость в плечах, но не замедлил хода. Он знал: остановка в ночной чаще – худшее из решений.

Только, когда лес начал редеть – между деревьями пробился тусклый свет – один огонёк, затем другой. Хейл выехал к небольшой деревушке: низкие дома с деревянными стенами, покосившиеся заборы, грязная дорога, изрезанная колеями. Из редких труб поднимался тонкий дым, а окна светились скупо и неровно, будто жители боялись, что даже крохотное пламя может привлечь лишнее внимание.

Лошадь замедлила шаг, чуя близость людей. Вальтер, не выпуская поводьев, спешился. Копыта вороного тихо чавкнули в жиже. Проходя вдоль домов, он нахмурился: окна были наглухо заколочены досками, двери стянуты массивными замками. И всё же из печей поднимались струйки дыма – жизнь здесь не угасла, она лишь затаилась.

Жители этой деревни явно чего-то остерегались. Или – кого-то.

Подойдя к одному из домов, Вальтер привязал коня к забору. Он наклонился и попытался заглянуть внутрь сквозь узкую щель между брёвнами. В глубине мерцал огонь очага, длинные тени медленно ползали по стенам.

Охотник выпрямился и постучал кулаком в дверь. Звук показался слишком резким, почти оглушительным в ночной тишине. Внутри всё мгновенно замерло. Ответа не последовало.

Он постучал снова. Чуть сильнее.

Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем за дверью раздался неуверенный, хриплый мужской голос:

– Что… что вам нужно?

– Я путник, – спокойно ответил Вальтер. – Ищу ночлег.

За дверью послышалось сдавленное ругательство.

– Безумец… – пробормотал мужчина.

Щёлкнул засов, дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в узком проёме появилось измученное, настороженное лицо.

– Быстрее. Проходите!

Хейл шагнул внутрь, и хозяин тут же захлопнул дверь, с лихорадочной поспешностью задвигая тяжелый засов.

Внутри царил запах старого пепла и страха. Помимо мужчины, здесь были женщина и двое детей. Она сидела у печи, в которой едва теплились угли, и до белизны в костяшках прижимала к себе девочек, укрывая их шерстяным платком. Дети смотрели на незнакомца молча, их глаза были слишком серьезными и сухими для такого возраста.

В доме было темно и сыро. Дрожащие тени от углей ползали по стенам, точно живые. Вдоль балок и у заколоченных окон висели обереги: пучки пожухлых трав, корявые деревянные знаки и потемневшие от времени кости. Пустой стол дополнял картину – ни крошки хлеба, ни воды, словно сам дом жил в ожидании.