Когда сгорает рассвет

– Я умираю от страха каждый раз, когда ты закрываешь за собой дверь… – призналась она, с силой сжав его руки. – Вальтер, прошу тебя, давай просто уедем? Скроемся там, где нас никто не найдет. Давай покончим с этой тьмой… Станем нормальными людьми. Без ночных кошмаров, без этого запаха крови…

Охотник отвел взгляд. Он смотрел на пол, чувствуя, как внутри него старая клятва предков входит в противоречие с желанием просто обнять эту женщину и никогда не отпускать. Он медленно провел пальцами по её щеке, стирая непрошеную слезинку.

– Ты же знаешь, что я не могу, – почти шепотом ответил он. – Мой род столетиями защищал жителей Трансильвании от тьмы. Это мой долг, моя кровь… Если я брошу меч и уйду, то кто защитит таких, как ты? Кто остановит мрак?

Камелия закрыла глаза. На её лице отразилась горькая обреченность. Она знала этот тон – тон человека, который уже выбрал свою Голгофу. Она знала это с того самого дня, когда серебряное кольцо скользнуло по её пальцу.

Переубеждать Охотника было всё равно что пытаться остановить горный обвал словами.

Она еще несколько секунд просто держалась за его руки, а затем заставила себя выдохнуть и отступить, надевая привычную маску заботливой жены.

– Ты измотан, – сказала она. – Присядь. Я приготовлю еду.

Камелия развернулась к очагу. Её движения были быстрыми, почти лихорадочными – так человек хватается за привычную работу, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Она раздула тлеющие угли, и по кухне поползло живое тепло. Поставив на огонь глиняный горшок, девушка принялась нарезать овощи.

Вальтер наблюдал за ней со скамьи, не в силах отвести взгляд. Ему нравилось, как утренний свет, пробиваясь сквозь узкое оконце, путался в её волосах, превращая их в бледное золота.

В горшок отправилась морковь, ломтики репы и щепотка сушеных трав.

– Ты не спал всю ночь… – произнесла она, не оборачиваясь. – Я узнаю это по твоим шагам. Когда ты измотан, они становятся тяжелее.

Мужчина едва заметно усмехнулся, но ничего не ответил.

Камелия нарезала хлеб, и её пальцы всё еще мелко дрожали, когда она раскладывала ломти на столе.

– Я готовлю тебе завтрак каждое утро, – прошептала она так тихо, что он едва разобрал слова, – но каждый раз в сердце страх… страх, что однажды ты просто не вернешься, чтобы его съесть.

Она поставила перед ним миску с дымящимся рагу и кружку пряного настоя. Запах был простым, до боли домашним – он напоминал о той жизни, которой они могли бы жить: без крови, без тьмы, в мире, где единственной заботой был бы урожай и тепло очага.

Вальтер поймал её руку и сжал в своих ладонях.

– Я вернусь. Я всегда буду рядом, Камелия. Клянусь.

Она попыталась улыбнуться, но эта улыбка была похожа на тонкую корку льда над бездной. Страх никуда не ушел – он просто затаился в глубине её голубых глаз.

– Молоко закончилось, – спохватилась она, убирая прядь волос за ухо. – Я быстро сбегаю к соседке, её корова сегодня отелилась.

– Я пойду с тобой, – мужчина уже начал подниматься со скамьи, но Камелия легонько коснулась его плеча. Она едва слышно, по-доброму усмехнулась и покачала головой.

– Ну куда ты, Охотник? Соседка живет через дом. Ничего не случится. Отдыхай, тебе еще ночью снова выходить.

Девушка накинула на плечи легкий плащ и запахнула его на груди. Перед тем как выйти, она бросила на мужа короткий взгляд и затем захлопнула дверь.

Кухня мгновенно погрузилась в тяжелую, ватную тишину. И в эту тишину, точно гвоздь, вонзилось дурное предчувствие. Липкая тревога холодным комом поднялась к горлу Вальтера.

– Камелия… – выдохнул он в пустоту, сам поражаясь тому, насколько сиплым и чужим стал его голос.

Ему понадобилось всего мгновение – один удар сердца – чтобы решить: ждать или сорваться с места. Мгновение, которое стоило вечности.

У соседского плетня разыгрывался кошмар. Вампир держал на весу мальчишку – худенького, восьмилетнего ребенка. Он бился в железной хватке, отчаянно царапая ногтями мертвенно-бледные руки существа.

Улица была пуста. Вампир склонился к тонкой детской шее. Клыки влажно блеснули, губы раздвинулись в предвкушении первого, самого горячего глотка, когда…

Глухой, тяжелый удар обрушился на его затылок.

Тварь дернулась от неожиданности, зашипела и медленно, с неестественной грацией, повернула голову.

В двух шагах стояла Камелия.

Бледная как полотно, с растрепавшимися золотыми волосами, она обеими руками сжимала увесистую палку. Её грудь ходила ходуном от ужаса и решимости.

Вампир зашипел и одним небрежным движением отшвырнул мальчика в сторону, как надоевшую игрушку. Ребенок с криком ударился о землю и затих.

Камелия, дрожа всем телом, начала пятиться. Она отступала вслепую, не отрывая взгляда от монстра. Споткнувшись о высокий порог соседского дома, она, цепляясь за косяк, ввалилась внутрь и попыталась захлопнуть тяжелую дверь.

Но вампир был быстрее.

Его рука – белая, как обглоданная кость – скользнула в сужающийся проем и намотала на кулак длинные волосы девушки. Камелия отчаянно закричала, когда её рывком дернули назад. Она упала на пол, а тварь уже нависла над ней, заполнив собой всё пространство. Глаза вампира сияли, как две черные бездны, рот был приоткрыт в голодном спазме.

В следующий миг клыки с хрустом вонзились в её нежную шею.

Тело Камелии выгнулось дугой в немой судороге боли, словно пораженное молнией. Руки дрогнули, пытаясь оттолкнуть неизбежное, а затем бессильно упали на холодные доски пола. Вампир пил жадно, глубокими глотками, вжимаясь в свою жертву.

Когда девушка затихла, когда последнее едва слышное дыхание сорвалось с её бледнеющих губ, юноша медленно поднял голову. Его лицо выражало извращенное, пьянящее наслаждение. Он прикрыл глаза и длинным языком слизал тонкую алую струйку, стекающую по подбородку.

Но голод зверя не был утолен.

Он вновь потянулся к ней. Схватив безвольную руку Камелии, он с хищной яростью вонзил клыки в её тонкое запястье. Раздался отвратительный влажный хруст дробимых костей. Не отрываясь от раны, из которой толчками била кровь, он одним резким движением разорвал рукав её небесно-голубого платья и двинулся выше, оставляя на бледной коже дорожку рваных укусов.

Кровь медленно собиралась под телом девушки в темное, густое озеро. Её некогда светлые, волнистые волосы, рассыпавшиеся вокруг головы лёгкой вуалью, напитались багровой влагой и прилипли к полу.

Когда Вальтер добежал до соседского дома, дверь была едва приоткрыта, скрипя на ветру. Он с силой распахнул её – и его мир перестал существовать. Картина, представшая перед ним, выжгла его душу дотла.

– НЕТ!

Крик Охотника, полный нечеловеческой боли, разорвал воздух. Казалось, от этого звука должны были содрогнуться сами Небеса.

Нестерпимая, разрывающая боль пронзила грудь Вальтера, словно невидимые железные когти вырвали из него всё живое, оставив лишь кровоточащую пустоту. Он рухнул на колени. Пальцы бессильно впились в половые доски, а легкие сдавило так, что каждый вдох обжигал гортань, точно раскаленный свинец. В глазах закипали слепящие, горькие слезы – последние слезы человека, которым он был минуту назад.

Перед ним, в расширяющемся озере багровой крови, лежала Камелия. Растерзанная, неестественно бледная, она казалась сломанной куклой, брошенной в грязь. А над ней возвышалось само порождение бездны. Вампир замер, его подбородок и руки были залиты еще теплым алым глянцем. Заметив Вальтера, тварь медленно выпрямилась. На её лице, запятнанном кровью невинной жертвы, расплылась плотоядная, торжествующая улыбка.

И в этот миг внутри Хейла что-то окончательно перегорело.

Ярость, черная и первобытная, взорвалась в его груди. Издав протяжный, рвущий душу вой – смесь звериного рыка и человеческого вопля – Вальтер вскочил и обрушил сокрушительный удар кулаком прямо в оскаленную челюсть врага. Раздался сухой, мерзкий хруст. Это ломались не зубы вампира, а кости на пальцах самого Охотника.

Тварь даже не шелохнулась. Она стояла неподвижно, точно изваяние из могильного камня, и этот бессильный человеческий гнев лишь рассмешил её. Сжав зубы до скрежета, Вальтер, не чувствуя боли в раздробленной кисти, продолжал наносить удары один за другим. Но его кулаки лишь бесполезно бились о непробиваемую стену мертвой плоти.

Только когда рука Вальтера скользнула под ремень и выхватила осиновый кол, тварь резко изменилась в лице. Вампир зашипел, точно придавленная гадюка, и молниеносно отпрянул. Его движения стали нечеловечески быстрыми, превратившись в смазанные тени. Он закружил вокруг Вальтера, извиваясь, совершая резкие выпады когтями, стремясь впиться в горло тому, кто посмел достать оружие против хозяев ночи.

Мужчина чувствовал, как адреналин жгучей волной мешается с болью. Каждая рана на его теле горела, легкие свистели от нехватки воздуха, но ярость вела его руку.

В отчаянном замахе Вальтер попытался достать сердце врага, но вампир с нечеловеческой силой отшвырнул его. Охотник пролетел через комнату и с грохотом врезался в стену. Удар вышиб из него дух, перед глазами поплыли черные пятна. В этот момент задетые ими свечи на полках опрокинулись прямо на пуховое одеяло.

Перья вспыхнули мгновенно. Комната за секунды наполнилась едким, удушливым дымом и зловещим треском.

Вальтер, шатаясь и отплевываясь от сажи, поднялся на ноги. Его сердце колотило в ребра, как пойманная птица, глаза слезились от гари, а огонь уже вовсю лизал деревянные балки, превращая дом в преддверие ада. Вампир, почуяв скорую победу, медленно шагнул вперед, готовясь к последнему прыжку.

Но Вальтер не отступил. Когда тварь оказалась на расстоянии удара, он резким движением смахнул со стола горсть горячего пепла и углей прямо в глаза чудовищу. Ослепленный вампир взвыл и в это мгновение Вальтер, вложив в удар весь свой вес и всю свою ненависть, вогнал осиновый кол глубоко в его грудную клетку.

Истошный, нечеловеческий крик разорвал гул пожара. Тварь задергалась в конвульсиях, и тогда Охотник последним рывком толкнул её прямо в центр ревущего пламени. Шипение плоти, треск костей и затихающие вопли утонули в гуле огня. Бледная фигура вампира скрылась в багровом хаосе костра.

Стирая с лица едкий пот и копоть, застилавшие глаза, Вальтер бросился к Камелии. Её платье уже пожирали жадные языки пламени, превращая небесно-голубую ткань в черные ошметки. Мужчина попытался подхватить её, вытянуть из этого ада, но огонь кусал кожу, жар плавил сам воздух, обжигая руки и лицо. Каждое движение превращалось в невыносимую пытку, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как кричала его душа.

Внезапно тяжелые двери рухнули, и в дом ворвались его сослуживцы. Они набросились на Вальтера, перехватывая его за плечи и пояс, и силой поволокли к выходу. Мужчина рвался назад, хрипел, пытался выкрикнуть её имя, но из горла вырывался лишь натужный, надорванный звук, больше похожий на стон раненого зверя.

Он почти перестал осознавать реальность. Пламя с ревом поднималось над крышей, выбрасывая в серое утреннее небо снопы искр. Обжигающий, плотный воздух заполнил всё пространство, вытесняя жизнь. Сердце Охотника разлеталось на осколки: ярость, удушающая вина, безысходность и боль – всё это сплавилось в один неподъемный груз, под которым медленно угасал его разум.

Перед глазами стоял единственный образ. Камелия.

Безжизненная. Растерзанная. Сгоревшая в огне.

В ту минуту, глядя на рушащийся дом, Вальтер понял: если Бог – это любовь, то он только что обратился в пепел. И этот пепел медленно оседал на его руках.

ГЛАВА 4. СТАРЫЙ ЩИТ

– Повтори! – отчеканил Вальтер, и тяжелая деревянная кружка с грохотом припечатала липкую поверхность стола.

Женщина за стойкой лишь презрительно цокнула языком.

– Деньги вперед, – бросила она, не глядя на него.

Порывшись в глубоком кармане засаленных штанов, Хейл выудил две потускневшие монеты. Он молча толкнул их в сторону трактирщицы. Та, ловко смахнув деньги в передник, наполнила кружку дешевым, кислым вином.

Вальтер прижал край к губам и жадно выпил всё до капли, едва не захлебываясь. Бурда обжигала горло, стекала по всклокоченной бороде темными струйками, но он не вытирал их. Мужчина давно перестал замечать собственный облик, как человек, решивший, что его тело – это лишь гниющая клетка, не достойная заботы.

После смерти Камелии жизнь Вальтера Хейла рухнула в пропасть. Он потерял не только женщину – он утратил Божий взор. Тот свет, которым Господь, как твердили в храмах, ведет праведников сквозь туман, обошел его стороной. Сердце Вальтера огрубело, покрывшись толстой коркой из ярости и пепла, а душевные раны, напитавшиеся тьмой, кровоточили ежедневно, не давая надежды на искупление.

В тот страшный день, когда Камелии больше всего нужна была защита, Бог молчал.

Он не сошел с Небес, не вложил предостережение в уста священника, не послал ангела, чтобы преградить ей путь. Он остался глух, когда Вальтер, захлебываясь криком, умолял забрать его жизнь – грешную, привыкшую к насилию – взамен её чистой души. Бог не был рядом. Он не ответил.

И тогда Вальтер отказался от веры.

Он больше не находил в себе сил поднимать меч. Как он мог защищать жителей Трансильвании от ночных кошмаров, если сам был оставлен Творцом? Какое право он имел хранить чужие души, если собственная была признана недостойной спасения? Сражение с тьмой утратило смысл в ту секунду, когда он не сумел уберечь единственную искру света, ради которой жил.

И тогда Вальтер отказался от клана.

Он сошел с пути Охотника, не желая возвращаться. Теперь его существование превратилось в затянувшуюся казнь. Он знал: если ад существует, то он не под землей, а здесь, в его груди, среди вечной геенны памяти. Он сумел защитить сотни чужих людей… но оказался бессилен перед собственной женой.

Каждый день Вальтер винил себя. За то, что отпустил её руку. За те мгновения тишины. За то, что не успел. Если бы тогда он просто встал и пошел за ней – она бы сейчас напевала что-то у очага, а не была бы горстью пепла.

Каждую ночь он звал её. Он шептал в темноту, кусая губы:

«Болезнь вины пожирает меня изнутри, и ранам моим нет числа. Приди, Камелия… Приди и утоли эту боль, ведь никто не касался моей души так, как ты».

И она приходила.

Всегда тихая, прозрачная, с теми же бездонными голубыми глазами, в которых не было упрека – только печаль. Сердце Вальтера рвалось на части при виде этого призрака. Он не смел протянуть к ней руку, не смел даже дышать в её сторону, боясь, что его оскверненное касание развеет её светлую тень.

Каждое такое сновидение было для него судом. Каждая ночь – напоминанием о том, что искупление невозможно. Его жизнь стала тяжелым, грубо сколоченным крестом, который он был обязан нести до последнего хрипа.

Шмыгнув носом и вытерев рот рукавом грязной рубахи, Хейл с силой поставил пустую кружку на стол.

– Повтори, – хрипло бросил он. – И не жалей этого кислого пойла.

Трактирщица, завидев пустые ладони Охотника, вспыхнула:

– Деньги, Хейл! Я тебе не боярыня, чтоб в долг наливать. Нет монет – проваливай!

Снова пошарившись в дырявых карманах и нащупав лишь пустоту, Вальтер тяжело, со свистом вздохнул. Покачнувшись, он поднялся на ноги; гнилые доски пола под ним словно ожили, пытаясь сбросить его массивное, отяжелевшее тело.

Шатаясь, он вышел в центр зала и запрокинув голову, выкрикнул в потолок:

– Кто пойдет со мной в грязь?!

Зал взорвался хохотом. Крестьяне переглядывались, толкали друг друга локтями, кто-то брезгливо сплюнул. Язык Хейла заплетался, в глазах блуждал сумрак, а ноги, когда-то крепко стоявшие на земле Трансильвании, теперь едва держали его.

Но Вальтер не унимался:

– Эй вы, свиньи! Трусливые крысы! Оглохли?! Кто здесь еще мужчина?!

– Да врежьте ему уже кто-нибудь, чтоб заткнулся! – выкрикнул кто-то из угла, и новый приступ смеха прокатился по рядам.

Один из мужиков с руками, поросшими густыми черными волосами, лениво поднялся из-за стола. На его лице играла жестокая, сытая усмешка.

– Ну что ж… Пойдем в грязь, Охотник. Раз уж ты так соскучился по родному хлеву.

Вальтер моргнул, будто смысл слов доходил до него сквозь толщу воды, неловко развернулся и направился к выходу. Толпа, почуяв кровь и зрелище, гудящим потоком хлынула следом. Всем не терпелось увидеть, как великий Хейл захлебнется в жиже.

Зловоние ударило в лицо у самого порога. Грязь, перемешанная с навозом и гнилой соломой, жадно чмокнула под ногами. В воздухе висела тягучая, удушливая вонь скотного двора. Крестьяне растянулись полукольцом вокруг свинарника, как на ярмарочном представлении.

Когда Вальтер уверенно стоял на своих двоих, драться с ним выходили лишь смельчаки, ибо все помнили его былую мощь. Но в дни, когда легенда пахла перегаром, избивать его было для толпы извращенной забавой. Ставки сделали быстро – и в этот раз никто не поставил на Хейла.

Противник шагнул вперед. Короткий, тяжелый удар в челюсть – и Вальтер мгновенно потерял опору. Мир перевернулся. С громким хлюпаньем он рухнул в черную жижу. Навоз и склизкая трава облепили его лицо, забиваясь в рот и нос.

Толпа зашлась в ликующем хохоте.

Охотник дернулся, пытаясь подняться. Раз – ладони скользнули по слизи. Два – колени подогнулись, возвращая его в грязь. Он замер, тяжело и хрипло дыша. Оставив тщетные попытки, он просто остался лежать в нечистотах, глядя в равнодушное, мутное небо.

– Глядите на него! Вот он, великий Хейл! – выкрикнул противник, победно возвышаясь над поверженным воином. – Наш доблестный защитник! Теперь он там, где ему и место – среди дерьма!

Больше ударов не последовало. Крестьяне начали расходиться, теряя интерес к неподвижному телу. А Вальтер лежал и чувствовал, как холодная грязь вытягивает из него остатки тепла. Мысли его были пусты. Он не ощущал зловония, облепившего кожу, не чувствовал, как едкая жижа жжет глаза.

Когда он наконец на четвереньках, хрипя и захлебываясь, выполз из грязи на твердую землю, силы окончательно оставили его. Он рухнул и холод осенней почвы коснулся спины, пробираясь под мокрую одежду. Мужчина закрыл глаза. Он надеялся провалиться в сон, в единственное убежище, где его ждал призрак Камелии, как вдруг:

– Вальтер?

Голос был тихим, надтреснутым, полным неуверенности.

– Вальтер… неужели это ты?

Послышался неровный шаг. Тяжелый деревянный костыль глухо стукнул о камни. Незнакомец склонился над Хейлом. Человек всматривался в это грязное, избитое существо так, словно разум отказывался принять увиденное.

– Дружище… Господи, что же с тобой сделали?..

Это был Габриэль.

Человек, который когда-то шел за Вальтером в самое пекло. Сослуживец, который беспрекословно выполнял приказы, доверяя Хейлу больше, чем себе. Именно его руки – тогда еще сильные и надежные – вырвали Вальтера из ревущего пламени после той роковой схватки с вампиром.

В памяти Охотника Габриэль остался атлантом: широкоплечий, с крепкими, мозолистыми ладонями и глазами цвета молодой листвы, в которых горел фанатичный огонь долга.

Теперь же перед ним стоял надломленный старик в теле мужчины. Сила испарилась, плечи осели, а движения стали осторожными и болезненными. От прежнего воина остались лишь те самые зеленые глаза – но теперь вместо огня в них было только тихое сострадание.

Когда Хейл бросил клан, именно на Габриэля легла непосильная ноша лидерства. Но удержать братство ему не удалось. Охотники, не видя в нем той ярости и силы, что вела Вальтера, начали уходить. Вера рассыпалась, и некогда великий орден просто перестал существовать.

Габриэль уехал в Валахию. Там он купил домик, завел хозяйство и нашел женщину, что пришлась ему по душе. Казалось, он обрел покой. Но последние полгода в Валахии были неспокойными.

Все началось с исчезновения скота. Сначала у соседей, а потом беда добралась и до его двора. Овцы, свиньи, кролики пропадали один за другим. Остались лишь две пугливые коровы и три овцы.

Несколько ночей подряд мужчина сидел в стойле. Сжимая арбалет, он прислушивался к каждому шороху, надеясь встретить вора. Но тот был не просто хитер. Он был разумен. Он не приходил, словно знал, что его ждут.

И стоило Габриэлю, измученному бессонными ночами, уступить усталости и вернуться в дом, как вокруг стойла начинали скользить тени. А утром мужчина вновь недосчитывался одной овцы.

Лес, куда они отправились на поиски вора, был мертвым. Ветви сплетались в колючий свод, не пропуская свет, а запах гнили был таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом.

Однако вместо хитрого вора на них вылетело само безумие.

Голодный волк, чья шкура висела клочьями, с яростью набросился на Габриэля. Клыки с хрустом вошли в плоть, дробя кость левой ноги. Он бился в грязи, чувствуя, как боль вспыхивает ослепляющим огнём, как тело перестаёт ему подчиняться.

И лишь ценой собственных усилий мужчины сумели отбить товарища у свирепого хищника. Волка закололи, но ногу спасти не удалось.

Пропажа скота не прекратилась.

Однажды утром Габриэль, опираясь на костыли, вышел из дома и замер. Во дворе, на холодной, промёрзшей земле, лежали бездыханные тела коров, со стеклянными глазами.

Он подошёл ближе и увидел на шее одной из них две маленькие, почти аккуратные ранки.

Укус.

Дыхание перехватило. Мир вокруг словно сжался и потемнел. Такие следы Габриэль уже видел прежде – десять лет назад, в Трансильвании.

И тогда он понял: в Валахию пришла не просто беда.

Пришла смерть.

Сомнений не осталось. За гибелью скота стоял вампир. В тот же день мужчина собрался в путь. Он направился в Биертэн – на поиски Вальтера. Только он однажды смог остановить подобную тварь, только его рука тогда сумела положить конец кошмару, обрушившемуся на румынские земли.

Но то, каким он увидел своего товарища – своего некогда командира, – заставило тусклую надежду смениться на жалость.

– Вальтер… ты слышишь меня? Это я. Габриэль, – старый сослуживец тряхнул Хейла за плечо.

Охотник слабо мотнул головой, вырываясь из липкого марева. Взгляд его, мутный и тяжелый, наконец сфокусировался на калеке.

– Вставай… – Габриэль, кряхтя от боли, подхватил его под мышку, помогая принять вертикальное положение. – Я приехал за тобой.

– Что с твоей ногой? – хрипло выговорил Вальтер, игнорируя призыв. Его голос звучал так, будто он долго жевал пепел.

– Волк, – коротко отрезал мужчина, усаживая друга на кривую скамью у стены трактира.

– Хах… – выдавил из себя подобие смеха Охотник. – Чудовищ убивал, а с плешивым псом не сладил. Клан великих героев… Один – обрубок, другой – кусок дерьма в навозной куче.

– Вальтер, послушай меня! – Габриэль вцепился в его плечи, и в его зеленых глазах, затянутых пленкой страха, промелькнула старая решимость. – В Валахии творится неладное. Тьма вернулась…

– МНЕ ЧТО С ТОГО?! – вдруг взревел Хейл, срываясь на крик и отталкивая руки друга. Его лицо исказилось в гримасе ярости. – Пусть Валахия сгорит! Пусть вся Трансильвания захлебнется кровью! Я больше не Охотник! Я – никто! Оставь меня гнить там, где я лежу!

Габриэль замолчал на мгновение, его грудь тяжело вздымалась под ветхой рубахой, словно он собирал остатки мужества для последнего штурма.

– Вампиры вернулись на наши земли, Вальтер, – заговорил он снова. – Пока они убивают скот, но я уверен – скоро они придут и в наши дома.

– Мне нет до этого дела, – сурово отчеканил Охотник. Голос его был сухим, как треск старой кости. – Если ты проделал такой путь только ради этого – убирайся. Валахия далеко, а я слишком пьян для сказок.

Мужчина поднялся и, не оглядываясь, побрел к трактиру. Грязь на его ногах уже подсыхала, превращаясь в серую корку. Габриэль, стиснув зубы, похромал следом.

– Люди говорят, что по ночам в замке на краю большого утёса зажигаются огни! – закричал он в широкую, сгорбленную спину друга. – Говорят, Дракула поселился там, на границе! Они пришли не просто ради охоты, Вальтер! Они хотят сделать нас своими рабами!

Хейл не замедлил шага. Каждый выкрик Габриэля был для него лишь шумом ветра.

– Ты уже сражался с ними! Ты знаешь их повадки! Ты единственный…

– Мне не за что воевать, Габриэль! – Вальтер резко развернулся, и его глаза, темные и пустые, сверкнули в свете трактира. – Мне плевать, сдохну ли я сегодня в канаве или завтра меня найдут с перекушенным горлом. Мне плевать на этот народ и на то, кто из них захлебнется кровью, а кто – дешевой брагой.

Он шагнул ближе к калеке, и прошептал:

– Я потерял всё. И никому. Ничего. Не должен.

– Ты должен Камелии…

Это имя вонзилось Вальтеру в грудь, словно зазубренная стрела, смоченная в яде. Мужчина пошатнулся, его лицо пошло белыми пятнами, а рука непроизвольно дернулась к поясу, где раньше висел меч.