Когда сгорает рассвет

Он рухнул на колени перед алтарем. Его руки – в свежих порезах и с засохшей кровью под ногтями – бессильно упали вдоль тела. На груди, поверх грубой рубахи, тускло блеснул серебряный крест.

Кожу Охотника покрывала иная защита. Руны и обрывки молитв, нанесенные сажей и вбитые порохом, темнели на спине, ребрах и плечах. Каждая линия была отчаянной попыткой не впустить мрак, оставить хотя бы клочок души чистым.

– Господи… – Вальтер поднял на алтарь глаза, полные вековой усталости, и прошептал: – Если я ещё жив… значит, Ты позволяешь мне защищать других. Даруй мне силы не дрогнуть. Пусть мой страх падет первым.

Слова таяли в вышине, теряясь среди холодных сводов. Иногда казалось, что храм слушает его, а иногда – что он так же мертв и пуст, как и всё в этом проклятом мире. Но Вальтер возвращался. Он молился и верил не ради покоя, которого не знал, а потому что без этой веры внутри осталась бы только черная пустота.

И вот в один из таких дней, когда Охотник чувствовал, что Бог действительно слышит его, – он увидел её.

Она переступила порог почти бесшумно, но Хейл вскинул голову, будто почуял чьё-то присутствие самой кожей.

Девушка приблизилась к алтарю осторожно, словно боясь потревожить спящее в камне эхо. В её пальцах дрожала тонкая восковая свеча и прикрыв огонёк от сквозняка ладонью, она склонила голову. Пламя качнулось, высветив профиль – тонкий, точно вырезанный из кости. Бледная кожа казалась почти прозрачной, на висках ветвились едва заметные голубые жилки. Вальтеру почудилось, что любое его резкое движение, любой грубый жест оставит на ней след, как на свежем снегу.

И всё же в её осанке не было слабости. Она несла в себе тихую, уверенную мощь, как свеча, что несет свое пламя в огромном холодном зале.

Вальтер, привыкший смотреть на мир через сталь меча, не мог отвести от неё глаз. Он изучал её осторожно, почти благоговейно, ощущая в груди непонятный, непривычный трепет.

Девушка подняла голову, почувствовав его взгляд, и медленно обернулась.

Глаза её были огромными и пронзительно-ясными. Перед человеком, чьего имени боялись даже исчадия ада, она не вздрогнула. Вальтеру на миг показалось, что она видит его насквозь: каждый уродливый шрам под одеждой, каждую каплю засохшей крови на руках, всю ту свинцовую тяжесть, что годами выжигала его изнутри. Но её взгляд оставался теплым, без тени осуждения, словно она принимала его целиком, со всем его мраком.

Тяжелые белокурые пряди скользнули по плечу, отливая в полумраке бледным золотом.

– Простите… – прошептала она. Голос был тихим, но отчетливым. – Я не хотела мешать вашей беседе.

Вальтер не нашел слов. Язык онемел, как у мальчишки. Он лишь коротко кивнул, ощущая, как под ребрами разливается незнакомое тепло. Когда она закончила молитву и легкой тенью скользнула к выходу, он, ведомый глухим инстинктом, последовал за ней.

Снаружи воздух полоснул по лицу холодом. Резкий ветер с холма рвал подол её платья.

– Как вас зовут? – спросил он, нагнав её у кованой ограды. Голос, привыкший перекрывать рев бестий, прозвучал хрипло и надтреснуто.

Девушка удивленно вскинула брови.

– Камелия, – ответила она спокойно.

– Камелия… – повторил он, будто пробуя имя на вкус. – Позвольте, я провожу вас. Сейчас не то время, чтобы ходить в одиночку.

Она не ответила, лишь едва заметно улыбнулась краем губ. Они пошли вместе. Камелия ступала по влажному булыжнику почти бесшумно, словно туман приглушал её шаги. Вальтер шел рядом, подавляя привычную тревогу Охотника. Внутри него что-то властно приказывало: не выпускай это светлое создание из виду.

Ветер с гор нес плотную дымку. Она стекала в Биертэн, забивая щели между домами и превращая улицы в лабиринт. Сырость пробиралась под одежду, обволакивала кожу, каждый вдох отдавался ледяным уколом в легких.

Дома стояли угрюмыми рядами. Кое-где сквозь ставни пробивались дрожащие огни свечей, а факелы у дверей растягивали тени прохожих в уродливых длинноруких призраков. Запах гари смешивался с ароматом хвойных лесов, что окружали деревню плотным кольцом.

– Никогда не видел вас здесь раньше, – нарушил молчание Вальтер. Собственный голос казался ему слишком громким и грубым в этой вязкой тишине.

– Я недавно переехала, – отозвалась девушка. Она не оборачивалась, но в её тоне скользнула осторожность. – Сюда моё семейство привели дела.

Вальтер замедлил шаг, вслушиваясь в чистоту её речи. Она говорила не как местная крестьянка. В каждом слове сквозила порода, которая здесь, в трансильванской глуши, смотрелась так же неуместно, как изящная рапира в куче навоза.

– Здесь… – подбирал слова мужчина, – лучше не появляться на улицах в одиночку. Лес кишит чудовищами, и никто не знает, в какой час они решат выйти на охоту.

Он замолчал, ловя малейшую дрожь в её плечах. Но Камелия даже не сбилась с шага.

– Я знаю. Но я не боюсь, – ответила она.

Это спокойствие сбило Охотника с толку. Он не мог понять, что за ним стоит: девичье неведение, смирение или сила, которую он пока не мог распознать.

Когда они дошли до её небольшого и аккуратного дома с резными ставнями – Камелия поблагодарила его. Дверь закрылась, и сухой щелчок замка растворился в тумане. Вальтер долго стоял на пороге, глядя в пустоту. Лишь когда сырость пробрала до костей, он заставил себя уйти.

Он шел, не разбирая дороги. В груди, там, где годами выла пустота, ворочалось странное, пугающее тепло. Это было похоже на огонек на ветру: один неловкий вдох – и он либо превратится в пожар, либо погаснет навстречу вечной зиме.

На следующее утро, едва скудное солнце мазнуло по серым облакам, Вальтер снова был у её двери. В руках он сжимал тяжелую плетеную корзину: свежий хлеб, коренья, кусок отборного мяса.

Для обычного горожанина это была бы простая вежливость, но для Охотника это действие граничило с откровением.

Камелия открыла не сразу. Сначала послышался лёгкий шорох. Но когда створка наконец отворилась, на её лице мелькнуло искреннее изумление. Туманная взвесь осела на её ресницах мелкими бисеринками, делая её образ почти призрачным.

– Вы?.. – выдохнула она.

Он опустил корзину чуть ниже, словно щит, прикрывающий его неловкость.

– Решил… что припасы вам не помешают. Сейчас в деревне достать что-то стоящее непросто.

Девушка медлила. Она смотрела на человека, чьего взгляда избегали даже самые закалённые смельчаки, и видела лишь угрюмого воина с дарами в огрубевших руках. В конце концов она улыбнулась и приняла подношение.

С того дня он стал приходить каждое утро. Вальтер взял на себя всё, что требовало его силы: колол дрова до звона в ушах, таскал ледяную воду из колодца, перекрывал дранку на крыше. Он брался за любую черную работу, лишь бы иметь право задержаться в её присутствии еще на один лишний час.

А после, когда тени становились длинными и ломаными, они уходили к реке.

Горный поток ревел, разбиваясь о валуны. Вода казалась жидким свинцом – холодной и беспощадной. Но для Вальтера этот грохот уходил на задний план, стоило ему услышать рядом ровное, спокойное дыхание.

Он ловил каждый оттенок её голоса. Ему казалось, что вокруг Камелии мир подчиняется иному порядку: гул воды становился тише, колючий ветер смягчался. Даже солнце, запертое в небесной тюрьме, будто из последних сил пробивало облака, чтобы коснуться её волос.

Дни складывались в недели, а встречи стали привычкой. По мере того, как они уходили от тесных улочек, деревня затихала. Камелия говорила о простом: о вековых деревьях, о птицах, чертящих круги над бездной, о том, как несмелые лучи ласкают брюхо серых облаков. Её голос будто специально был создан для того, чтобы сглаживать острые углы этих проклятых гор. И Вальтер, привыкший различать лишь шорох затаившейся нечисти, ловил каждое её дыхание.

Сам Охотник, по привычке запирать всё внутри на тяжелые засовы, говорил мало. Но рядом с ней слова больше не требовали усилий. Он рассказывал о сгоревшем в памяти отчем доме, о детстве, которое теперь казалось чужим сном, и о своей первой охоте – той самой, что оставила на его душе рубцы, которые не в силах стереть даже время.

И она слушала. Всегда спокойно, с тихим пониманием, без тени страха или осуждения.

Так их прогулки переросли в крепкую, глубокую связь, которая была очевидна им обоим. Они научились понимать друг друга без слов. Вальтер, всю жизнь проживший на войне, впервые захотел быть рядом с кем-то не ради защиты или долга. Ему просто было нужно слышать, как живое сердце Камелии бьется рядом. Она стала его светом, его душевным покоем. Она стала его запретным даром, в котором он переставал быть карателем и вновь становился человеком.

Это была любовь.

В один из дней, когда туман опустился на землю, они остановились на вершине холма. Река внизу казалась серебристой жилой, затаившей мощь под белесой пеленой. Вальтер повернулся к Камелии. Его широкие, загрубевшие ладони, привыкшие к холодной стали оружия, на этот раз едва заметно дрожали. Он вынул из-под плаща два серебряных кольца и опустился на колено. Влажная земля мгновенно пропитала ткань штанов, но он не почувствовал холода. В этот миг для него существовал лишь тихий, глубокий трепет, заполнивший всё естество.

– Камелия, пред ликом Небес клянусь тебе в своей чистой и нерушимой любви. Пусть океаны уйдут в мрак забвения, пусть погаснет огонь вековой – любовь моя не истлеет и всегда пребудет с тобой. Пусть ветры судьбы толкают к разлуке, пусть дом наш станет зыбок в песках – но союз наш скреплен не словом – любовью. И я клянусь, что так было, так есть и так будет всегда!

Мир вокруг замер. Даже река, казалось, приглушила свой яростный бег. В ясных глазах девушки не было и тени сомнения. Лишь безграничное доверие и любовь, что струилась по бледным щекам тихими слезами счастья. Глядя на неё, Вальтер ощутил такую пронзительную нежность, что она граничила с болью. Достоин ли он, смертный и грешный, такого дара?

Он взял её прохладную ладонь. Пальцы Камелии были тонкими и холодными, как лед, но, когда он надел серебряный ободок на безымянный палец, металл мгновенно налился теплом её кожи.

Это был их тайный ритуал. Без золотых алтарей, без свидетелей в тяжелых рясах и без громкого церковного хора. Только робкое прикосновение и безмолвное знание того, что их судьбы теперь сплетены в единый узел, который не разрубить ни мечом, ни временем.

Там, среди глухих трансильванских лесов, в сырости и предчувствии беды, Вальтер Хейл наконец нашел то, ради чего стоило не просто сражаться, а жить.

***

В тот день, когда тварь в облике юноши растерзала девушку на площади, Вальтер и его люди только выходили из леса. Измотанные, заросшие щетиной, покрытые хвоей и дорожной пылью, они несколько суток продирались сквозь бурелом. Они искали «тень» там, где ей полагалось быть – в сырых оврагах.

Но лес молчал.

Правда ударила под дых, едва они вступили в деревню: враг не прятался в чаще. Он был человеком. Или тем, что от него осталось.

Вальтер, не слушая гомона, шагнул к телу. Лицо девушки застыло в неподвижной маске, а паника на площади вскипала черной пеной: люди метались, налетали друг на друга, оглядывались так судорожно, будто смерть уже хватала за плечи. В их глазах разгоралось то самое безумие, которое рождается в миг, когда разум затмевает страх.

Охотник понимал: хищник, способный носить человеческое лицо, гораздо опаснее, чем они могли представить.

Среди толпы свидетелей выделялся один сухонький старик с пергаментной кожей. Его обычно не замечали, но сейчас, дребезжащий и острый голос мужчины, прорезал шум:

– Тот парень… я ведь знал его. Совсем пацаном знал.

Старик запнулся, облизал сухие губы и выдал то, от чего воздух на площади разом похолодел:

– Он ведь помер. Больше сорока лет назад в землю закопали. Гроб я сам сколачивал.

Шум оборвался. Стало слышно, как на окраине истошно лает пес. Женщины начали мелко креститься, мужчины побледнели, хватаясь за черенки кос и топоров. Над рынком поднялся нестройный, давящий хор молитв.

Вальтер дослушал старика, не сводя с него тяжелого взгляда. Затем он отдал короткий приказ, и сослуживцы притащили снаряжение: двуствольные штуцеры, смоляные факелы, мечи и тяжелые стальные лопаты.

Каждый шаг отдавался в груди Вальтера гулким ударом, ибо они направлялись туда, где грань между бытием и тленом слишком прозрачна. Туда, где царит вечный покой.

Они шли на кладбище.

ГЛАВА 3. ПЕПЕЛ

Кладбище раскинулось под неподвижным свинцовым небом, давившим на плечи своей чугунной тяжестью. Кривые, потрескавшиеся надгробия тонули в сырой земле, а ледяной туман, точно живое существо, проползал между могил и впивался в кожу. Перекошенные кресты скрипели на ветру – их жалобный стон отдавался в пустоте глухим, надтреснутым эхом. Вороны, черными кляксами застывшие на ветвях, зловеще перекликались, и каждый этот звук заставлял сердце сбиваться с ритма.

Старые деревья, чьи сухие ветви напоминали извивающихся змей, тянулись к самой земле. Их корни, точно костлявые пальцы, вырывались из почвы, расставляя капканы для незваных гостей. Земля под сапогами хрустела и подозрительно оседала, словно сама Смерть затаилась внизу, выжидая момента, чтобы утянуть живых в свои бездонные владения.

Когда Вальтер и его люди окружили заброшенную могилу, на которую указал торговец, почва под их ногами едва заметно вздрогнула. Из глубины донесся низкий, утробный стон. Мужчины замерли, переглянувшись, но, подавив дрожь, лишь крепче сжали черенки лопат. Работа началась. Сталь вгрызалась в черные, тяжелые комья, выплескивая наружу запах застарелой гнили, древнего праха и чего-то едкого, металлического, подозрительно похожего на запах свежей крови.

И тогда кладбище ожило. Земля поддалась резким толчком, яма пошла трещинами, а туман взвился бешеным вихрем, стремясь спеленать руки и ноги людей. Раздался сухой, костяной хруст. В тот же миг ослепительная молния распорола небо, а гром обрушился на землю, как яростное проклятие. Казалось, погост смеется над их дерзостью, а вороны, летая над самыми головами, готовы были выклевать глаза любому, кто осмелился нарушить покой этого места.

– Продолжайте копать! – перекрывая раскаты грома, рявкнул Вальтер, по пояс уходя в разверстую пасть могилы. – Не сметь останавливаться!

Земля под ногами превратилась в хлюпающее месиво. Туман лип к лицам ледяными склизкими пальцами, лопаты скользили в потных ладонях – невидимая, тяжелая сила буквально выталкивала мужчин из ямы.

Когда, наконец, последний слой сырой почвы сдался, и гнилая крышка гроба с протяжным визгом отошла в сторону, время остановилось. Охотники замерли. Никто не решался сделать вдох.

Гроб был пуст.

Ни истлевших костей, ни единой горстки праха. Ничего, что могло бы напомнить о человеке, похороненном здесь сорок лет назад.

– Этого… этого не может быть… – старик рухнул на колени, впиваясь пальцами в грязь.

Сослуживцы Вальтера побледнели, их лица осунулись. В глазах закаленных бойцов метался первобытный ужас, который не смел облечься в крик. Всё происходящее казалось лихорадочным сном.

Как мертвец, нашедший покой полвека назад, может снова топтать землю, сохранив юношеский лик? Как земля могла выпустить свою добычу, оставив после себя лишь пустой деревянный ящик? И как лишить жизни того, кто уже однажды перешагнул её порог?

За ответами Вальтер направился в храм.

***

Тяжёлые двери храма распахнулись с мучительным скрипом. Прихожане замерли и обернулись. Тяжелые шаги Вальтера эхом разнеслись под сводами, и по рядам людей поползло липкое напряжение.

Но Охотник не замечал ни испуганных взглядов, ни густого аромата ладана. Его лицо, высеченное из холодного камня, хранило лишь мрачную, тревожную решимость. Увидев священника у алтаря, он прибавил шаг. Служитель едва успел оторвать взгляд от Святого Писания, как воскресная служба оборвалась.

– Святой Отец, нам нужно поговорить! – голос Вальтера прозвучал как удар хлыста.

Священник нахмурил седые, кустистые брови; на его лице отразилось замешательство, быстро сменившееся недобрым предчувствием.

– Сын мой, ты… – начал он, но мужчина грубо пересёк границу алтаря, шагнув вплотную.

Священнослужитель, кутаясь в тяжелую рясу, заглянул в глаза Охотника. Медленно, дрожащей рукой он закрыл книгу и коротким кивком велел следовать за собой.

В крошечную комнату, куда они вошли, свет просачивался лишь от двух огарков. Их пламя билось на сквозняке, отбрасывая на стены и массивный, подпирающий потолок стеллаж ломаные, призрачные тени. Воздух здесь был неподвижным, застоявшимся, пропитанным запахом воска и пыли, спящей на потемневших фолиантах. Посреди комнаты стоял грубо сколоченный дубовый стол, на котором темнел развернутый пергамент с засохшими каплями чернил.

Священник тяжело опустился на скрипучий стул и, проведя ладонью по иссеченному морщинами лицу, жестом пригласил Вальтера сесть. Его взгляд, острый и настороженный, впился в Охотника:

– Что привело тебя сюда, сын мой?

Хейл подался вперед, упираясь ладонями в столешницу. Дерево под его пальцами жалобно скрипнуло.

– На рынке пролилась кровь. Юноша растерзал девушку – вонзил клыки в горло и выпил её досуха.

Он говорил ровно, почти механически, и эта отчужденность пугала.

– Один из торговцев клянётся, что знал этого парня. Но тот давно мёртв. Мы раскопали его могилу, вскрыли гроб. И он пуст.

Священник заметно вздрогнул. Его пальцы судорожно вцепились в подлокотники.

– Как это объяснить, Святой Отец? – настаивал Вальтер, не отводя взгляда. – Как мертвец может быть воскрешён?

Служитель вскочил со стула так резко, что свеча едва не погасла, бросив по келье длинную, пляшущую тень. Он подошёл к стеллажу, бормоча под нос обрывки латинских слов. Его сухие пальцы лихорадочно бежали по корешкам книг, перескакивая с одного забытого названия на другое.

Наконец он замер. Дрожащей рукой священник вытянул тяжелый том в потрескавшемся переплете. На мгновение он прижал книгу к груди, словно собираясь с силами, а затем сдул с обложки серый слой вековой пыли.

Вернувшись к столу, священник с глухим стуком положил фолиант перед собой. Пожелтевшие страницы лихорадочно затрепетали под его сухими пальцами; он листал их с той болезненной быстротой, с какой человек ищет выход из горящего дома. Его губы беззвучно шевелили старинные заголовки, точно заклинания.

И когда взгляд его наконец замер на искомых строках, тяжелый, надломленный выдох сорвался с его губ. Священник обмяк, бессильно роняя плечи, и несколько мгновений просто смотрел на страницу.

– Святой Отец, что там? – голос Вальтера разрезал тишину.

– Это… вампир, – почти шёпотом произнёс старик. – Это не человек.

Он вгляделся в вязь латинских букв и продолжил, будто вторя самому тексту:

– Здесь сказано, что люди, охваченные запредельным ужасом или безумным, алчным желанием выжить, в свой последний час зовут Того, чье имя запретно. И если зов их достаточно силён… Дьявол слышит. Тогда он посылает своего черного посланника – Дракулу, Первого из Вампиров.

Священник медленно, словно боясь обжечься, провел пальцем по странице.

– Дракула – тот, кто заключил с Дьяволом древнейшую сделку и стал проводником его воли. Он приходит к умирающим и предлагает им выбор: вечная жизнь… в обмен на душу.

Он поднял на Вальтера глаза.

– Но это не жизнь, сын мой. Такой человек восстает из гроба как Прародитель Ночи. Его плоть застывает во времени, раны затягиваются на глазах, а само тело способно менять суть, принимая обличья волка, ворона или стаи летучих мышей…

Старик постучал костлявым пальцем по строке:

– Они пьют людскую кровь, ибо в ней заключена жизненная сила, которой они лишились. Без неё они – лишь пустые оболочки. Тот, кто принял этот дар, навеки становится рабом Дракулы. Вампир – не просто несчастная душа. Он – живое оружие тьмы. И если этот юноша восстал… значит, его душа принадлежит тому, кто пришёл за ней.

В келье повисла вязкая тишина. Свечи исходили воском, их слабый свет плясал на суровых лицах. Вальтер молчал, беспристрастно взвешивая услышанное. Для него, видевшего изнанку мира, слова о дьяволе и крови были не легендами, а сухой правдой.

– Значит, он продал душу, – холодно отозвался Хейл.

Священник кивнул.

– Да. И теперь он – лишь палец на руке того, кто даровал ему силу. Его пробуждение – это знак. Знак того, что тьма вновь движется по земле.

Охотник отодвинул стул и медленно поднялся.

– Как мне убить эту тварь? – спросил Вальтер.

– Лишить жизни того, кто уже мертв… – священник опустил глаза, и голос его дрогнул. – Он не боится солнца, не знает страха перед мечом, а его сила превосходит силу любого лесного зверя.

Старик замолчал, будто подбирая слова.

– Но способ есть.

Он снял с шеи потертую бечевку с ключом. Наклонившись к столу, священник вставил его в скважину, скрытую под резьбой дубового ящика. Раздался сухой, отчетливый щелчок. Служитель извлек на свет небольшую деревянную шкатулку – старую, с застывшими каплями воска на крышке, похожими на слезы.

Открыв её, он осторожно вынул предмет, завернутый в истлевшую ткань, и вложил его в широкую ладонь Охотника.

– Осиновый кол, – произнес старик, не отрывая взгляда от глаз Вальтера. – Проткни им его сердце… а затем предай это существо огню. Пепел развеет ветер. Только так ты избавишь нас от страданий.

В ту же ночь Вальтер собрал своих людей в тесном доме у сторожевой башни. Под низким потолком плавал едкий табачный дым и запах оружейного масла. Он говорил коротко, отсекая всё лишнее: и о сделке, заключённой умирающим, и о первом вампире – чёрном посланнике дьявола – Дракуле, и о том, что юноша, восставший из могилы, уже не принадлежит миру людей.

Мужчины слушали командира в молчании. Многих передернуло, чьи-то пальцы до белизны сжали рукояти клинков, но ни один не отвел взгляда. Они знали: если Хейл сказал, что перед ними живой мертвец – значит, так оно и есть.

План был прост: они не станут ждать новой смерти. Вооружившись до зубов, Охотники разбились на группы и начали прочесывать улицы, скотные дворы и гниющие заброшенные лачуги на окраинах. На перекрестках и у троп они оставляли куски сырого мяса, надеясь, что жажда крови пересилит хитрость врага.

Но всё тщетно.

– Следов нет. Будто он парит над землей, – прошептал один из Охотников, присаживаясь у тропы.

– Он где-то здесь. Я чувствую, – отозвался Вальтер, сжимая в кармане холодное дерево кола.

Поиски тянулись бесконечно долго. Факелы постепенно захлебывались в собственном дыму и догорали, превращаясь в бесполезные угли. Охотники двигались почти вслепую, ориентируясь по тусклому, мертвенно-серому свету зари, едва пробивающемуся сквозь плотное одеяло тумана. Но ни одна приманка не была тронута. Ни теней, ни металлического запаха крови, ни шороха когтей.

– Он не вышел… – выдохнул один из мужчин, оглядывая нетронутую добычу.

– Значит, он либо слишком сыт, – Вальтер хмуро всмотрелся в серую мглу, – либо знает, что мы пришли за ним.

Мужчины переглянулись. Усталость проступала на их лицах серыми тенями, на плечах тяжелела холодная роса, осевшая за долгие часы бесплодного бдения. Ноги наливались свинцом не только от бессонной ночи, но и от давящего осознания: тварь была где-то рядом. Она, насмехаясь, наблюдала за каждым их движением.

Бледное, выцветшее солнце наконец нехотя оторвалось от горизонта. Охотники замерли у развилки дорог.

– Разойдёмся, – глухо бросил Вальтер. – Всем нужен отдых. На закате соберемся здесь же. Мы выкурим эту мразь, чего бы нам это ни стоило.

Охотники кивнули и растворились в просыпающейся деревне. Где-то лениво зашлась лаем собака, слышались первые шаги по утоптанной пыли. Серое утро не принесло тепла; казалось, туман не тает, а нехотя отползает в сторону леса.

Хейл остался на перекрёстке один. Его взгляд на миг задержался на пустой дороге, уходящей в туманную даль, словно он ждал знака. Но дорога молчала. Тогда он развернулся и побрел туда, где за невысокой дверью теплился единственный смысл его жизни.

Стоило ему переступить порог, как Камелия, сидевшая на краю постели, рванулась ему навстречу. Она бросилась ему на грудь, и мужчина почувствовал, как её лихорадочно бьющееся сердце колотит в его броню.

– Ах, Вальтер! – выдохнула она, и в этом было всё: и бессонные часы ожидания, и выплаканные молитвы. Она обхватила его лицо своими теплыми, чуть дрожащими ладонями, жадно всматриваясь в его черты. – Ты цел… Вы… вы нашли это существо?

– Нет, любовь моя, – мягко отозвался он, накрывая её ладони своими, грубыми и пахнущими порохом. Он коснулся губами её пальцев, чувствуя их нежность. – Но сегодня ночью мы не оставим ему шанса.

Девушка отпрянула, и в её ясных глазах на миг вспыхнуло чистое отчаяние.